это не о любви, а для любви песня

      От Тэхёна пахнет переспелой вишней с терпкими нотками; педантично собранной и закупоренной в дубовые бочки. Ароматной и выдержанной, но Тэхёну выдержки не хватает. Он приносит с собой прохладный ветер с улицы, который проскальзывает по полу, неприятно цепляя оголенные щиколотки того, кто не готов этой ночью прерывать свой сладкий сон ради очередной помехи — ради очередного безмозглого, слишком громкого, слишком..       Тэхён не спрашивает разрешения, в нем наглости процент превышает всякий дозволенный минимум и как не пытайся с этим справиться — попытки до смешного тщетны. Он такой, какой есть — искренний в своей оголтелой жадности, в своих желаниях и чувствах. Кожаная куртка летит на пол, не добираясь до своей цели — кресла, что стоит в самом углу чужой комнаты, но Тэхён не замечает этого вовсе. Опирается коленями о край постели и тянет дрожащими от морозного зноя пальцами за край одеяла, совершенно не беспокоясь о том, насколько это бесцеремонно.       Сокджин просыпается, как только скрипит входная дверь — не хотел бы, на самом деле, он чертовски раздражен подобными выходками макнэ, но тот слишком шумный. Он следит за ним взглядом из под полуопущенных ресниц и дышит тяжело и размеренно, стараясь сохранять напускное спокойствие. Тэхён его раздражение чует за милю, но всякий инстинкт самосохранения у того напрочь отбит — напротив даже, красная лампочка разгорается сильнее, желая в очередной раз проверить чужие нервы на прочность.        Ким Тэхён наглухо отбитый.       Ким Сокджин, кажется, не лучше.        Терпкий аромат, смешанный с прохладой шумного города, врезается в сознание слишком стремительно — затишье беспокойной ночи нарушено, уступая место урагану, — и Сокджин шумно втягивает носом воздух, как только на его бедра бесцеремонно обрушивается тяжесть чужого тела. Пальцы резко вонзаются в кожу, впиваясь ногтями в грубую ткань брюк и остатки марева сна рассеиваются в темных зрачках. Тэхён улыбается — нагло, самодовольно, — упиваясь своим преимуществом; сжимает ногами крепче, наваливается сверху, склоняясь над бледной шеей и прислоняется к ней губами, обдавая горячим дыханием.        Губы сменяют зубы, потому что иначе быть не может и всё происходит настолько быстро, что Сокджин невольно даёт ему фору. А после приподнимается, поравнявшись с нарушителем ночного спокойствия и скользит тонкими пальцами по затылку, пропуская меж них алые локоны — такие, черт возьми, мягкие, что желание провести по ним в незатейливой ласке едва не берет вверх, — и резко сжимает, оттягивая от себя как непослушного щенка, что посмел действовать без команды.       Тэхён смеётся — на шумном выдохе, хрипло, пьяно и смотрит глаза в глаза с откровенным вызовом, чувствуя как острие лезвия, на котором он выплясывает свои танцы, с опаской трещит.        — Ты что себе позволяешь, Ким Тэхён? — голос старшего обманчиво ровный и твердый, и страх, зарождающийся внутри грудной клетки, подает первые сигналы.  Который тот, разумеется, игнорирует.        — То же, что и всегда. Или мне следовало сперва поздороваться, хён? — губы тянутся в усмешке, а взгляд беззастенчиво скользит по лицу, оставляя после себя липкие, жгучие следы — нотки жаренной карамели в темных зрачках, подчеркнутых прозрачной дымкой, — Ты такой красивый.       Плевать он хотел на приветствия. Тэхён тянется вперед, сокращая расстояние меж их губами и смотрит смотрит смотрит, а у Сокджина перед глазами плывет от его взгляда. Под пальцами едва ли не трескаются чужие патлы и он всё таки позволяет — ослабляет хватку и наблюдает за тем, что макнэ удумает дальше. Выражение его лица нечитаемо, но они слишком хорошо друг друга знают, что бы это стало помехой и Тэхён ведёт подушечками прохладных пальцев по коже, невесомо прикасаясь губами к чужим губам.       Его дерзость пьянит, пробирается острыми иглами под кожу, вспарывая ее в самых уязвимых местах и в такой же степени раздражает. Их извечная игра за право вести: Сокджин отбирает контроль так же просто, как игрушку у нерадивого младшего и надавливает пальцами на затылок, впиваясь губами в губы. Не секунды промедления; он утягивает его в развязанный, грубый поцелуй, не позволяя себя укусить — кусает первым, срывая с чужих губ сдавленный вздох, вынуждая его ерзать в нетерпении, вынуждая его поддаться, на какое-то мгновение руша браваду собственным оголтелым спокойствием и твердостью.        Тэхён сжимает пальцы на тонкой шее, жмурит глаза и улыбается, не разрывая их на двоих разыгранную партию; рыпается, стараясь перехватить иницитиву, слово это не поцелуй — поле сражения; всё таки кусает, оттягивая нежную кожу и вновь утягивает его в поцелуй.        И приторно сладкий вишневый вкус вытесняет оставшиеся крупицы рассудка, утягивая их двоих в водоворот очередного акта спектакля, которому нет конца.