Специфика метода

— Вы, лорд Куруфинвэ, больше похожи на эльда со вкусом, чем на распутника, каким вас описывают, — слышит Атаринкэ у себя над ухом, слова приходят с горячим дыханием делегата Тингола на ухе и части шеи, не скрытой под плотно прилегающей к коже тканью, от ощущения которого по спине под тканью платья побежали мурашки, а кончики пальцев в бархате перчаток похолодели. Лесть. Курво прекрасно знает, что это она, чувствует ее приторный вкус у корня языка и улыбается ему красными губами, накрашенными так совершенно намеренно, как черным подведены и глаза, прищуренные теперь словно бы в довольстве словами. Нет. Это довольство ситуацией. Куруфин прекрасно знает, что именно распутником, нет, даже не так, шлюхой, покупающейся на лесть, его и считают. Однако, он, в конце концов, один из правителей Химлада, пусть решающее слово и звучит обычно не из его, а из уст Тьелкормо. Даже так, надо быть круглым дураком, чтобы не понять, что влияние у него тут есть, а значит, и что обращение с ним как с дешевой проституткой не пройдет. Куруфин не любил дураков, с ними было слишком просто. Он не причислял синда, стоящего к нему слишком близко, чтобы это считалось приличным, к таким из-за того, что он купился на образ, осмелился возжелать его — все попадаются на уловку. Просто с кем-то нужно больше времени. — Менестрели? — он уточняет, не теряя улыбки и не отстраняясь. Они в тени, у края зала, никому бы и не подумалось смотреть в эту сторону, покуда есть вино и песни под светом. — Так вы слышали? — тут же вздымает брови посол, чуть отстраняясь, глядя теперь Куруфину в лицо, — их песни о вас, надо сказать, зачастую похабны. О, да. Эти песни, в которых некий темноволосый князь чуть ли не воплощение разврата, бесстыдное и ненасытное. Наслышаны, как и ворчания Тьелко насчет этого. Он и его недовольство подождут. — Сложно заставить их замолчать, лорд Ангтонд, — с легким смешком отвечает Куруфин, склоняет чуть голову в сторону, отводя взгляд, украшения в его волосах тихо звенят. Он прикусывает губу изнутри, снова смотрит в угловатое лицо синда, говорит тише, вкрадчивее, заставляя прислушиваться к своим словам, — и все же, мне интересно. Все, что они поют, вы находите таким же несоответствующим реальности, как-то, что меня описывают как распутника? Провокация, даже не слишком изощренная, Куруфин знает. Но здесь и не нужно сложнее. Этого оказывается вполне достаточно, чтобы синда осмелел еще более и его ладонь легла на талию Атаринкэ, достаточно мягко. А голос звучит совсем рядом, зеленые глаза смотрят прямо в его с нескрываемым желанием. — Сейчас я вижу, что все в этих песнях — пошлость, недостойная вашего утонченного образа, — говорит Ангтонд, а во рту у Куруфина все слаще и слаще от лести, словно бы в него залили сока переспелого фрукта. Но он не говорит ни слова, только внимательно прислушивается к тому, что говорится низким голосом ему в лицо, — кроме одной детали. В чем они были правы — ваши губы действительно манят. И я хотел бы знать, так ли они сладки, как о них поют. Вот все и пришло к не менее прямой пошлости, чем во всех этих песнях. Рука на талии становится увереннее, двигается на поясницу Куруфина, а его собственные уже ощущаются ледяными, когда он поднимает одну и прижимает палец к губам синда, улыбаясь ему мягко и игриво одновременно. — Не здесь, — почти мурлычет Куруфин, — нас могут видеть. Это не просто отмазка. Их видят, и Куруфин об этом знает. Чувствует взгляд яростным жаром по спине, и знает также, что стоит ему обернуться, он столкнется взглядом с братом. Тьелко единственный знает, куда нужно смотреть, чтобы увидеть Куруфина, когда ему удается ускользнуть от внимания всех и каждого, притом даже не покидая зала. И смотрит он так, словно на Куруфине разрезает его платье, а следом за ним и плоть, кровожадно и недовольно. Он может злиться сколько угодно, решает Курво, подаваясь вперед и коротко целуя синда в щеку. Невесомое касание губ. А после выскальзывает из его рук. — Но позже… Если вы не найдете меня, лорд Ангтонд, то я найду вас. Не сомневайтесь. Хорошего вам вечера. Он знает, что ему смотрят вслед, когда выходит из теней и на ходу обмениваясь любезностями покидает зал, совершенно проигнорировав внимательный взгляд брата на себе. И за закрытыми дверями только наконец слышит, как удары сердца отдаются в ушах. И дело далеко не в этом несчастном синда. Просто недовольство Тьелко никогда не было из тех, с каким легко совладать. Однако, пусть лучше так. Пусть Куруфин потом выслушает какие угодно ругательства и яд, он найдет способ справиться. Всегда найдет, покуда Тьелкормо жив, а Ангтонд слишком увлечен Куруфином, чтобы помнить, что кинжал в его сапоге предназначается Келегорму. Не то, чтобы он сомневался в том, что брат выйдет из схватки живым. Он не сомневался и в том, что шаткий нейтралитет будет нарушен этим конфликтом, пусть и по глупости Дориата. Он может предотвратить это, немного потерпев холодное опустошение от чужих прикосновений и липкого внимания. Не слишком высокая цена, да и давно привычная. *** Куруфин призывает себе в помощь все свои душевные силы, чтобы не дать пощечину Ангтонду, когда он прижимает его к стене арки во внутреннем дворе и целует его. Нельзя. Даже если это действие прервало Курво на полуслове, было наглым и неуважительным. Он не строил иллюзий на этот счет — уважения ждать вовсе не приходилось. рука в кожаной перчатке цепляет его за подбородок, твердо удерживает его голову задранной, камни за спиной сквозь меха укалывают холодом. Или так кажется. Он не может ударить Ангтонда потому, что сам же и дал разрешение тогда, на пиру — он сам это понимает. И платит то, что обещано, прикрывая глаза и кладя руку ему на плечо. Платит за то, что синда обмолвился о том, что устал в Дориате с этим внезапным решением об обновлении снаряжения у приграничных отрядов… Это складывалось в единую картину. Кинжал, прибывший с делегацией — Келегорму, и пока Химлад будет занят скорбью по своему правителю, Дориат воспользуется ситуацией и ударит в бок ослабленному врагу. Нет. Допустить этого нельзя. Однако, знание — то, что выстелит Куруфину путь к решению проблемы. Пока тому, кто планировал убийство его брата, знал о подлости, с какой его сородичи совершенно с праведным ощущением хотят сокрушить его страну, он позволял себя целовать, прижать к стене. Движения губ голодные, пока что уговаривающие Куруфина поддаться. Дать себя попробовать. Его рука касается практически нежно щеки Ангтонда, когда он подобно невинной деве (коей не был ни разу уже давно) неуверенно размыкает губы для него, для того, чтобы тот запустил свой язык ему в рот. Выходит сохранить образ даже лучше — холод очень кстати пощипал щеки, оставляя их красными вместе с кончиками ушей. Румянец мог бы сойти и за смущение. Только так бы и мог — поцелуй не лучший в жизни Куруфина. Слишком много языка, который не гладит так, как стоило бы, просто безыскусно тычется, зубы цепляют его губы, но не поддевая дразняще, намеренно, а просто от того, что синда, целующему Курво плевать. Когда рука с его подбородка перемещается под накидку, на талию, холодом кожи перчатки, ощущаемым даже сквозь ткань заставляя вздрогнуть, он понимает, что нельзя, чтобы это затянулось дольше. Ему еще нужно время. Ему еще нужно понять, как вывернуть ситуацию в свою пользу. И вывернуться из рук этого синда. Возможность представляется, Куруфин понимает, когда его влажных от чужой слюны губ касается холод воздуха, а дыхание — уха. Он смотрит прямо перед собой, над плечом Ангтонда, потирает в пальцах прядь его волос. Грязный блонд, не такой, как надо, не то, не тот, какой заслуживает внимания Атаринкэ. Не платина, а смешанный с грязью снег. — Ваши губы слаще, чем в любой из песен, — голос, низкий и глубокий, но ему не достает шершавости, рычащей нотки… Нет, он отвлекает от мыслей, которые будут только мешать. Можно принять резкий вдох Куруфина за его смущение, ошеломленность комплиментом, однако то не более, чем следствие его попытки подавить в себе желание оттолкнуть синда от себя с еще одним выдохом по покалывающей от холода коже уха. — И я бы хотел попробовать вас целиком, лорд Куруфинвэ… Атаринкэ слышит ухмылку, голодную и самодовольную, на губах Ангтонда, и вот здесь, когда за словами следует действие и он пытается опустить руку с талии ниже, Курво останавливает его, кладя ладонь ему на запястье и чуть сжимая. — Я чувствую, — он говорит, явно имея ввиду то, что прижималось к его бедру, что он чувствовал через слои одежды, — но… еще не время, лорд Ангтонд. Я не могу. Еще нет. Желанию стоит поспеть, и должно собирать его плоды в нужной обстановке. Пара движений — и он выскальзывает из хватки, держа все еще чуть хмурого синда за руку. Касание — чтобы закрепить обещание, представить все так, словно он тоже хочет, но так надо. — Когда? — его Ангтонд спрашивает его. Обещание. Конкретное — вот что от него хотят. Знать, играет ли он, или серьезен. И это не нравится. Это значит, что терпения у этого мужчины меньше, чем Куруфин думал поначалу. Что если он затянет, что интерес к нему потеряется раньше. Он чувствует себя так, словно его окатили ведром холодной воды. Мурашки по спине, он закусывает губу, мысли лихорадочно бегают. И думает он не дольше секунды. — Под луной, считается, такие плоды слаще всего, — он отвечает, и губы тянутся в хитрой улыбке, когда он отпускает и руку синда, прячет обе ладони под одежды, — из окна ваших покоев, насколько я знаю, ее видно лучше всего. Он коротко кивает. Решение опрометчивое, он знает, рискованное. От него ждут весьма конкретных действий… Что ж, и в своих навыках Куруфин тоже уверен. Его руки достаточно искусны, чтобы все же оставить все так, как ему нужно. Чтобы обеспечить ему победу в этом деле и не нарушить обещания, не разозлить тем. Отчего-то когда он снимает перчатки в своих покоях, пальцы трясутся, а сердце снова стучит в ушах, словно он… Беспокоился? Не о чем, решает Куруфин и торопливо утирает тыльной стороной ладони рот. Привкус чужих губ все еще ощущался, и ему это не нравилось. В конце концов, и не с такими он справлялся. И не таких обводил вокруг пальца. Естественно, он справится, а беспокойство то лишнее. *** Приказ отпустить слуг на этаже был отдан достаточно осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Несомненно, так или иначе они все же могут появиться — у отдельных лиц, и кто-то должен проследить за тем, чтобы распоряжение было исполнено. Те, кто умеют молчать, и услышав указание только понимающе кивнут. И все же, даже своим доверенным для пущего спокойствия Куруфин платит золотом сверху. Закрепление договора. Тишина коридоров, их пустота, конечно, оставляют его в уязвимом положении, без надежды на помощь, если бы такая пригодилась. И то имело бы значение, собирайся он на битву и рассчитывай план для схватки, но то, что должно сейчас произойти — не битва. По крайней мере, Куруфин старается это не воспринимать так. Встреча для исполнения обещания, платы за то, что взгляд осточертевшего синда все еще прикован к нему, и никому более. Потому на нем и не легкая привычная боям броня — но шелковое платье, какое не наденешь на публику, покуда оно подчеркивает его тело образом нужным для разжигания зова плоти. Тонкая бордовая ткань с золотой вышивкой по краям прилегает, где то нужно: подчеркивает, где нужно, раскрывает бледную грудь, однако прячет сосцы за сохранением интриги в образе, струится по рукам до самых запястий, по ногам до стоп, однако прижимается к бедрам при движении. И подол одеяния мелькает за углом, скрывается вместе с самим лордом за тяжелой дубовой дверью. Куруфин прекрасно знает, что будет дальше, что от него хотят, ждут. Это несложно, не займет слишком много времени… Однако, он не ожидает того, что все случится так быстро — он только и успевает запереть дверь на засов, как к этой двери его и прижимают. Он упирается ладонями в дерево под ними, пытается оттолкнуться, но сталкивается с телом за спиной, руки ложатся на его бедра и сжимают их. Достаточно крепко. Холодом сворачивается сосущее чувство в животе, когда дыхание Ангтонда ложится на его открытую шею, а после следует и поцелуй. Куруфин сжимает руки в кулаки и поджимает губы. — Я ждал тебя, — слышит Курво и усмехается, оглядывается на мужчину через плечо и кладет одну руку на его на своем бедре. Привлекает внимание. Иногда ему думается, что этих синда правда никто не учит даже основах основ о том, как стоит вести себя с теми, кого хочешь. Просто увидел, прижал к ближайшему дереву, сделал дело — и все. Скука смертная. Он даже не обращает внимание на фамильярность обращения. В конце концов, ожидалось, что так и будет еще раньше. — И вот я здесь, — мурлычет Куруфин, легкая улыбка на его губах, он поглаживает синда по руке вверх и чувствует, как его тело плотнее прижимается со спины, вдыхает поглубже. Надо исправить, — пустите меня, лорд, я никуда не убегу, но предпочел бы сначала выпить вина. Его увещевания достаточно нежны, а Ангтонд пока что достаточно к нему расположен, чтобы прислушаться к ним — потому Куруфин с долей облегчения чувствует, что может двигаться, однако нельзя просто так уйти, словно он только и хочет, что держаться подальше от этого синда (даже если он действительно хочет). Нет, сначала он разворачивается и кладет ладонь на щеку Ангтонда, целует коротко его в губы, и после выскальзывает из пространства между его телом и дверью, чувствует взгляд на себе пока не оборачиваясь движется к столу, где стоит графин с вином и бокалы. Его распоряжение. — Присоединитесь ко мне? — спрашивает Куруфин, одной рукой наливая вина в бока, другой же легким движением заправляя волосы за ухо. И после оборачивается к синда, выпрямляется с бокалом в руках и отпивает из него, не сводя взгляда с мужчины, конечно же, приближающемуся к нему. Куруфин опускается на диван, не сводя с него взгляда, непринужденно, и вместе с тем осторожно, не расплескав ни капли в бокале, который быстро прижимает к груди перед тем, как отпить от него. Он затягивает разговор. Ни о чем, в самом деле, и он прекрасно знает, что ни один из них не заинтересован в нем. Видит по нетерпению и голоду в глазах Ангтонда, с какими он смотрит на Феанориона, по тому, как его рука ложится ему на поясницу. И сам он не любит пустой болтовни, как бы то ни думалось окружающим. Еще больше он не любит плотских развлечений рода задрать-засунуть-уйти. За словами проще сделать так, как ему не противно. Проще для очередного слова склониться ближе, отставив бокал в сторону, положить одну руку на плечо, а другую — на пах синда, потереть по нему. Ненужные, лишние слова затихают, заменяются постепенно на тяжелое дыхание. Куруфин прикусывает нижнюю губу и вытягивается весь, когда чувствует поцелуи под ухом, подавляет желание нахмуриться и идет дальше — перемещается и седлает бедра Ангтонда. Его длинные темные волосы занавесом скрывают их от света, он склоняется ближе и прикрывает глаза, когда целует его сам, вдыхает носом глубже, когда ладони ложатся на его бедра без лишних раздумий, и он же сам ослабляет шнуровку на штанах Ангтонда, чтобы без всяких преград обхватить плоть непривычно размера не самого большого, но он знает, что это считается нормой. Ему ли жаловаться. Он здесь не за удовольствием — не за своим. Но его он умело изображает, покачиваясь на бедрах мужчины плавно, изгибаясь в пояснице и покусывая его губы, ловя короткие сдавленные стоны. Все идет как надо. Куруфин дышит шумно в рот синда, полуприкрыв глаза и из-под опущенных ресниц глядя сверху вниз в раскрасневшееся лицо мужчины перед ним. Еще несколько минут его услуг, умелых поворотов запястья, сжатия пальцев… — Что? — он переспрашивает, вдруг упустив спутанное бормотание Ангтонда мимо себя. И в ответ хватка на его бедре становится крепче, почти до болезненного. — Ты не услышал? — тон синда, недовольный и загнанный, режет слух. Нет, он должен звучать не так. Беспокойство ледяным комом поднимается из груди, в горло, поседяет напряжение в плечах и настороженность во взгляде. И Куруфин уже напрягает ноги, чтобы подняться, когда его хватают за волосы на затылке, совершенно не аккуратно и не нежно, грубо, быть может, выдирают небольшую прядь… — так я повторю, раз нынче шлюхи пошли глуховаты. Он хватается за руку Ангтонда, крепче, ногтями впивается, когда внезапно комната двигается перед глазами. Его бесцеремонно валят на спину и прижимают к дивану, с волос рука смещается ему на горло и давит. — Руки у меня и у самого есть, — синда усмехается у него над ухом, рука на горле сжимается, больно, перекрывывает воздух. Лихорадочный поток мыслей об отступлении на секунду прерывает треск ткани, а после и боль на груди, за которой следует укус на сосце. Куруфин хрипло вскрикивает. — Лорд Ангтонд, вы- Куруфина прерывает боль на щеке и губе, он чувствует железный привкус, когда проводит машинально языком по ней. Однако давление с шеи исчезает. — Заткнись и делай что должно, — рычит синда. Куруфин может снести многое ради цели. Однако когда он понимает всю ситуацию, глубину допущенной Ангтондом ошибки, к которой привел ряд неверных выводов, через них он видит и свой выигрыш. Первая — он не слабая дева, к каким, видимо, привык Ангтонд. Вторая — он обнажил кинжал, который Куруфину не предназначался. Атаринкэ вдыхает поглубже и ловит его за запястье, выворачивает с силой, до боли, пока пальцы не разомкнутся на рукояти и не раздастся болезненное шипение. Вот теперь Куруфину действительно приятно слышать его. Он перехватывает кинжал и с силой делает рывок, прижмая кинжал к его горжу и прижимая за подбитое запястье к дивану с силой, на какую способны руки нолдо, целые дни проводящего в кузнице. Он тяжело дышит над Ангтондом, смотрящего на него с непониманием. а после смещается, упирается коленом ему в стык бедра опасно близко к паху, все еще болезненно и безжалостно. Кровь из пореза на его груди капает на щеку синда и Куруфин раздраженно фыркает. — Нет, это ты заткнись, — говорит он неожиданно спокойно и холодно, опасно прижимая почти слишком плотно лезвие к коже Ангтонда, — как халатно резать кинжалом, предназначающимся правителю, всего-лишь какую-то шлюху разве нет? Ах, точно. Не просто шлюху. Брата этого самого правителя. И, кажется, ты меня несколько… Хм, подпортил. Куруфин утирает кровь с губы, тихо шипит и смотрит на испачканные пальцы и снова на синда, глядящего на него теперь с неприкрытым отвращением. И по его щеке он и мажет красным, ведет кинжалом выше, прижимает лезвие плашмя под подбородком. — Ты не докажешь, — хрипит он. И не пытается рыпаться — Куруфин смещает колено еще немного, давит на все еще позорно набухшую плоть. И ухмыляется самым хитрым и мерзким образом, чувствует, как ткань порванной одежды сползает по его плечу, обнажая его для чужого взгляда. — В моем доме? Ты забываешь где находишься. Я могу заявить во всеуслышанье о том, кто и что сделал со мной. О неуважении. Ах, а еще я бы мог этот замечательный кинжал отправить Тинголу… Уверен, он его узнает, не правда ли, Ангтонд? Даже если скажет обратное. Ухмылка только ширится, как сильнее давит его рука, снова легшая синда на плечо. Он рычит, бессильно под ним, и Куруфин качает головой. Нет, не стоит. — И что ты хочешь? — звучит сдавленное. Так быстро сдается, даже не пытается парировать, хотя Курво знает, что его атака вовсе не идеальна. Но ему ли жаловаться? Только на скуку. — Ты и твоя свора пойдете на наши условия по договору, — Куруфин начинает, ведет плечом зябко, — и как можно скорее. Вы уберетесь из Химлада как можно скорее. А Кинжал останется у меня. Как залог. — Но- — Скажешь, что потерял. Меня не волнует. Твоя забота. Он знает, что вывернуться будет трудно. И знает, что этот синдарский параноик вынюхает неумелую ложь. И то станет заложником продолжения нейтралитета. Хотя бы ненадолго. — Хорошо. Хорошо. Только… Куруфин улыбается довольнее. И убирает кинжал не раньше, чем поднимается с синда. Он вертит оружие в руках, направляясь к двери. Щелкает засов. — Уже ухожу. Доброй ночи, лорд Ангтонд. Дверь закрывается за ним и Куруфин выдыхает. Он и не осознавал своего напряжения. Того, что задерживал дыхания. Того, что сердце как загнанное животное бьется об клетку ребер от испуга и острого чувства грязи и унижения. Он может играть какие угодно игры, но поступать так с ним… И ради общего блага, он должен продолжить играть спокойствие. Забыть. Опустить. Поступить Атаринкэ по коридорам быстрее и злее обычного, он хмур, сжимает в руке кинжал и слишком поглощен мыслями. Потому реагирует на внезапную крепкую хватку на плече слишком резко, оборачиваясь, не глядя, кто перед ним, выставляя перед собой оружие. И только сфокусировавшись видит перед собой хмурое лицо Тьелкормо. Узнает тепло его руки. Конечно, кто бы еще мог быть в коридоре, который он приказал оставить пустым… — Курво, какого хрена… — звучит скорее обеспокоенно, чем сердито, и Куруфин поджимает губы, отводит взгляд, когда мозолистые пальцы приподнимают его голову. Заставляют показать Горячо заливает стыдом и смущением под внимательным взглядом серых глаз, ощущением прикосновений к чувствительной коже шеи, очевидно, поврежденной слишком сильным давлением. — Я договорился о нашей безопасности, — сдавленно отвечает Атаринкэ, перехватывая руку брата и сжимая ее. И как бы ни хотелось скрыть… Облегчение накрывает рядом с ним. — С тем синда? — тон угрожающий. Куруфин знает его, знает, к чему это может привести. И этого нельзя позволить. — Да. С ним. Но переговоры должны быть завершены, а делегация — покинуть ущелье целой. Он говорит твердо, вдохнув поглубже, переводя хмурый взгляд на брата. Тьелкормо смотрит на него с неповиновением, яростью, которую он явно пытается подавить. Куруфин отпускает его руку и касается одними кончиками пальцев щеки, мягкое поглаживание, переходящее постепенно в легкое царапанье ногтями по коже. — У меня все под контролем. Дело должно быть сделано. Он видит, что Тьеко не верит его заявлению. Но и знает, что он сделает так, как сказал Куруфин. И если ему могут доверять так искрненне в сути своей, быть может, он не так уж грязен и греховен, каким себе сегодня кажется особенно сильно. *** Куруфин снимает серьгу и со второго уха, последнее приготовление перед сном, когда дверь резко открывается. Он даже не оборачивается, знает, что Турко — единственный, кто может себе так позволить делать, кому можно так делать. Более того — видит знакомые серебристые пряди в зеркале. — Тьелко, это может подо- Глухой стук падения чего-то на постель и стремительные шаги, прежде чем его твердым хватом потянут к спинке стула за плечо, прижмут, а вторая влажная горячая рука ложится на шею Куруфина. И он не против, он вдыхает глубже, и в нос бьет запах крови. Это не мешает жару затянуться внизу живота, когда он смотрит вверх, на брата, встречая его разъяренный взгляд, капли крови на его щеках и волосах. — Я ждал достаточно, — твердо говорит он. Куруфин выворачивается из его хватки, поднимается с места и стремительно подходит к постели, чтобы увидеть там руку. Очень знакомую, отдельно от самого синда. Он оборачивается к Турко с видом неодобрительным. — Я же сказал дать им покинуть- — Они выехали из ущелья, — Тьелко не ухмыляется. На его лице нет и следа веселья, только ярость и целеустремленность, с какой он настигает Куруфина вновь, — а с тем, что он сделал — не живут. Ладони Тьелко ложатся на талию Атаринкэ, крепко, прижимают его к себе, пачкают красным тонкую ночную сорочку. А он и не возражает, вдыхает поглубже, прижимаясь к нему и обхватывая руками шею, зарывается пальцами в спутанные светлые волосы, когда Тьелкормо склоняется к его шее и покусывает кожу, посылая искры по позвоночнику. — Все же придется отослать Тинголу подарок, — выдыхает Куруфин. И это последняя связная мысль, которая его посещает прежде чем Тьелко стиснет его покрепче, укусит посильнее, перекрывая чужие следы, отвратительные, свидетельства ошибки… Его роняют на простыни, рядом с отрубленной рукой, но это не волнует. Напротив — взгляд на конечность почему-то вызывает прилив желания, укрывающий с головой, знание, что Тьелко догнал этого дурака и собственноручно, для него, оторвал ему руку… Куруфин яростнее тянет Тьелкормо к себе, сам впивается поцелуем в его губы, тянет к себе за рубаху. От него пахнет железом, холодом, лесом… Укусы уверенные, жаждущие, но за ними следуют горячие прикосновения языка. — Нельзя тронуть мое и уйти, — рычит Тьелко, отстраняясь, и Куруфин смотрит на него умоляюще, на мощную фигуру, возвышающуюся над ним, разложенный перед ним на испачканной в крови постели. Фэа откликается на заявление брата, тянется к нему, молит о нем, и как нельзя прикасаться другим, так Курво жаждет, чтобы его касался Турко. Единственный из всех. Под его шлепком он хватает ртом воздух, а поставленный на четвереньки гнется, прижимается и смотрит через плечо пьяно и жаждуще. От его укусов, горячего дыхания содрогается. Рычащие, хриплые стоны Тьелко разжигают пламя сильнее, Куруфин сам готов молить его взять. Перекрыть. Заполнить, выбить память о любом другом, кто только смотрел на него. Он шепчет имя брата. И это его мольба. «Тьелкотьелкотьелко» перемешанное с выдохами и после задохнувшимся полустоном, когда знающие смазанные пальцы толкаются в него. Три — для приличия, чтобы проверить, что Куруфин в порядке. И Курво сам покачивается навстречу, утыкаясь лбом в простыни, стонет требовательно, вздрагивает и замирает, когда его с силой кусают за шею. — Тише-тише, — посмеивается Тьелко над его ухом, разводя в нем пальцы в стороны. от чего удовольствие яростнее разгорается. Мало, так ужасающе мало… — Давай, брат, прошу, — требовательно, капризно тянет Куруфин, его колени разъезжаются в сторону, он подставляется, сорочка сбилась у его плечей, обнажая спину. Тьелко рычит и кусает его под лопаткой, Куруфин вскрикивает и сжимает в пальцах простыни. — Раз просишь. Плоть Турко, разгоряченная, твердая, влажная, прижимается плотно к нему, давит, но все еще не толкается внутрь, Курво задерживает дыхание от ощущения. И только когда рука брата уверенно наматывает его волосы на руку, удерживает тем не менее достаточно осторожно у затылка, он тянет за них и проталкивается внутрь, оглашает покои громким стоном, коему вторит и Куруфин, задыхаясь, позволяя брать себя как вздумается. Наслаждаясь этим. То, как это делает Тьелкормо — чистое разгоряченное безумие, быстрые сильные толчки, натяжение волос, контроль в его руках, а Куруфин и счастлив его отдать. Счастлив отдаться, до самого конца, принимая до краев желание брата, его рвение, его страсть, его пламя, что сливается с его собственным и опаляет добела раскаленным удовольствием все тело. Другая рука ощутимо сжимается на его талии, тянет к Тьелко, заставляет насадиться. И с таким рвением это не продлится долго. Куруфин знает, что брат близок к своему пику, когда он не столько тянет за волосы, сколько держит, навалившись сверху, прижимаясь горячей грудью к его спине и кусая, облизывая, покрывая собой, его движения становятся более хаотичными, сбиваются с ритма. Курво не нужно даже касаться себя — мысль о том, как Турко перекроет его собой изнутри, оставит только память о себе толкает его к неожиданному оргазму, обжигающему и яркому, все длящемуся, покуда брат толкается яростно в сжимающее его нутро. Куруфин задыхается, скулит, принимая в себя семя Тьелкормо, его кусачие поцелуи на коже… Самое правильное, что только могло случиться. *** БОНУС — Безобразие! Куруфин повышает тон совершенно недовольно. Тьелкормо приподнимается на локте в его постели, чтобы увидеть, чем это принцесса так недоволен. И уголки его губ ползут неконтролируемо вверх в зубастой довольной улыбке. Тьелкормо с еще большим аппетитом откусывает кусок от яблока, пожираемое им до того без особого интереса, наблюдая, как Куруфин смотрит в зеркало, повернувшись к нему боком. Очередной бесстыдный его наряд обнажал спину, и сбоку, на его талии, чуть не доходя до позвоночника, виден синяк. Свежий, яркий. — Хорошая работо, Тьелкормо, — он усмехается и совершенно не испытывает стыда под раздраженным взглядом брата, когда тот оборачивается к нему. — Зверь. Это тебе надо руки поотрывать, — говорит он, поглаживая свою плотную, похожую больше на хлыст, длинную косу. Как он ею себе синяки на бедрах не оставляет, когда она шлепает его? С такими-то резкими поворотами… — Сам же по ним хныкать будешь, — Тьелко невозмутимо пожимает плечами. Он знает, что прав. Они оба знают. Оттого раздражение брата того забавнее. Как хорошо, что Турко совершенно точно знает метод, как можно с ним разобраться.