Константа

      Губами. Челюсть, шея, ключицы. Ниже. Руки жгут. Спина, живот. Всегда рвано и наспех. Так сладко. Так бережно и нервно. Как может только она. Дышит судорожно и влажно, прямо в кожу. Невесомо и обжигающе. Близко-близко. Как нужно. Как умеет только она. — Нет, — шепот надломленный, дается тяжело, стрянет в горле. — Чего? — Динка отрывается, ошарашено глядя на нее. — Нет, — звучит уже увереннее, но так же ломано. — Не поняла, — родные руки все еще вжимаются в тело, а лицо дергается в нервной непонимающей улыбке. Конечно, Ей не отказывают. — Сколько раз нужно повторить? — убирает руки, силясь не задержаться, не сжать теплые запястья. Лицо напротив пышит жаром, а глаза затягивают чернотой. — Почему? — она хмурить брови, оглядывая Свету серьезным, но каким-то щемяще-детским взглядом.       Говорить тяжело. Не хочется. Но она не отстанет. Это задача Светы: понимать. Интересоваться, но не давить. Отступать, когда нужно и приходить, принимать. Тоже, когда нужно. А задача Диньки… Света не знала, в чем она. Быть ураганом, наверное. Цунами: сносить, рвать и метать. Вырывать с корнем. Выкашивать. И Солнцем: греть, ласкать, возрождать. А потом выжигать. И водой: напитывать, обволакивать, исцелять. А потом топить. Она спрашивает: почему? Именно поэтому. — Ты ушла тогда. После Олимпийского… Опять. Опять ночью. Опять оставила меня в этом ебаном отеле, — не кричалось и даже не упрекалось. Слова выдыхались почти спокойно, но саднили горло и горечью отдавали на языке. — Светка, ты че? — Динка попыталась коснуться своим лбом ее, но Света отвернулась, — Там… ты же знаешь, — серьезнее, — Ты же понимаешь, — смотрит почти умоляюще и в надежде дергает уголками губ. — Да, конечно, — получается так устало, что самой не по себе. — Ну, — большой палец Динки касается челюсти, ласково трет. Света убирает. — Динь… иди, — с нажимом. Потому что знает, что долго не выдержит. Поддастся. Падет. Поверит. Поймет. Опять. А она опять уйдет. — Блять, да почему?! — кричит, а после — носом в шею, — Пожалуйста, — дрожат: голос, Динка. — Динь, нет, — топором. — Почему, — она сглатывает, явно сдерживая слезы, — сейчас? Почему сейчас? — отстраняется, сразу становится холодно, и снова этот взгляд. И Света не смотрит в глаза.       Потому, что никогда, если не сейчас. Потому что надо по живому, пока болит. Пока она не уговорила себя и не простила. Снова. Всегда. Именно поэтому. — Потому что мне уже не 20 лет, — она улыбается нежно, смотря в знакомое до невозможности лицо. Ей уже давно не 20, 35 и даже не 40, а Динке всегда между 15 и вечностью. Поэтому тоже, — Потому что мне есть, что терять. — Всегда было. Но это неважно, никогда. Важны мы: были, есть, будем. Я проебалась. Сто раз, тыщу! Я знаю, — говорит живо, ярко, как пламя. Говорит и горит. И верит, — Я исправлюсь! Я уже! Я очень хорошо себя веду, ты же в курсе? Я… я буду лучше. Я сделаю, как ты хочешь… я…— и снова почти плачет. Почти умоляет. Потому что ни разу до этого не знала Светиных отказов. Потому что чувствует — это конец. — Динь, я не могу. Не выживу после тебя еще раз, — она все же смотрит в зеленые глаза. И видит в них все. И все понимает. И надеется, что Динка тоже увидит, тоже поймет. Но она смотрит будто сквозь, отгораживаемая пеленой слез. — Это из-за нее, да? — взгляд напротив оживает, ошеломленный новой догадкой. — Что? — Из-за этой твоей? Конечно! Ты человек семейный, зачем размениваться на какую-то непутевую бывшую, — глаза подсвечивает огонь обиды, и Света отводит взгляд. — Дин, я… — прерывается, понимая, что бесполезно. Стена. В этот раз от них обеих и в небо.       Воевать сил нет, поэтому проще согласиться. Дело не в Элле, бизнесе, маме или что она еще себе выдумала. И даже не в Динке — она не меняется. Дело в ней, Свете. Она изменилась. Постарела, наверное. Но больше не могла отдавать. Не могла отдать еще больше, потому что годами клала всю себя в ноги своей охотницы. У нее ничего не осталось.       Но разве она поймет? Динка не меняется. Такая тонко чувствующая, но иногда совершено непробиваемая. Огненная и абсолютно ледяная. — Да. Я не хочу снова рушить то, что построила. Жечь мосты, в идиотской надежде, то ты поможешь построить новые, — ни капли лжи, ни слова правды, — Мы… та дверь запаяна уже двадцать лет, пора бы перестать в нее стучаться. Двадцать! Мы порознь в два раза дольше, чем вместе. — Теперь так заговорила, — она отступает, как раненый зверь. По больному. В цель. Бывших снайперов не бывает. — Да. Я все оборвала. Я разрушила. Я. Можешь рассказать в каждом интервью, какая я ужасная. Как снова тебя предала. Тебе ведь так это нравится, да? — хочется многое сказать: как больно было терпеть, сколько сил нужно было, чтобы не ответить, как несправедливо и обидно. Но она замолчала, потому что Динка знала. Глубоко-глубоко внутри себя. Знала, но не могла понять. — Ты, — почти задыхается, кусает губу, — Сурганова… ты хуже, чем все они, — Света делает глубокий вдох, чтобы устоять, чтобы вынести. Набирается смелости, и смотрит на Диану в последний раз. В глаза, а она сквозь. И чувствует, как внутри нее что-то лопается, крошиться, царапает, заставляет все нутро кровить. Взгляд. Уязвленный, обиженный, бесконечно-преданный, но главное — правый.       Взгляд человека, уверенного в своей правоте. Тот же, что двадцать лет назад. Это ударило сильнее, чем она могла подумать. Динка не меняется.       Все её громкие слова, пафосные интервью, что Свете периодически подсовывают знакомые: посмотри, мол, что твоя драгоценная о тебе говорит. Это все не ранило бы так сильно, если бы Динка не верила. Но она верила все эти годы и верит сейчас.       Света закрывает глаза и касается затылком стены. Она так за них боролась, так отчаянно хотела её спасти. Диня тоже, конечно. По-своему. Но сейчас какая-то вселенская усталость рухнула на плечи и давила к земле. Динка не меняется. А у нее больше нет сил понимать, оправдывать и благодарить. Ей эгоистично надоело всегда быть виноватой. Хотелось кричать. О том, что ей тоже больно, что все еще кровит. О том, как она умирала тот проклятый год. И каждый раз, когда Арбенина снова врывалась в её жизнь и снова оставляла. Как умирает сейчас, оставляя её.       Но она переводит взгляд с белого потолка вниз и видит, как Динка почти убегает, срывая со спинки кресла куртку.       Света представила, как сейчас она пронесется по коридору, минует пару лестничных проемов, ворвется в большой мир и раненой волчицей помчится по залам и стадионам, городам, странам и континентам, землей, морем и небом. Побежит, своими крыльями задевая тысячи жизней, вовлекая в свой бег, благословляя и проклиная одновременно. Свете остается надеяться, что на её пути будет встречаться кто-то, кто заставит притормозить и перевести дыхание, сделать пару глотков воды. Не даст ей набрать смертельную скорость.       Ноги ватные и будто срослись с полом. Места поцелуев колят холодом. Глаза застилает пелена: звуки, очертания — едва различимы и совсем неважны. Каждый вздох дается тяжело и больно, как после огромного марафона. Длиною в двадцать лет. Сердце тяжело ухает, вибрируя даже в кончиках пальцев и глухо стучит в ушах. Тук тук тук тук тук. Или это шаги? Уходит или возвращается? Навсегда.