«Пока я резал тебе горло, ты боялся, что испачкаешь меня в своей крови»

Я, блять, недобросовестный гад. Не давал тебе ни капли заботы, всегда откладывал тебя на потом, думая, что мне некогда думать о такой жалкой вещи, как любовь. Особенно с моим же подчиненным. Ты прискорбно покинул это ужасное место, ушёл и оставил меня в этом жестоком мире совсем одного-одинешиньку, а этой гнусной женщине судьбе было абсолютно плевать, хотел ли ты того или же нет. Хотел ли того я? Я не знаю, черт возьми, не знаю. Ты был обречен на неминуемую смерть. И я всегда знал это, ведь все и каждый до единого, кого я встречал на своем пути, что покрыт монстрячим прахом и людской кровью с начала и до конца однажды, долго не жили по моей же вине. Конец твоей личности и собственных желаний случился тогда, когда ты всем сердцем полюбил меня, осознавая со всей серьезностью, к чему же тебя по итогу приведут эти глупые чувства, и как же я разрушителен просто одним фактом своего существования. Искренне, по-детски и непорочно чисто, ты покрывал нежными поцелуями столь любимые тобой кисти, принадлежащие мне и только мне, при этом осыпая меня всеми комплиментами мира, которые я и по сей день считаю безумно слащавыми и пиздецки ванильными. Я никогда не признавал ни тебе, да даже себе, что мне действительно нравилось твое пристальное внимание ко мне. Что мои скулы покрывались постыдным румянцем из-за твоих чувственных прикосновений и слов, которые мне никто не говорил прежде до тебя. А не из-за того, что я устал или, к примеру, в помещении душный воздух. Было ли у меня право вообще играться с тобой, зная и полностью понимая, что ты чувствуешь только лишь безудержную боль ежесекундно, так ещё и в паре с болезненной любовью ко мне? «Определенно было! Мы ведь заключили сделку», — сказал бы я ранее, но, к своему же шоку и позору, чуть–ли не впервые за всю свою долговековую жизнь, в которой я убивал и упивался всеми видами негативных чувств. Когда тревожные взгляды устремлялись прямо на меня, я почувствовал что-то кроме жажды крови и безразличия ко всему. На мои уста натягивалась ехидная ухмылочка, вспоминая всех увиденных мною монстров, кричащих в агонии и животном страхе, когда их прах разлетелся по ветру по моей вине. Людях, что желали взыскать на себя пощаду на коленях у моих ног. Ног, что давили черепа сотни таких же, как я, скелеподобных монстров. И все же, я Божество, лишь запертое в сосуде скелета, не такой, как они все: Я превосхожу во всем в триллионы раз всех тех напыщенных и, по совместительству, презренных мною дураков, что проживают в этой гадкой мультивселенной, которую я возжелал сделать своей империей и поставить у своих ног ещё с раннего детства. Ради чего шёл и иду по головам, ни за что не забывая, почему я выбрал быть врагом всех народов и гнилой тварью для кого бы то ни было. Но ты был другим. Ты заставил меня.. Ощутить вину? Нет, это была вина не за то количество жалких душ, которых я убил. Нет, определенно нет. Мне как было плевать на них, так все равно и сейчас. Меня поглощало вязкое, тяжкое чувство в области груди, которое было невозможно игнорировать. Оно постепенно обволакивало каждую маленькую косточку моего тела, а голос в голове шептал мне, что это только моя, моя вина. Если бы я был чуть менее самовлюбленным эгоистом и блядской тварюгой без эмпатии, то мой.. Подчинённый не оказался мертв. В мою пустую грудную клетку будто-бы резко вставили сердце маленького ребенка, ржавые шестеренки закрутились, тем самым пробудив мое забытое, несысканное никем, бившее по разуму, сострадание к тебе. Я не был готов к тому, что я обнаружил, когда весь взбешённый и обиженный на твое отсутствие в замке, отправился искать тебя и заодно делать обход всех альтернатив, ведь ты пропадал явно больше привычного для меня времени. И, думая об этом всем, я все же понял. У меня не было никаких прав управлять тобой с точки зрения морали, ты был словно послушная шавка: Готовый убивать ради меня, делал все, лишь бы оправдать мои ожидания. Ничего не ждал взамен, ведь любил до сладостной боли в коленях, до противной дрожи, до покалывания в спине и до хрусталиков слез на глазах. Среди алого заката, цвета, столь схожего оттенком с моим любимым вином, позже переходящего в окраску чистого янтаря в паре с солнцем. Оно хоть и не выполняло свою задачу ввиду с тем, что в этой альтернативной Вселенной царила вечная зима, но в подарок светило красиво подсвечивало своими лучами дымку, звавшуюся облаками. Я уже битый час неподвижно, с истеричной безысходностью в глазницах и, мне стыдно признавать, со слезами и комом в горле, смотрю на кучку твоего праха и потрепанную униформу королевского стража, которую ты не соглашался менять даже под прицелом пистолета, или же, моих лоз, хотя причины я так и не узнал. Ты же ненавидел эту форму. Ладно уж, преувеличиваю, ты всегда выполнял мои приказы и капризы. Я никогда не боялся смерти, ведь с теми, кто ее и несет, я пил чай под светские беседы в среду, а после же ты забирал меня, неся на своих сильных руках, хорошо зная, что я могу добраться до замка и сам. Я прикончил дохренище много монстряк, что уж говорить о людишках. Видя множество разных смертей всех сортов и буквально выпивая бокалы свежей крови на ужин, я наслаждался пьянящим меня адреналином в своей бурлящей от того магией. Но видя твой прах, твой и ни чей более, ебанный прах у моих ног. Прекрасно зная, что ты никогда больше не обнимешь меня со спины, когда я раз в столетие беру себя в руки и выхожу из своего кабинета, начиная готовить ужин на нас двоих. Хотя, обычно, это делаешь ты. А потом ты не отпустишь меня под мои громкие и бьющие по тишине возгласы о том, какой же ты весь из себя дурак и идиот, неуважающий меня, раз позволяешь себе вообще прикасаться ко мне. По мне прошлись мурашки и по моим скулам стекали слезы. Более я не услышу твой успокаивающий, мелодичный голос, и ты, впредь, не защитишь меня в жестоком бою, рискуя своей жизнью ради такой бессовестной твари, хранителя негативных эмоций и кошмарный снов. Ты больше никогда не придешь ко мне посреди ночи, чтобы успокоить меня во время очередного нервного срыва. Со взглядом, отражающим твою бесконечную любовь по отношению ко мне, успокаивая тем самым меня за считанные минуты, а потом не заваришь мне горячий кофе.. Точно, я злился на тебя из-за того, что ты не принёс мне мой кофе, как делаешь это обычно ровно в три часа дня. Больше никогда не буду пить этот, сука, кофе. Если бы я только знал. Если бы я мог я растянуть уделённное тебе смертью время. Если бы мог продлить срок бомбы замедленного действия. Я, полностью обессиленный, абсолютно не знающий, что же мне дальше делать без тебя, охваченный безысходностью, упал на землю, покрытую пушистым, но таким холодным ковром с глухим грохотом, исходящим от удара косточек об землю. У меня даже не было сил, чтобы закричать в порыве всех тех чувств, которые взворошили мою память. Издевательства. Мои первые тяжелые истерики, до которых никому не было дела. Травмы, детство. Все как в тумане и я слышу только проносящиеся в голове отголоски фраз обидчиков, собственные безответственные действия, в желании доказать, что я тоже нужен, что я тоже могу быть полезным. «Если бы ты не поддался боли века назад, то он был бы жив. Единственный монстр, который любил тебя — сдох, а теперь страдай за всю ту боль, что причинил ему, чудовище.» Нет. НЕТ. НЕТ. Я, блять, ненавижу себя, ненавижу, идут к херам все отмазки, я, ебанный рот, виноват я. Виноват, что его больше нет здесь, со мной, я просто ебанная мразь. Я должен гореть в аду за все. ЭТО Я ДОЛЖЕН БЫТЬ УМЕРЕТЬ, А НЕ ОН. Этого не должно было быть. Этого не должно было случиться. Это неправильно, ложь, наглая ложь. Сейчас он явится прямо перед моим гадким взором, со всей любовью обнимет мое дрожащее тело. Будет бояться навредить мне. Будет шептать мне, что все это — не взаправду. Что он всегда будет рядом со мной, ни за что не оставит меня одного. «Но никто не пришел. Никто больше не придет на твою истерику, Найтмер» Лишь тихий, на века затерянный мною плач в погоне за бесконечной властью и жестокостью жизни, раздавался по лесной округе. Я стоял в стороне, когда убивал тебя, фантомно подносил свои острые лозы к твоей широкой шее, а ты всецело доверял мне и моим действиями. И мы поплатились за это самым жестоким наказанием, которое только могло быть. Прости меня, Кросс.