Всегда один

Опять монотонный шум бункера. Работа генератора, звук переливания воды по трубам, трещание постоянно включённых лампочек, гул вечно вращающихся вентиляторов системы очистки воздуха уже давным-давно стали постоянным звуком в ушах, однако это не значит, что Лололошка к нему привык. Когда на протяжении часов, дней, киафов, карасов — единицы времени не имеют значения — слышишь только этот чёртов шум да завывающий на улице ветер, все это начинает сдавливать голову со всех сторон, вызывая постоянную боль и звон в ушах, сводить с ума, являя слуховые — и не только — галлюцинации в виде чьих-то внезапных шагов или знакомого голоса. Одиночество становится постоянным спутником — и уже неважно где. Можно сидеть здесь, в бункере, где даже чёртовой крысы не пробежит, а Смотрящий, будто замораживающий все вокруг, окажется очередной галлюцинацией, плодом воспаленного воображения; можно бесцельно бродить по городу, случайно задевать вазу или стул и вдруг надеятся на что-то — Лололошка сам не понимает на что в этой безлюдной пустоши — и тут же разочаровываться; можно попробовать рвануть со всех ног куда глаза глядят — куда-то далеко-далеко вперёд, может, даже получится выбраться из города, но затем задохнуться ядовитым воздухом где нибудь на окраине. Может, так и стоит сделать. Лололошка уже смирился. Выхода нет — и все, что он может, это повторять одно и то же раз за разом, теряя рассудок от невозможности поговорить хоть с кем-то, от однообразных дней — ночей? Лололошка отдал бы все, чтобы хоть на пару минут оказаться где и когда угодно только не в одиночестве. Он готов побеседовать о бредовых идеях с Лоренсом, готов выслушать все подготовленные Эбардо козни для всех на свете миров, готов даже поговорить о церкви с Отцом — готов на что угодно. Но он просто сидит — наполовину уже лежит — за металлическим, грубо сделанным столом и пялится вперёд. Защитный костюм валяется где-то в стороне на полу - а смысл его заряжать? У самой стенки лежит одинокий мандарин, правда лист его уже свернулся в трубочку, а кожура начала подсыхать. Как ему вообще удалось вырастить мандариновое дерево — Лололошка и сам не понимает. Оно распустило в один из долгих, рутинных дней свой единственный цветок и дала плод, потратив на это последние свои ресурсы — а дальше совсем зачахло. Похоже, это был его максимум — и такой же совсем скоро наступит у Лололошки. Он уже начал подсыхать, гнить изнутри, отдавая последние силы на базовые вещи вроде поесть, попить и обработать случайно полученную рану. Лололошка уже трясущийся от постоянной усталости, напряжения и тревоги рукой рисует на фрукте кривую улыбку, а затем берет неаккуратно перекрашенные в оранжевый очки — краситель, как оказалось, сделать было очень даже несложно, но это и неважно — и нацепливает их на потрепаную мандаринку, в очередной раз вспоминая напарника, который всегда бы помог, подсказал, что делать — однако какой смысл это что-то делать? Лололошка ложится на свою левую руку, а правую так и оставляет вытянутой. С новой силой нахлынивает невыносимая тоска и осознание, что никто и ничто уже не поможет. Он прочищает горло, проглатывая неприятный ком и пытаясь пародиравать голос уже, кажется, давнего друга. — Приветствую достопочтегная публика… С вами… Снова я… — он судорожно беспомощно выдыхает - уже невыносимо слышать свой собственный хриплый голос, только его, и с каждым словом становясь все тише, Лололошка замолкает вовсе. Он отпускает очки, и те с еле слышимым стуком падают на стол, опускает голову, вытирая мокрые глаза о белую толстовку, а второй закрывается сверху, будто прячась от реальности. — Джон… — Лололошка мямлит куда-то в рукав, может, все ещё надеясь, что кто-то настоящий, кто-то реальный каким-то образом найдёт его и спасёт. Почему ему вдруг стало так плохо? Он и раньше жил один, мог неделями ни с кем и словом не обмолвится. Так отчего же в груди, в голове, появилось сьедающее заживо чувство, от которого нельзя убежать никуда — здесь просто некуда. Когда его судьба повернула не в ту сторону? Когда он сбился с дороги там, во Временной Пустоши? Или все случилось намного раньше, просто было не очевидным? С чего он вдруг побежал в противоположную сторону? А ведь Джон кричал, пытался его остановить. Однако уже ничего не имеет смысла. Все неважно. Он останется здесь, все так же один. Всегда один.