Tommy is a Gift

Никто не знал, когда именно родился Томми. Согласно документам, он просто появился на свет. В какой-то момент младенчества его привезли в приют, где Фил нашёл и усыновил его, но никто из персонала не мог точно определить, когда и как он там появился. Некоторые утверждали, что его однажды нашли в одной из пустующих колыбелей, задались вопросом, почему их не предупредили о появлении новичка, вздохнули и приготовили еду для очередного пустого рта. Некоторые говорили, что видели, как его оставили у двери в тюке с тряпками при сильном ветре. Было уже поздно, они нашли время подготовить его документы только несколько недель спустя, когда он уже стал одним из многих безымянных лиц в приюте. По правде говоря, они все были слишком заняты, чтобы помнить. Когда на тебе сотня брошенных детей, невозможно уделить каждому из них достаточно внимания, чтобы мысленно запомнить все детали их хрупкого прошлого. Даже видящие прошлое не могли определить точную дату его рождения. Когда мужчина положил руки на голову ребенка, он обнаружил ничего. У Томми не было ничего, что могло бы связать его с памятью этого мира. Это было необычно, но не невозможно. Иногда дары просто блокировали друг друга. Все предполагали, что пятый день рождения Томми откроет какую-то блокирующую разум способность, и просто продолжали свой день. Поэтому, когда пришло время сделать его законным членом общества, ему дали случайную дату рождения, 9 апреля, и имя из объявления в утренней газете. Так началось законное существование Томми Доу. Это могло создать проблемы, когда придёт время получить его дар, но это было не то, с чем они не сталкивались раньше. Дети с неизвестными днями рождения останутся неизвестными только до полуночи первого дня своего пятого года, а затем они засияют, как маяк, когда будут одарены своими способностями, и тайна будет решена. Томми усыновили, когда ему было около восьми месяцев. Фил некоторое время до того дня чувствовал, что его семья не была полной. Это было похоже на зуд в затылке, когда он укладывал Техно и Уилбура в постель и останавливался, выключая свет и думая, что забыл кого-то. Фантомный третий ребенок оставлял пробел на каждой семейной фотографии, а гостевая комната в конце коридора ощущалась тяжелой от какой-то необъяснимой пустоты. Это было пространство, которое необходимо было заполнить. Поэтому, когда он отправился в приют, в его мозгу что-то щёлкнуло. Томми не делал ничего необычного, и Фил не планировал усыновлять такого маленького ребенка, но в тот момент, когда его глаза встретились с этими круглыми васильковыми глазами, в груди у него словно что-то дёрнулось. Этот ребёнок отправился домой вместе с ним. Отсутствие известной даты рождения стало для него шоком, когда его проинформировали об этом во время подписания договора об усыновлении, но добрая медсестра, отвечающая за детей, с радостью объяснила ему то, что она уже говорила многим другим: — Когда его маяк загорится, его невозможно будет не заметить. Поэтому, закончив со всеми проверками биографических данных и оформлением документов, Фил затащил дешёвое арендованное детское кресло на заднее сиденье своей машины, надежно пристегнул Томми и оставил двух своих восьмилетних детей охать и ахать над своим новым братом, пока они ехали заменять всю гостевую мебель на детскую кроватку и кресло. По мере того, как дни превращались в месяцы, Фил был удивлен, увидев, что Техно, его угрюмый маленький сын, быстрее всех приспособился к новому члену семьи. Он стоял перед высоким стульчиком Томми за столом и ловил каждый кусочек летающего обеда, прежде чем тот касался земли, спокойно объясняя, как его дар позволял ему видеть, куда Томми собирался их бросить за секунды до этого. Техно разговаривал с Томми, как будто они были товарищами по оружию, обсуждающими стратегии боя за круглым столом. — Как он научится говорить, если мы только гу-гу и га-га говорим ему? — фыркнул однажды Техно, когда Уилбур заметил, что ребёнок такими темпами не будет знать, что значит «привет», не говоря уже об именах греческих героев, истории о которых рассказывал Техно. Уилбур был немного более насторожен по отношению к младенцу (так он называл Томми первые пару месяцев — Младенец). Он делал несколько попыток поговорить с Томми, когда они с Техно возвращались днём со школы днем, но они обычно заканчивались тем, что он закатывал глаза и уходил, бормоча что-то о том, как его пугает детский взгляд. У Томми была некая склонность к пристальному смотрению. Он не часто плакал, потому что Фил обычно мог сказать, чего он хотел, по тому, как малыш просто поворачивался и смотрел на любую игрушку или источник еды, который был вне его досягаемости, пока кто-нибудь не приносил это ему. Уилбура это пугало, но Техно нравилось, как Томми пристально смотрел на него, когда они разговаривали, как будто тот действительно слушал. Фил начал серьезно беспокоиться об отношениях Уилбура и Томми, когда на протяжении четырёх месяцев Уилбур не проводил в одной комнате с Томми больше нескольких минут, за исключением приёма пищи. Но потом, однажды ночью, когда Томми разбудил Фила своим плачем, он, шатаясь, побрёл в его комнату и увидел, что Уилбур был уже там и, используя свой дар, прогонял ночные кошмары Томми песней. На следующее утро за завтраком Уилбур спел песенку о ребёнке-астронавте, и Томми взвизгнул от восторга, когда вокруг его головы появилось маленькое облачко звезд. Полупрозрачные ракеты кружились по кухне, и Томми провёл утро, ползая за ними и разражаясь взрывами смеха, когда они растворялись клубами дыма в его руках. Шли месяцы, и Томми научился говорить. Несмотря на все поддразнивания Уилбура, Фил задавался вопросом, не являлись ли часы, которые Техно провёл, болтая с ребенком, причиной красноречия Томми. Уилбур клялся, что первыми словами Томми, было «Я хочу сока», когда они однажды остались на кухне вдвоём. Первые слова, которые услышал Фил, были «Папа, смотри!» Техно утверждал, что они с Томми глубокой ночью разработали детальный план по отмене правительства, и что Томми умудрился выговорить слово «антидезистестментарианство». Фил доверял рассказам своих сыновей, но в глубине души он цеплялся за первое слово «папа» с тем же трепетным волнением, что и в первый день, когда он его услышал. Независимо от того, какими были первые слова Томми, все они согласились, что он начал болтать однажды и больше не останавливался. Томми мог говорить обо всём и вся, как подробно, так и не очень, и казалось, что он никогда не уставал от этого. Он был как карманный рассказчик о всём окружающем его мире, провозглашающий свое мнение по любой ситуации, которая встречалась ему на пути, и его семья была в восторге от каждого восхитительно озадачивающего оборота речи. — Может твой дар будет схож с даром Уилбура, — рассмеялся Фил однажды на заднем дворе. Дети бегали по лужайке, пытаясь поймать светлячков в банки. У Техно было больше всего, так как он мог предсказывать их движения, а у Томми был только тот, который случайно залетел в его банку, пока он держал её и объяснял, что насекомые, вероятно, завидовали звёздам. — Почему? — спросил Уилбур посреди песни. Он пытался вызвать фантомные руки, которые могли бы летать вокруг и ловить для него светлячков, но даже с дополнительными конечностями его дар не мог запрограммировать их на большее знание схем полета насекомых, чем то немногое, что уже было у него в мозгу. — Подумай об этом, — предложил Фил, — со всей его любовью к разговорам, я бы удивился, если бы в свой пятый день рождения он проснулся без способности воздвигать гигантские башни одним словом! Все рассмеялись, кроме Томми, который скривил свое трёхлетнее лицо в растерянности: — Вы говорите о моём даре? — Да, малыш, — улыбнулся Фил, — просто строю догадки о том, чем это может быть… Неважно, что это будет, я уверен, что оно будет замечательным. Он всегда старался не завышать или не занижать ожидания Томми от того дня. Уилбур и Техно были недавно одарены, когда он их усыновил, поэтому его не было рядом в ту ночь, когда они получили способности, но он знал, что это всегда вызывало огромное количество эмоций. Техно подвергался издевательствам в своём предыдущем доме за то, что был немного коротышкой, и его воспитывали, ожидая дара, который только подтвердил бы его воображаемую слабость. Когда Техно понял, что ему дали… Способность уклоняться от ударов своих обидчиков до того, как они наносили удар… Мир словно развернулся под ним, развернулся океан возможностей. Уилбур не особо рассказывал о своей жизни до Фила, но когда он это делал, создавалось впечатление, что мир не очень-то ценил его дар. Он сказал, что люди ожидали, что он сможет бегать со скоростью звука с его и без того длинными ногами, или, может быть, научится контролировать разум с помощью своих песен, как сирена. Когда они узнали, что всё, что он мог делать, это вызывать полуфизические призраки цветного дыма, они были совсем не в восторге. Фил упорно трудился, чтобы показать им, как использовать свои дары в полной мере, и чтобы они не чувствовали себя более или менее особенными из-за них. Они всё ещё были людьми, а людей следовало беречь, независимо от того, чем вселенная одарила их на пятый день рождения. Важны сами люди, а не их способности. — Это глупо, — сказал Томми, выводя Фила из своих мыслей, — я и есть дар. Его лицо было абсолютно серьёзным. Фил улыбнулся так широко, что у него заболели щёки. — Правильно, — искренне сказал он, — ты есть и всегда будешь даром. Будучи удовлетворенным, Томми кивнул и вернулся к своей речи о светлячках и звёздах, а Фил внутренне вздохнул с облегчением. Томми будет воспитан так, чтобы не основывать самооценку на своём даре. Это была прекрасная мысль. С приближением конца четвертого года Томми их дом наэлектризовался от предвкушения. Каждое утро перед школой Техно и Уилбур врывались в комнату отца и спрашивали, был ли свет. Каждое утро Фил качал головой и говорил им не торопиться. Поскольку они не знали точной даты рождения Томми, Фил вёл тщательные записи всех этапов жизни Томми, используя их для оценки его возраста в месяцах. Оттуда он сузил окно даты его пятого дня рождения до пары недель весной, и по мере его приближения он прикрепил светочувствительный листок бумаги к стене у Томми, прямо над его кроватью. Каждое утро он проверял, отреагировал ли он на то, как тело Томми озарилось, словно вспышка… Как это делали все пятилетние дети в полночь своего дня рождения. Это был знак того, что их души расширялись, освобождая место для уникального дара, созданного самой вселенной. На пятый день рождения Фила родители не спали с ним до тех пор, пока часы не пробили полночь, и его гостиная не озарилась ослепительным светом. Когда он померк, у Фила осталась пара светящихся белых крыльев, которые он мог вызвать одной лишь мыслью. Они были большими и неуклюжими, когда впервые появились, но Фил научился прятать их, когда не использовал. В конце концов он вырос достаточно и иногда выпускал их, чтобы они таскались по полу дома. Томми был единственным, кто не был взволнован из-за своего дара. Каждый раз, когда Уилбур или Техно спрашивали его мысли о том, какой дар ему достанется, Томми пожимал плечами и говорил: — Мне не нужен никакой дар. Сначала Фил беспокоился, что, возможно, он был слишком настойчив в своих напоминаниях, что не дары определяют человека. Как бы он ни хотел, чтобы его сыновья черпали свою самооценку из других вещей, он также осознавал, что дары назывались дарами не просто так. Они были созданы вселенной вручную, созданы специально для каждого человека в мире. Никто не остался без ничего или в нужде, даже самые слабые дары можно было превратить в инструменты, которые идеально подходили этому человеку. Одна из самых близких школьных подруг Уилбура, Ники, просто получила дар веселья. Когда она улыбалась, её щеки светились слабым розовым светом, и любой, кто находился достаточно близко, чтобы увидеть это, ощущал запах свежеиспеченного печенья и чувствовал себя так, будто его закутали в тёплые одеяла на следующие несколько часов. Другие дары были более очевидны, например, как у так называемого соперника Техно, Дрима, который мог бегать и прыгать на любые расстояния, не уставая. Это работало только при активации, поэтому он всё ещё мог честно участвовать в школьных гонках, но Техно пытался победить его в паркуре на детской площадке, и это его бесконечно раздражало. Томми упорно отказывался участвовать в каком-либо гипотетическом разговоре о своём даре. Он всегда настаивал, что он был и так достаточно одарен, и что было бы «противоречиво» приписывать ему какую-либо особую способность. Возможно, он просто не совсем понимал всю эту концепцию. Возможно, он понимал её намного глубже, чем любой другой четырёхлетний ребёнок, которого Фил когда-либо встречал. Когда Фил днём забирал Томми из детского сада, он угрюмо рычал и скрещивал руки, насмехаясь над тем, что все его друзья были слишком «зациклены» на своих будущих дарах, чтобы играть с ним в солдатики. В один из таких дней Фил подъехал к тротуару детского сада и увидел, что небо над обычным местом игр детей было затянуто тёмными помехами. С колотящимся в груди сердцем Фил выскочил из машины, даже не потрудившись вынуть ключи из замка зажигания. Дети в возрасте Томми теряли контроль над своими способностями время от времени, поэтому в большинстве начальных школ и детских садов работали люди с дарами, сводящими другие нет. Если огромное облако тьмы всё ещё находилось там в это время суток, произошло что-то ужасное, раз даже взрослые не смогли его остановить. — Томми! — выкрикнул Фил, распахивая окрашенную в пастельные тона калитку на небольшом участке лужайки, где дети обычно бегали и играли, ожидая, когда их заберут родители. Подойдя ближе, Фил заметил, что статическое облако, казалось, громко вибрировало, грохочущий гул, похожий на жужжание роя насекомых, раздражал его уши. Он спустился по мощёной лестнице, ведущей на лужайку, затем повернул за угол и врезался прямо в чью-то спину. Человек, он узнал в нём другого родителя, чьё имя начиналось на букву «Д», обернулся, на её лице отразилась странная смесь эмоций. — Извините… А что вообще происходит? — отчаянно спросил Фил. Вокруг лужайки стояла небольшая толпа родителей, загораживая ему обзор. Выражение лица женщины исказилось в растерянной улыбке. — Я… Ну, если честно, я сама не понимаю! — сказала она с натянутым смехом, почти перекрикивая жужжащий шум. Она немного отодвинулась в сторону, и Фил втиснулся в освободившееся пространство, обыскивая глазами лужайку в поисках сына. Фил нашёл его немедленно. Томми активно бегал кругами вокруг мальчика с мягкими каштановыми волосами, маниакально хихикая и размахивая кулаками. Фил едва мог расслышать обычный пронзительный смех его ребёнка за гулом того шума. Под тенью нескольких деревьев на краю лужайки остальная часть группы Томми сбилась в кучу, уставившись на сцену со смесью ужаса и благоговения. Когда Томми поймал взгляд Фила, он просиял и указал на мальчика с каштановыми волосами, стоявшего в центре помех. — Па! — прокричал Томми, — пап, смотри! Таббо управляет пчёлами! — он повернулся к другу и завизжал от восторга, прокричав что-то неслышное на расстоянии Фила, и оставив того гадать, правильно ли он расслышал первую часть. Новоиспеченный одаренный мальчик покраснел и рассмеялся, затем поднял руку к облаку. Сразу же головокружительные частицы сплотились, медленно превращаясь в шар. Затем шар расширился в более квадратную форму, и очень медленно они закружились в форме… Среднего пальца. Томми взвизгнул от восторга, упав на спину, когда кашель сотрясал его тело от силы его смеха. Мальчик, управляющий роем, покраснел сильнее, затем опустил руку. Облако рассеялось, разлетаясь аккуратными маленькими линиями в разных направлениях, пока насекомые не исчезли полностью. Тишина была ошеломляющей… Её прерывали лишь громкие смешки Томми. — Это… Это что-то, — сказал один из родителей справа от Фила, и чары развеялись. Плечи взрослых тут же расслабились, и они все бросились к группе детей под деревьями, спрашивая, всё ли с ними в порядке. Фил последовал за ними медленнее, он расслабился… От чего-то. Это была какая-то форма шока, но он не мог точно определить эмоцию. Томми встретил его на полпути, подпрыгивая и таща мальчика за собой. — Пап! У Таббо самый крутой в мире дар… Ты видел, Он контролирует мозги пчёл! Таббо, ты невероятен… Папа, ты видел? Пчёлы создали птицу для нас! — Томми восхищенно бормотал, остановившись лишь раз, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем продолжить свою речь. Фил получше рассмотрел мальчика, Таббо, который улыбался так же широко, как и Томми. Поперёк его переносицы проходила полоска желтых и черных полосок, как пластырь, доходившая до самых уголков глаз. Через плечо Фил увидел два тонких крыла насекомого, которые взволнованно подёргивались и трепетали при каждом слове Томми. — Это довольно уникальный дар, Таббо… Согласен? — Фил наконец смог прервать Томми, еле отрывая взгляд от крыльев мальчика. — Ага, сегодня мой день рождения, — прощебетал Таббо, — учитель сказал я могу показать его Томми после школы. — С днём рождения! — поздравил Фил, — я уверен, теперь цветы в нашем городке намного счастливее, благодаря тебе. Таббо просиял: — Спасибо! Я тоже так думаю! Когда Филу наконец удалось оторвать Томми от его фанатских излияний о своём друге и пристегнуть его к автокреслу, веки ребёнка уже закрывались от усталости. — Похоже у тебя сегодня был насыщенный день, — усмехнулся Фил. Ему нужно было заправить машину перед возвращением домой… Всё это время, проведённое с включённым двигателем, почти полностью опустошило бак. — Это было безумно круто, так круто, — удовлетворённо вздохнул Томми, — я знал, что дар Таббо будет сильным. Он такой крутой. — Сильным?.. — повторил Фил, взглянув на лицо Томми в зеркало заднего вида. Малыш смотрел на него с той же интенсивностью, с какой он всегда делал, когда был полон решимости сделать что-то. — Да, в его душе было так много свободного места, и он умный и милый, так что он должен стать кем-то особенным. Именно поэтому он мой лучший друг! — настаивал Томми. Фил не совсем понимал, что на это отвечать. — Может быть, ты хочешь пригласить его в гости как-нибудь, — вместо ответа предложил он. Томми выкрикнул неразборчивое согласие. — Хорошо, завтра на занятиях, скажи ему попросить родителей подождать немного, на случай если я приду позже них. Я представлюсь и что-нибудь организую, — рассмеялся Фил. Забыв об усталости, Томми провёл остаток поездки, рассуждая о всех приключениях, которые они организуют во время встречи. Две недели спустя Фил и родители Таббо организовали систему совместных поездок, чтобы мальчики могли поочередно оставаться друг у друга после занятий каждый день, кроме среды. Это было проще, чем сталкиваться друг с другом почти каждый день, когда Томми и Таббо толкали своих взрослых и умоляли о игре после ещё одной и ещё одной. Две недели спустя всё ещё не было ни намёка на дар Томми. Фил стоял в комнате Томми, хмурясь на светочувствительную бумажку, когда паранойя начала кружиться в его животе. Он был аккуратен, высчитывая время, но было слишком много неизвестных переменных. Дети развивались с разной скоростью, он знал это из тысяч книг по воспитанию, которые он проштудировал в дни, предшествовавшие усыновлению Томми. А что, если Томми был старше, чем они думали? Это означало бы, что они могли пропустить его пятый день рождения, и Томми мог бегать с каким-то дремлющим даром, к которому у Фила не было бы времени подготовиться. А если бы расчеты Фила были слишком преждевременными, то Фил мог бы зачислить его в детский сад на год раньше, чем следовало, и тогда бы, когда Томми пошёл в школу, он бы не был таким же умственно зрелым, как его сверстники, и он бы отстал в занятиях, и его самооценка бы резко упала, потому что он бы не смог так хорошо справиться с тестами, и тогда бы он даже потерял мотивацию пытаться, и это стало бы началом целого ряда проблем с психическим здоровьем и… Фил сделал глубокий вдох. Нет, его вычисления были верны. Томми был в порядке. У них ещё неделя до окончания примерного дня рождения Томми, Филу не следовало так волноваться. К тому же, завтра был день, указанный в текущем свидетельстве о рождении Томми, и они собирались отпраздновать его так же, как и каждый год. Если бы это случилось сегодня вечером в его текущий день рождения, вселенная была бы мила, это бы сэкономило Филу кучу бумажной работы. Фил вздохнул и вышел из комнаты. На следующее утро светочувствительная бумажка всё ещё была без следов. Но Уилбур достал свою гитару и спел любимую песню Томми об астронавтах, а стол для завтрака был украшен ярко-красной скатертью и вазой с розами, которые Фил срезал в саду тем утром. Он оставил шипы, поскольку Томми всегда настаивал на том, что важно (и офигенно) оставлять природу с её оружием. Пока Уилбур пел, ваза с цветами поднималась в чернильное облако призванных звезд над их головами, не сдерживаемая земным притяжением. Когда Уилбуру исполнилось десять, он узнал, что его дар усиливался музыкальными инструментами. Он практиковался в использовании гитары для манипуляции физическим миром вокруг своих дымчатых миражей, и сердце Фила наполнялось радостью каждый раз, когда случался новый прорыв. Томми смеялся и танцевал по комнате под музыку Уилбура, а когда песня заканчивалась, рука Техно уже была протянута, ловя каждую каплю плавающей воды и каждую из роз, аккуратно опуская их в вазу, прежде чем они достигали стола. Фил отвёз Томми в детский сад, а Уилбур и Техно вовремя сели на автобус в школу. Когда Фил вернулся в свой домашний офис, он устроился перед компьютером и постарался не волноваться. Когда солнце превратилось в пузатый фонарь за западным лесом, родители Таббо отвезли Томми домой, перед этим забрав мальчиков на пару часов, пока Фил, Уилбур и Техно заканчивали упаковывать последние из подарков для Томми. — Я дома! — прокричал Томми, закрывая за собой входную дверь. — Сюда, — ответил Техно из гостиной. Фил отложил ноутбук и улыбнулся Томми, когда тот выскочил из-за угла. Его глаза загорелись, когда он увидел небольшую стопку упакованных вещей на журнальном столике. Он вскарабкался на большое кресло у камина, гордо усевшись на отведенное для именинника место, украшенное блестящими лентами, и ухмыльнулся. — Народ, смотрите что Таббо подарил мне! — воскликнул Томми, торопливо вытаскивая из-под рубашки серебряную цепочку. Небольшая подвеска из темного металла закружилась мягким фиолетовым светом на конце ожерелья, — его отец — заклинатель координат, видите? Это компас!» Глаза Фила расширились, когда Томми нажал на кнопку сбоку кулона, и тот распахнулся, обнажив дрожащую красную стрелку. Люди с дарами зачаровывающего типа могли вплести определённые характеристики в обычные предметы, давая владельцам этих предметов небольшой кусочек силы. Фил встречал заклинателей пламени, которые могли наделять кастрюли способностью мгновенно вскипятить воду, и заклинателей шипов, которые создавали специальные сундуки, которые наносили вред любому, кто пытался их открыть, если только он не использовал специальный ключ. — Заклинатель координат? — озадаченно спросил Уилбур, приподняв тёмную бровь, глядя на компас. — Ага, он может создавать карты и прочую хуйню. Стрелка всегда указывает на Таббо, у него есть такой же, так что мы теперь связаны! — объяснил Томми, немного повысив громкость голоса, чтобы не слышать встревоженного замечания Фила, услышавшего его ругательство. — Я думаю, Томми пытается заменить нас, Уилбур, — проворчал Техно с улыбкой, — когда-нибудь мы проснёмся бездомными, а Таббо будет назван новым братом Томми. — Ооо, Фил, мы можем это сделать? — спросил Томми с надеждой, пряча маленький компас назад под рубашку. — Мне придётся спросить родителей Таббо, — ответил Фил, пожав плечами. Техно и Уилбур возмущённо зашипели, повернувшись к Филу с одинаковым выражением предательства на лице, и он расхохотался: — Ладно, ладно, я же пошутил… Давайте дадим Томми открыть подарки, а потом поужинаем. — И торт? — спросил Томми, наклонив голову. — И торт, — пообещал Фил, — вот этот, открой его первым, он от меня. Один за другим они передавали Томми его подарки, и он рвал бумагу с дикой силой, не вмещаемой в его крошечное тело. Фил стоял за диваном с камерой в руке, щёлкая каждый раз, когда глаза Томми загорались, и он узнавал, что было внутри. Фил подарил ему набор колонок для случаев, когда он хотел включить музыку в своей комнате, и красочный пластиковый пистолет, стреляющий зачарованными пенопластовыми пулями, которые перезаряжались, когда магазин опустевал. Он получил пару пушистых тапочек в форме львов от Техно, у которого был такой же набор тапочек в виде свиней, которые Томми всегда пытался украсть. Уилбур подарил ему диски, на которых были записаны все любимые песни Томми, а также несколько песен Уилбура, которые он записал в джазовой студии в школе. Томми щедро благодарил их после каждого подарка, его энтузиазм не угасал. Он хотел начать играть со всеми ними сразу, но Фил убедил его отложить подарки в сторону, пока они не поедят. Они собрались вокруг кухонного стола, и Фил вытащил домашние пиццы из духовки, где они хранились в тепле, и все смеялись, пока Уилбур пересказывал историю о том, как Томми однажды подрался с птенцом. Когда ужин подходил к концу, Фил выключил свет и принес богато украшенный торт, который Уилбур и Ники помогли ему испечь, когда вернулись из школы, с пятью блестящими свечками, воткнутыми вокруг сахарных завитков в форме изящных языков пламени. Ники пришлось научить их готовить их, и хотя Фил опасался позволять тринадцатилетнему ребёнку обращаться с расплавленным сахаром, её торт получился намного красивее, чем неуклюжие попытки Фила и Уилбура. — Загадай желание! — сказал Фил, как и каждый год. — Это опасно, — ответил Томми, как и каждый год. Он всегда отказывался объяснять, чем вызывал усмешку, по крайне мере у Техно. Потом Томми задул свечи, а Фил подал каждому по кусочку, удостоверившись, что каждому удастся попробовать одну из конфет в форме пламени. — Теперь, я, наконец-то, того же возраста, что и Таббо, и я выиграю его в армрестлинге, — объявил Томми со ртом полным торта. — Пока нет, — заметил Уилбур, — мы всё ещё не знаем твою настоящую дату рождения. — Ну, я знаю, — отрезал Томми, нахмурившись, — он сегодня. — Мы празднуем его сегодня, но это просто то, что написано у тебя в документах. Ты ещё не получил дар, — медленно пояснил Техно. — Не говори так, я не дебил, — прорычал Томми, хотя его улыбка выдавала, что он на самом деле не злился, — я точно знаю, что это мой настоящий день рождения. Мне не нужен дар, я и есть дар. — Да, конечно, — усмехнулся Уилбур, закатив глаза, — ты достаточно крут сам по себе, а не исходя из твоих способностей, бла-бла-бла. Но ты все равно не узнаешь точно, когда у тебя настоящий день рождения, пока не получишь дар. Томми прищурился: — Я думаю, я знаю больше о моём собственном дне рождения, чем ты, уёбок. — Я надеюсь, в школе ты так не выражаешься, — вздохнул Фил, глядя в свой торт. Возможно, ему следовало быть более внимательным в контроле словарного запаса, который Уилбур и Техно использовали рядом с их маленьким попугаем. — О, правда? Тогда откуда ты знаешь, что он сегодня? Ты помнишь как родился? — парировал Техно, игнорируя Фила. — Нет, — признался Томми, — но правила на меня не распространяются. Я просто знаю. Уилбур открыл рот, чтобы возразить, но Фил поднял руку, остановив разговор прежде, чем он перерос в настоящий спор: — Ладно, хватит об этом. Кто-нибудь хочет ещё торта? Все три из них подняли руки. Позже той ночью, когда Фил уложил Томми в постель и поправил листок у изголовья кровати, он поймал взгляд Томми, смотрящего на него теми же самыми жёсткими голубыми глазами. Рот Томми был сжат в тонкую линию, а его руки беспокойно теребили край одеяла. — Всё в порядке? — нежно спросил Фил. Томми потряс головой. — Что не так? — Фил положил руку на лоб Томми, проверяя температуру, но ребёнок поймал её и крепко сжал его указательный палец и мизинец в каждой ладони. — Я имею в виду, ранее, — прошептал Томми, — сегодня мой настоящий день рождения. Фил медленно выдохнул через нос. Затем он встал на колени у кровати Томми так, чтобы их глаза были на одном уровне, и взял руки Томми в свои. — Ох, Томми, я знаю, это сложно не иметь определённой даты, как другие люди, но именно поэтому ты такой особенный. И если ты действительно хочешь, чтобы сегодня был твой день рождения, мы всё равно сможем праздновать его сегодня каждый год, ничего не изменится… — Ты не слушаешь меня, — прервал Томми. Его глаза сверлили Фила, как лазер в синем лунном свете, — в конце сегодняшнего вечера мой пятый день рождения наступит и пройдет. Это правда. Я всё время пытался сказать тебе это, но ты не слушаешь. Не в первый раз Томми оставил Фила в растерянности. Тишина повисла в воздухе ещё на несколько мгновений, затем взгляд Томми метнулся в сторону. Он глубже зарылся в подушки и закрыл глаза. — Я… Хорошо, Томми. Я люблю тебя, — сказал в итоге Томми. Он поцеловал волосы Томми и затем поднялся на ноги, бросив неуверенный взгляд на крошечный сверток одеял, прежде чем направиться к двери, — спокойной ночи. Когда он вышел в коридор и закрыл за собой дверь, Томми ответил фразой, которая потом много лет подряд звучала в голове Фила. — Спокойной ночи, папа. Люблю тебя, тоже. А эта бумажка никогда не расскажет тебе ничего.

***

Они держали листок ещё год. Утром своего шестого дня рождения Томми снял его и принёс Филу с кривой улыбкой и объявлением, что у него есть постер фильма от Таббо, который он хотел бы повесить на его месте. Фил кивнул в оцепенении и наблюдал, как Томми скомкал бумажку в шарик и бросил в мусорное ведро, как всегда беспечно. Они пытались отвезти его к нескольким врачам, когда прошло два месяца с предполагаемого пятого дня рождения Томми, а признаков его дара всё ещё не появлялось, но каждый из них оказывался в полном тупике. Было невозможно остаться без дара. Никто в истории не проживал пятый день рождения без предательского света. Фил снова и снова менял бумагу, проверяя её в слепящем свете фонарика, чтобы убедиться, что она не выгорела на солнце, хотя она была специально разработана так, чтобы улавливать свет только от получения дара и ни от чего другого. Через неделю после его шестого дня рождения Фил отвел Томми к специалисту, чей дар позволял ей копировать дар любого, к кому она прикасалась, пока она прикасалась к нему. Если это был ребенок младше пяти лет, она могла делать небольшие предсказания относительно того, каким может быть дар, основываясь на своих предыдущих знаниях о том, как большинство типов дара проявлялись в теле, и, таким образом они отражались в ней. Некоторые люди, впервые ставшие родителями, находили утешение в том, что знали, чего ожидать, даже если её предсказания не всегда были точны. Вселенная работала таинственным образом и говорила на языке, которого никто не понимал, но она всегда могла получить представление о том, что за «что-то» было там. Даже если она неправильно переводила, она всё равно узнавала, что это. Она всё объяснила и продемонстрировала, прижав два пальца к руке Фила. — Ох, я вижу, — сказала она с улыбкой, и на её спине появилась пара крыльев, идентичных крыльям Фила. Когда она убрала руку, крылья растаяли, словно искры от фейерверка. Томми спрятался за ногами Фила, всё время сверля его гневным взглядом. — Ладно, малыш, давай узнаем, какой дар у тебя будет. Когда у тебя день рождения? — спросила она, приседая, чтобы не смотреть на Томми сверху. — Девятого апреля, — кисло сказал Томми. Брови специалиста поднялись до линии роста её волос, и она взглянула на Фила, который беспомощно пожал плечами. — Это то, на чём он настаивает, но на самом деле мы этого не знаем. Его свидетельство о рождении было не совсем верным, — объяснил Фил. — Хм, — она постучала пальцем по подбородку, затем подняла очки немного выше, чтобы лучше разглядеть Томми, который только ещё больше спрятался за ногами Фила, — так ты хочешь, чтобы я посмотрела, получил ли он свой дар? На вид ему около пяти с половиной, но внешность может быть обманчива. Есть вероятность, что предполагаемая дата его рождения была сильно позже. — Да, именно, — Фил сказал с облегчённым вздохом, — Томми, подойди, возьми её руку. — Не хочу, — прорычал Томми. — Томми, — устало сказал Фил, — я знаю, что ты настроен решительно, но если ты позволишь этой милой леди быстренько взглянуть, мне и твоим братьям станет намного легче. Пожалуйста? Томми издал раздражённый стон и медленно выглянул из-за спины Фила, держа руки приклеенными к бокам. Специалист выжидающе протянула руку, и после нескольких секунд раздумий Томми наконец протянул руку и добровольно предложил её ей, обратив свой сердитый взгляд на Фила через плечо. Прохладная рука специалиста сомкнулась на маленькой ручке Томми, и Фил затаил дыхание. Её лицо было открытым, пустым… Но прошло несколько секунд, и на её лице появилось замешательство. Она моргнула несколько раз, затем полностью закрыла глаза, сосредоточившись на том, что говорил ей дар. Затем, через несколько секунд, она открыла глаза и повернулась к Филу, на её лице отразился шок. Фил почувствовал, как его последние надежды рухнули. — Это… Невозможно, — прошептала она, — даже если бы его дар был блокировкой чужих способностей, я бы почувствовала, что он блокирует. Мой дар не наткнулся ни на какие преграды. Он не наткнулся ни на что. — Тогда, что он значит? — спросил Фил, уже зная ответ. — Ничего нет, — сказала она приглушённым голосом, — это просто… ничего. Томми отдёрнул ладонь и скрестил руки. Когда они вышли из кабинета специалиста, Томми посмотрел на смирившиеся выражение лица Фила и повторил его. Его голубые глаза наполнились слезами. — Я и есть дар, — пробормотал Томми. Потом громче: — Я — дар. Почему этого недостаточно? Шаги Фила замерли, блестящие туфли заскользили по асфальту парковки. Он остановился и посмотрел на Томми, чьи плечи дрожали от едва сдерживаемых рыданий. Фил издал душераздирающий звук и заключил Томми в объятия, крепко прижимая его к груди, как он делал это, когда Томми был ещё младенцем, слабым и крошечным. Томми всхлипнул и вцепился в рубашку Фила, и он понял, что нарушил одно из первых обещаний, которое дал как отец. Он заставил Томми почувствовать, что качество его дара… Его отсутствие… Ценнее самого Томми. Фил провёл остаток дня, извиняясь и прижимая Томми к себе. Они сидели на диване в гостиной и смотрели добрые мультики, и всякий раз, когда наступала тишина, Фил целовал Томми в волосы и шептал: — Ты — дар. Ты — дар. Ты — дар. С годами семья начала понимать, что Томми не просто вёл себя мило каждый раз, когда говорил свою коронную фразу «Я — дар.», с трёх лет Томми пытался сказать им абсолютную правду. Томми был даром. Когда Уилбуру было четырнадцать, он сломал запястье, упав с лестницы в школе. Врачи наложили на него толстый гипс, и один из них использовал свой дар, чтобы ускорить процесс заживления, но поскольку травма не была серьёзной, они не могли рисковать и тратить силы на его полное исцеление. Уилбур не был согласен, это было ужасно, если он не мог играть на своей гитаре, он собирался просто упасть и умереть. Несмотря на свои заявления об обратном, Уилбур не умер, но провёл много дней, заперевшись в своей комнате и грустя. Томми, которому тогда было семь лет, постучал в дверь Уилбура на третий день его добровольного одиночного заключения. Он зашёл сам, не дожидаясь разрешения Уилбура. Уилбур свернулся на боку, бездумно листая ленту, повернувшись спиной к двери. Когда он услышал, как Томми открыл дверь, он оглянулся через плечо и мрачно нахмурился. — Я не голоден, — проворчал он. — Ещё не время ужина, — пожал плечами Томми, — я просто хотел поговорить с тобой. — Ну, я не хочу с тобой разговаривать, так что уходи, — проворчал Уилбур, а затем снова вернулся к телефону, надеясь прогнать младшего брата прежде, чем Томми попытался уговорить его спуститься вниз и провести время с семьёй. Вместо того, чтобы уйти, Томми закрыл за собой дверь и подошёл к кровати, молча ожидая. Однако в эту игру могли играть двое, и Уилбур был полон решимости не говорить первым. Томми не потребовалось много времени, чтобы вздохнуть и плюхнуться на край матраса. В отражении экрана телефона он мог видеть странную, грустную улыбку на лице Томми. — Я бы хотел, чтобы ты мог чувствовать то же, что и я, — наконец сказал Томми. Это не было тем, что Уилбур ожидал услышать. — Ты о чём? — спросил он, нахмурившись, и наконец повернулся, чтобы посмотреть прямо Томми в глаза. Томми пожал плечами: — Ты не поймёшь. — Да? — усмехнулся Уилбур. Он выключил телефон и подтянулся, чтобы сесть, его тяжелый гипс волочился по серым простыням. Этот звук просто раздражал его, и он бросил на свою травмированную руку уничтожающий взгляд, — почему я не пойму? — Потому что я — это я, а ты — ты. Только человек с даром эмпатии может понимать чувства других людей, — вздохнул Томми. — Мгм, — Уилбур закатил глаза и подтянул колени к груди, — это всё, что ты пришёл сюда сказать? Что тебе грустно, что я не эмпат? — Нет, — Томми покачал головой, не поддаваясь насмешкам, — на самом деле я просто хотел зайти сюда и спросить, почему ты так расстроен из-за этого. — Ты идиот? — прорычал Уилбур, — у меня, блядь, сломана рука. Я не могу играть на гитаре, не могу ничего нормально держать, я даже не могу удобно лежать с этим огромным куском марли, который тянет меня вниз! — он поднял гипс и ударил им по коленям для пущей убедительности, — и это пиздец как больно. — Но это не будет здесь вечно, — отметил Томми, — ты сможешь делать все эти вещи, как только оно заживёт, и прямо сейчас ты точно знаешь, что это заживёт. Ты сейчас уже выздоравливаешь, пока мы говорим. — Да, но сейчас это нихуя не работает, — прорычал Уилбур, — я ещё не выздоровел. — Так ты сейчас расстроен, — кивнул Томми, — я понимаю. Уилбур только хмыкнул в знак одобрения, глядя в открытое окно на голубое небо. — Ну, ты должен помнить, насколько ты особенный, — прощебетал Томми. Его ноги слегка покачивались на краю кровати. — Откуда это взялось? — фыркнул Уилбур. — Оттуда же, откуда и всегда, — загадочно ответил Томми, — вроде как вернёмся к тому, что я говорил ранее, о том, что ты чувствуешь то же, что и я. Я, может, и не эмпат, но я чувствую, что ты необыкновенный. Я всегда чувствовал. Со сломанной рукой или нет, ты всё равно мой необыкновенный старший брат. — Как скажешь, — пробормотал Уилбур, его щёки горели. Томми иногда мог быть таким стрёмным. — Я серьёзно, — сказал уверенно Томми, — ты особенный, и ты исцелишься. Потом он спрыгнул с кровати, оставив Уилбура недоверчиво смотреть на его удаляющуюся блондинистую голову. — Люблю тебя, скоро увидимся, — бросил Томми через плечо, когда подошёл к двери. Меньше чем через час Уилбур присоединился к ним за столом на своём первом семейном ужине за три дня с тех пор, как он сломал руку, и он выглядел лишь немного хмурым.

***

Когда Томми было девять, а Техно шестнадцать, Техно провалил свой первый серьёзный экзамен. Он был готов к оценке, он ждал её с тех пор, как впервые сел перед тестом и почувствовал, как его концентрация растворяется в луже на полу. За пятнадцать минут до конца он сделал всё, что мог, и заполнил остаток бланка ответов сплошной линией с ответом «С». Он старался не допустить, чтобы это затронуло его. Его дар позволял ему предсказывать движения вокруг него, но он не мог предсказать, когда мозг Техно соберётся и бросит его на короткий отпуск в Город Отвлечений. Он никак не мог подготовиться к этому, так что не было смысла ныть по этому поводу. Но всё же, когда он получил тест обратно, покрытый аккуратными красными штрихами и тремя большими вопросительными знаками, написанными вверху рядом с буквой «D», Техно почувствовал, как его сердце ушло в пятки. Всю поездку домой на автобусе он смотрел на эти вопросительные знаки, ненавидя их всем своим существом. Он тоже не знал. Он не знал, почему он такой, или почему ему нужно было сражаться, царапаться и прорываться сквозь школьный день, чтобы просто идти вровень с самыми обычными сверстниками. Это было просто то, что с ним случилось, и это было хуёво. Не было никакой светлой стороны, это было просто хуёво. Томми стоял на крыльце, когда Техно вернулся домой. Его руки были скрещены, а в глазах плясала нечитаемая эмоция. — Эй, Томми, — проворчал Техно, засовывая проваленный тест в карман куртки. — Ты расстроен, — без предисловий сказал Томми, заставив Техно споткнуться. — Не, — пожал плечами Техно. Отрицай, отрицай, отрицай! — просто устал. Что ты тут делаешь? — Ты устал, но ты и расстроен. Это из-за школы? — спросил Томми, уклоняясь от вопроса Техно. — Я… Что? Угу, наверное. Из школы позвонили или что? Сказали допросить меня сразу, как приду домой? — глаза Техно сузились. — Я просто пытаюсь тебя подбодрить, — сказал Томми, снова избегая вопроса, — я знаю, что ты устал, поэтому я скажу это быстро: ты можешь делать что угодно. Я знаю, ты можешь подумать, что твои собственные мысли иногда мешают этому, но проводка твоего мозга не меняет того факта, что ты способен на всё, что захочешь. Если бы ты хотел бегать так же быстро, как Дрим, ты мог бы найти способ сделать это. Если бы ты хотел сдать все тесты, ты мог бы найти способ сделать это. Тебе, возможно, пришлось бы предпринять некоторые дополнительные шаги, чтобы достичь этого, но суть в том, что ты бы в итоге достиг этого. Я чувствую это. Техно уставился с пустым лицом и отвисшей челюстью на своего младшего брата, который смотрел на него с такой решимостью, что он сам был почти уверен. Словно реагируя на мысли Техно, Томми наклонил голову, крепче скрестив руки на груди. — Тебе не обязательно верить мне на слово, просто… Просто помни об этом, — с этими словами Томми развернулся и зашёл внутрь, оставив Техно стоять в одиночестве на крыльце с растерянно-хмурым лицом. Техно смог пересдать тест пару недель спустя, после того как Фил выслушал объяснения Техно и отвёл его к врачу, который задал ему всевозможные вопросы о его сосредоточенности и организованности и ещё о десятке других вещей. В тот день он вышел из кабинета с диагнозом, рецептом и списком условий, которые школа будет предоставлять ему с этого момента. Конечно, он получил заслуженную оценку «А+».

***

Когда Томми было шестнадцать, в научной лаборатории случился пожар. Один из учеников оставил включённой плиту на последнем уроке, и по чистой случайности ветерок из открытого окна выбил несколько свободных булавок из плаката с периодической таблицей. Плакат приземлился на плоский квадрат раскалённого металла, загорелся, и тот же самый предыдущий ветерок принёс кислород в огонь, распространившийся и начавший покрывать стены. Пламя охватило каждый дюйм легковоспламеняющегося гипсокартона, разъедая комнату, пока она не превратилась в ад. Дверь в кладовую для классных принадлежностей была закрыта, а двое учеников внутри были слишком поглощены поисками запасных лакмусовых бумажек («Клянусь своим чёрным как смоль пятым днем ​​рождения, Таббо, мёд кислый… Чт?.. Я знаю, какой он на вкус!»), чтобы заметить пламя, пока весь воздух не был полностью забит дымом. Они выбежали из складского помещения и обнаружили, что все возможные пути эвакуации уже охвачены жгучим жёлтым и оранжевым пламенем. К тому времени, как пожарные узнали о происшествии, оно стало настолько масштабным, что спасти любого человека, оказавшегося внутри, было уже невозможно. Огонь удалось потушить до того, как он полностью охватил соседние классы, а среди почерневших останков пожарные обнаружили двух учеников, свернувшихся рядом на земле. Один из них был с ног до головы покрыт кровью и ожогами. Другой остался совершенно невредим. Одного унесли на носилках. Другой остался, бледный, сжимающий на плечах серебристое одеяло для шока, даже не кашляющий от вдыхания дыма. Именно в таком состоянии родители нашли Таббо: его ноги свисали с заднего сиденья припаркованной машины скорой помощи, а озадаченный фельдшер в очередной раз спросил, уверен ли он, что ему не нужно сделать пару вдохов из кислородной маски. Когда его спрашивали, что случилось, Таббо говорил одно и то же полиции, пожарным, врачам скорой помощи и своим родителям: — Я не знаю как, но Томми спас меня.

***

Томми пришёл в сознание на второй день пребывания в больнице. Всё его тело было обмотано бинтами, а рот был подключен к аппарату, который вдыхал и выдыхал воздух за него, его лёгкие не могли справиться с этой работой самостоятельно. Медсестра проверила его жизненные показатели, затем проверила их ещё раз, прежде чем отключить его от аппарата. Каким-то чудом его легкие уже начали выздоравливать. Через пару часов он смог сесть и отреагировать на отчаянные крики облегчения от своей семьи. — Томми! — Фил протянул руку, словно хотел заключить сына в крепкие объятия, но на коже Томми не осталось ни единого дюйма, который бы не был покрыт ожогами или волдырями. — Эй, пап, — прохрипел Томми, — ты не знаешь, как там Таббо? — Он… Он идеально здоров, Томми, — нежно сказал Фил, — Что там случилось? — Таббо сказал, что ты спас его… Как? Он даже не получил никаких повреждений лёгких от дыма, — спросил Техно. Его голос был хриплым, а глаза опухшими, — что ты сделал? — Ты можешь ответить на это позже, — прервал его Уилбур, — ты, должно быть, устал. Томми кивнул, немного оцепенев. — Мы так рады, что с тобой всё в порядке, — сказал Фил, голос надломился на нескольких словах. Техно и Уилбур энергично кивнули. — Я скоро поправлюсь, — тихо сказал Томми. Уилбур скомкал в кулаке ткань больничного одеяла Томми. Техно опустил голову. Жизнь Томми никогда не могла стать прежней. Врачи сказали, что у него, скорее всего, были бы необратимые повреждения легких, а на его теле не было бы достаточно неповрежденной кожи для пересадки. Его кожа была бы грубой и покрытой шрамами до самой смерти. Он бы вылечился, но никогда не смог бы стать прежним. Сознание Томми становилось всё более непостоянным с течением дней. Один из членов его семьи всегда оставался рядом с ним, дежуря, когда кому-то нужно было идти на работу или в университет. Уилбур и Техно жили в нескольких городах оттуда в общих апартаментах, но они были полны решимости оставаться рядом, живя в доме своего детства, пока Томми бы не захотел, чтобы они уехали. Хотя им казалось, что мир вокруг них рушился, жизнь за пределами семьи продолжала течь своим чередом. Иногда Томми просыпался с таким же энтузиазмом в своём хриплом голосе, как и всегда. Иногда, у него хватало сил только на улыбку. Врачи сказали, что это была плата за то, что его тело сшивало себя заново. Чем больше бы он отдыхал, тем быстрее он бы поправился. Конечно, это не означало, что, когда медсестры меняли повязки Томми на восьмой день его пребывания в больнице, они ожидали увидеть неповрежденную кожу. За исключением нескольких мест на спине, кожа Томми каким-то образом вернулась назад во времени. Она всё ещё была красной и горячей на ощупь, но волдыри и кровь регрессировали до невинных маленьких пятен солнечных ожогов. Они заменили сильное обезболивающие на базовый алоэ под повязки. В конце концов, они вообще перестали его бинтовать. Его лёгкие также выздоравливали с поразительной скоростью. Врачи сказали, что органы были почти полностью мертвы, когда его впервые привезли. Теперь он дышал чуть более чем с хрипом, и это тоже уже проходило. Когда спина Томми, которая больше всего пострадала от ожогов, зажила до обычной пузырчатой ​​кожи, его выписали из больницы с горстью аптечных лекарств и бутылочкой алоэ вера. Ему даже не понадобился ингалятор. Когда его семья спрашивала снова и снова: — Что происходит? Что случилось? Как Таббо выжил? Как ты выжил? Томми дал им простой ответ: — Что сказать? Я — дар. Он отказался вдаваться в подробности до того дня, пока его не выписали из больницы. Когда врач ушёл за лекарствами после осмотра, Томми повернулся к ним троим и пообещал рассказать им всю историю, как только они вернутся домой. Они ехали обратно домой в тревожном молчании, и каждый раз, когда машина поворачивала так, что в окно Томми проникало солнце, Техно поднимал своё широкое красное пальто, чтобы образовать тень. На самом деле это не было нужно, но мысль была оценена по достоинству. Они расположились в гостиной, Томми устроился в большом кресле. Фил принёс стакан ледяной воды, и Томми сделал несколько глотков, прежде чем поставить его на подставку на журнальном столике. — Ну, — сказал Томми с небольшим смешком, — я полагаю, вы все ждёте объяснений. — Можно и так сказать, — Техно сказал, пока Фил пробормотал: «Не торопись». Томми опять рассмеялся, потом потряс головой. — Ладно. Ну… В общем, я — дар. Я знаю, что вы все устали от этой фразы… Не смотри на меня так, Уилбур, я объясню, — Томми скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула, закатив глаза, — я знаю, что вы все устали от этой фразы. Проблема в том, что… Ну, нет лучших слов для описания этого. Это не то, что можно объяснить, но я постараюсь изо всех сил. — Не знаю, хорошо ли вы помните мой пятый день рождения, но в тот день ты, Техно, спросил, помню ли я, как родился. Я сказал, что не помню, но правила на меня не распространяются. Это была правда. Я не помню, как родился, потому что я не рождался. — Я не совсем… Человек. Ну, я человек, но не такой, как вы. Причина, по которой у меня нет дара, в том, что я и есть дар. Или, скорее, я энергия, вся обращённая в человеческую форму. Даже когда я был младенцем, я знал больше, чем мне полагалось. Я также знал, что нет способа объяснить это вам, потому что это как-то невозможно. — Иногда, когда я пытаюсь двигаться, я чувствую, что плыву. В других случаях это похоже на попытку проплыть по песку. Я дышу, и мир дышит вместе со мной. Мир реагирует на меня, а не наоборот. И я знаю, что это ничего не значит для вас, но это просто правда. Я не говорю на языке вселенной, я и есть этот язык. — И я не пытаюсь сказать, что я какой-то… Какой-то бог или что-то в этом роде, потому что я определенно, определенно не он. Я просто… Существую. И часть этого… «Существования», или как вы хотите это называть, заключается в том, что я могу чувствовать мир вокруг себя. Я отчётливо осознаю каждое изменение температуры и каждую клеточку в каждой травинке газона. — Вместе с этим осознанием приходит осознание того, что всё происходит по какой-то причине. Летом становится жарко, чтобы зимой стало холодно, и ночью становится темно, чтобы днём ​​стало светло. Во всём есть равновесие. Вещи происходят, вещи живут и вещи умирают. — Но то, что я всё это знаю, не значит, что мне это должно нравиться. Если бы я действительно захотел, я мог бы сделать так, чтобы всегда был закат, а погода всегда была тёплой. Я мог бы сделать всех на земле бессмертными или мог бы убить их в одно мгновение. Но это нарушило бы равновесие. Я не должен влиять на вселенную, я просто должен знать об этом. — Когда начался пожар, и я понял, что не смогу вытащить нас, не изменив что-то, я запаниковал. Я видел, как тушу огонь, и чтобы восстановить равновесие, в тысяче миль отсюда начинается странный оползень. Я видел, как сношу стену, но она приземляется на клочок травы, что создает таинственную чуму, которая никогда не должна была существовать, пока миру не пришлось восстанавливаться. Я не знал, что делать. — Потому что как бы я и ни звучал как некая мудрая старая сила природы, которая видит людей как… Как игрушки или что-то в этом роде… Я не знаю… Я всё ещё Томми. И мой лучший друг собирался погибнуть в огне, который я знал, что могу остановить, но должен был выбрать не делать этого. — Но потом меня осенило, что если я смогу спасти Таббо, приняв все последствия баланса на себя? Таким образом, ничто в остальном мире не пострадает, и Таббо выживет. Я смогу позволить огню гореть, как он и должен был, и смогу принять боль смерти дважды. — Что я и сделал. Я держал Таббо так крепко, как только мог, и сосредоточился на том, чтобы дать ему чистый воздух для дыхания и оттолкнуть пламя от его тела. Вместо этого я направил его на себя и ждал. Вот почему Таббо выбрался невредимым, в то время как я был так сильно ранен. Я держал всё это. — Затем, в больнице, вселенная поняла, что мне не пора умирать, тем более, что мне пришлось бы умереть дважды… Один раз за себя, один раз за Таббо. Тяжесть этой смерти могла бы вызвать разрыв настолько сильный, что он мог бы быть катастрофическим. Поэтому я сосредоточился на том, чтобы не умереть, и исцелил себя до первоначальной формы. — Вот и вся история… Насколько я могу объяснить. И прежде, чем вы рассердитесь и спросите, почему я вам раньше не рассказывал… Я рассказывал, и много раз. Вы просто не слушали. Вот и всё. Томми сделал глоток из своего стакана. Потом, наконец, Фил уткнулся в ладони. — Я знал, что мне стоило прочитать больше книг о родительстве.