Двойная страховка

— Нин, а ты чего это удумала, а? Бабушка всегда входила в комнату беззвучно, Нине всегда казалось, чо она скользит по полу в бахилах. Вообще бабушка Нину любила. Она всегда это знала. И большинство тайн и секретов, и двойки, например, по русскому и литературе тоже обнаруживала бабушка. Нина никогда ее не боялась, больше того — она обожала прижиматься лицом к ее халату и вдыхать бабушкин запах, смешанный из одеколона «Шанталь» — других духов она почему-то не приемлела, и дедушке приходилось каждый год перед ее днем рожения ездить в Тиволи к своему давнишнему пациенту, снабжавшему его подобным добом, и пирогами с капустой и яйцом, а лучше бабушки пироги не пек никто. На заре своего ученичества, начитавшись про здоровое питание и прочую лабуду, Нина как-то решила отказаться от бабушкиных пирожков, на что бабушка предложила с самым невозмутимым видом перейти внучке на сверчков и жуков, ведь так полезные микроэлементы добыть было бы еще проще. С того момента вопрос о правильном питании был снят. — Ты о чем? — Как о чем? Мне Миша позвонил и сказал, что ты хочешь уйти, а мне с дедом и не сказала. Как так, Нини? «Нини» было ее домашним прозвищем с того момента, как Нина сама так назвала себя в глубоком детстве, когда ей было года три не меньше. Годы шли, Нина взрослела, а в семье ее как звали, так и продолжали. Матвей тоже пробовал пару раз так к ней обратиться, и Нина не возразила, но от чувства, что это получилось как-то инородно, избавиться не могла. — Какой Миша? Несколько минут она судорожно размышляла, что за такой сердобольный однокурсник так не хотел ее отчисления, что откопал номер бабушки и начал названивать ей, но бабушка все смотрела и смотрела, а пазлы прошлого дня складывались все точнее и точнее, и к тому моменту, когда Вера Федоровна уже нахмурилась, до Нины дошло, что загадочным «Мишей» был вчерашний профессор, который, нисколько не жалея, посоветовал ей сразу забирать документы, а Андрею Палычу присмотреться к Левандовской, которую сама Нина не выносила. — И что сказал ваш Миша? — Сказал, что ты решила уйти, -полотенце в руках бабушки опасно раскачивалось из стороны в сторону. — и еще просил передать, что документы лучше забрать после экзаменов, а не накануне. — Вот как, — старясь выиграть время, Нина отчаянно блефовала. — логичное замечание. — Нина! Это, пожалуй, было самым страшным — объясняться с бабушкой. Родителям Нина еще кое-как могла объяснить свое решение, и пусть они его не одобряли, но принимали, а, вот, бабушка с дедом, потратившие несколько лет на убеждения внучки, что медицинский — сложно, опасно и ужасно, а потом обрадовавшиеся, что она все-таки не струхнула и отправилась покорять их семейную преемственность, вот они эту новость, скорее всего, отказались бы выслушивать. О том, что Нина еще до конца не призналась самой себе, она предпочитала молчать. — Бабуль, мы же об этом говорили. — Причем еще в твоем одиннадцатом классе! — паркет заскрипел под каблуками бабушки; Вера Федоровна всегда ходила только в туфлях, даже зимой. — Мы тебя предупреждали с дедушкой, что медицинский — это непростое увлечение, что это призвание! — Значит, я его лишена. — Если бы! — как только Нина захотела забраться в бутылку, бабушка опередила ее. — К несчастью, ты куда более талантливая, чем даже твой дорогой папа и твоя дорогая мама! — Ну уж это ты хватила лишнего, — пыталась вяло отмахнуться Нина, а потом посидела и вдруг выпрямилась. — А как ты сюда вообще попала? Ты же должна была на даче быть, разве нет? То, что бабушка должна была, следуя традиции, сидеть на даче вместе с дедушкой и готовить пироги с плюшками перед своим днем рождения было уже не просто традицией, а неотъемлемой частью всей жизни семьи Лазаревых. Нина пыталась намекнуть родителям, что существуют рестораны и базы отдыха с прекрасными садами и речной водой, но каждая подобная идея встречалась исключительно шипением и заталкиванием Нины в другую комнату подальше от слуха бабушки, который был точно таким же, как у ястреба. — Ну как я сюда попала, это мое дело, — назидательно закивала головой Вера Федоровна. — и вот уж не ожидала, что к семидесяти годам доживу до того, что буду попрекаема внучкой за то, что пришла к ней в гости! — Бабушка… — Не удивлюсь, что через год-два ты меня вообще станешь выгонять из дома!.. — Бабушка! Но останавливать этот фонтан всхлипываний и слез было уже поздно. Перед каждым своим днем рождения бабушка становилась очень слезливой и принималась рыдать из-за любого пустяка. К чести гениального врача нужно было отметить, что подобным отличались только несколько дней в году, а все остальное время бабушка хранила невозмутимость и силу воли, свойственную больше Терминатору. — Нет, дорогая, ты мне должна объяснить, из-за чего ты все-таки уходишь, — покрутившись у зеркала, Вера Федоровна присела и серьезно посмотрела на внучку. — Программа слишком сложная? — не дав ей ответить, она ее перебила. — Ну так эт тебе так только кажется — все самое сложное ты с блеском прошла на третьем курсе! Теперь тебе осталось самое вкусное, теперь ты будешь снимать самые сливки! — Интересные у тебя сравнения, конечно. — Ну ты сама подумай, — растолкав ее, бабушка села рядом. — у тебя какая дорога открывается! И хирургом можешь быть… — Нет! — Ну хорошо, не хирургом, значит, психиатром! Педиатром! Невропатологом! — Ну половиной из этого я уже точно стать не смогу, направления сейчас уже не поменять, — но бабушка перебила ее и тут. — Хорошо! Но ты же сама решила идти по научной стезе, разве тебе это неинтересно? Может, это Андрей Палыч тебе посоветовал, надавил? — Да никто на меня не давил, — сердито сказала Нина и уставилась в окно. Разумеется, ей это было интересно, ей хотелось и дальше работать, писать статьи, совершать научные открытия, но разве нельзя было принести жертву ради любимого человека? Бабушка помотала головой, когда услышала это от Нины. — Ты знаешь, что мы с дедом никогда особо твой выбор не одобряли, однако приняли Матвея… — Бабушка! — перебила ее возмущенно Нина, но Вера Федоровна неумолимо замахала руками. — Нет, подожди, дослушай. Матвей — хороший мальчик, немного ленивый и слишком эмоциональный, но хороший, в этом я с тобой спорить не буду. Однако никакой хороший мальчик не стоит твоей хорошей жизни, поняла меня? — она подняла Нину за подбородок и внимательно посмотрела на внучку. Глаза, немало видевшие, в свои семьдесят лет смотрели все так же ясно, без старческой мутноты и белесости. — ты думаешь, почему мы с твоим дедом уже пятьдесят лет бок о бок, плечом к плечу? — Потому что вы любите друг друга? — Ну это само собой, но тут-то дело еще и в другом. Мы с твоим дедом так давно, потому что ни я, ни он никогда ничего не говорили о работе друг друга. Никогда. — бабушка качнула головой в подтверждение своих слов. — Если бы ему или мне пришло в голову ставить такие ультиматумы, какие тебе поставил твой Матвей, на следующий день бы мы с ним благополучное разошлись, это я тебе точно обещаю. — Ну это у вас с дедом, у нас может быть иначе. — Человеческие качества не меняются в принципе. И ладно бы, если Матвей действовал из твоих интересов… Ты и правда больше не хочешь быть врачом? Не хочешь иметь профессию? — бабушка задавала неудобные вопросы. — Подобное можно допустить только в двух случаях — либо ты не хочешь работать вообще, и в университет тебя засунули противные дедушка с бабушкой, либо ты выйдешь замуж за олигарха, который тебе после свадьбы подарит клинику — на, мол, любимая, развлекайся. И то, это не самая надежная гарантия. Ты подумай, чего сама хочешь, хорошо? И вышла из комнаты, оставив после себя больше вопросов, чем ответов. *** Нина долго думала о разговоре с бабушкой — пока ехала на автобусе, пока покупала продукты и тащила их наверх, пока сидела за столом и мешала остывший чай Матвея — он редко когда успевал убрать за собой. Карьера, успех — это все, конечно, было хорошо, и, признаться, Нина не была готова от этого отказываться, однако любовь иногда могла вынудить человека на жертвы, разве нет? Тем более, что и сам Матвей тоже многим пожертвовал, переехав в Петербург! То, что это не особо сильно походило на жертву, Нина особо старалась не задумываться, Ведь сам факт, что Матвей решился поменять свою жизнь ради нее уже заслуживал уважения. А история бабушки с дедом был исключением из сегодняшних правил, такое случалось раз в жизни, да и время было други. Вон, даже поколение ее родителей и то постоянно разводилось, сходилось, потом снова разводилось, замужество и женитьба превращались в одно скучное слово «Брак», потому-то так и было особенно ценно, что Матвей решился на такой серьезный шаг. Значит, он и правда ее любил, хотел быть рядом, а Нине нужно было подумать не только о своих желаниях, но и о благополучии Матвея. Все равно что-то было не так, ей не сиделось и не лежалось; Нина чувствовала, как что-то тяжелое и неприятное нарастало и нарастало, не давая ей спокойно посидеть. На первом курсе с ней такое происходило постоянно, родители даже подумывали насчет перевода в другой университет, но ничего, со временем прошло, однако в это раз Нина чувствовала — назревало нечто особенное. От звонка в дверь она подскочила. На пороге стоял Матвей с большим букетов цветов. С лилиями, которые Нина терпеть не могла, у нее от них была жуткая мигрень. Но Матвей мог, разумеется, об этом не знать. — Бонжур, — он поцеловал ее в щеку и протянул букет; Нина даже взять его не смогла. — Презент тебе. — Спасибо. Как он мог не знать об этом? Как можно было не слышать ее постоянные просьбы купить тюльпаны или самые банальные розы — Нина их обожала, — как можно было так походя ее не любить? Вопрос вырвался са по себе, и Нина закрыла себе рот рукой — о подобном она никогда не то что не говорила, она не думала, потому что иногда ей казалось это правдой. Улыбка Матвея потухла, и он обиженно засопел. — Что опять не так-то? Ты же сама говорила, что я редко дарю тебе цветы, разве нет? Вот, пожалуйста! — Я очень благодарна, только я несколько раз тебе говорила, что от лилий у меня болит голова. — Да? — он явно не был намерен сдавать позиции и с отчаянным видом прошагал в кухню. — А, да, — пробормотал он, помолчав. — Ну тогда в следующий раз еще скажи, а то я могу забыть нечаянно. — Может, завтра в кино сходим? — затянувшееся молчание прерывалось шумом воды. — Там снова «Гордость и предубеждение» крутят. — Который с Найтли? — Матвей фыркал как тюлень. — ну можно в целом… Правда, я еще на Брна хотел сгонять, там такой классный боевик! — Ужинать будешь? — Нет, я так ужасно устал! Пойду сразу спать, — Нине отчего-то захотелось отшатнуться от него, когда Матвей прошел мимо нее. — И ты не засиживайся, хорошо? Нина кивнула. Что-то должно было случиться, что-то должно было произойти. *** Телефон фырчал уже давно. У Матвея была какая-то новая модель, к которой он никого не подпускал — на экране кнопок не было совсем, а сам экран, такой яркий и блестящий, был похож на небольшое солнце; он всегда сыпал искрами, и Нине хотелось подержать его в руках, но Матвей каждый раз ей мягко отказывал — вдруг он он у нее случайно из рук выпадет и что тогда? Про перспективу случайно царапины говорить и вовсе не приходилось — дело могло закончиться форменным инфарктом. Нина посмеивалась — не доверять ее рукам, которые лучше всех в университете держали ланцет и скальпель и только подкалывала Матвея склонность к вещизму. А вот откуда телефон у него взялся — этого Нина как-то никогда не узнавала. Версии у Матвея всегда были путанными и разными — то подарок тети из Бельгии, тот отец отдал за ненадобностью, то работа какая-то подвернулась, но последней версии Матвей теперь придерживался редко, с тех пор, как Нина закатила ему истерику — она уже начала думать, что он связался с чем-то нелегальным. Ей сначала показалось, что она открыла какой-то вирус. И очень испугалась, сразу же принялась тыкать куда-то по экрану, чтобы стереть все то, что могло бы стоить Матвею не меньше пяти тысяч ремонта. А потом вдруг застыла и несколько раз моргнула; это был не вирус. «Когда ты освободишься? — Сегодня точно не смогу, она будет дома!» «Постоянно думаю о тебе, иногда кажется уже, что с ума схожу… — Надо еще немного потерпеть, она уедет на практику, тогда и увидимся». «Завтра с тобой встретимся, я буду у университета. — Хорошо, целую!» Это был, вероятно, какой-то розыгрыш, другого объяснения Нина не видела да и не пыталась найти. Она улыбнулась; получилось не сразу, но она заставила себя, почти раздвинула уголки губ руками, только чтобы улыбнуться и сказать себе: «Это всего лишь глупый розыгрыш! Матвей любит тебя, ему больше никто не нужен!» Когда она посмотрела на свое отражение, то вздрогнула — вместо улыбки на лице была жуткая гримаса. Нужно было заканчивать стирку, но так, чтобы машинка не мешала Матвею — у него завтра должна была быть очень важная встреча, и он об этом так нехотя говорил, что Нина думала, будто разговор шел о деле государственной безопасности — он все-таки учился в военной академии. она вышла в ванную, открыла стиральную машинку, а потом так выбежала обратно в спальню, что растянулась на пороге во весь рост. Боли не было, хотя она с удивлением смотрела на то, как на коленке появляется большое красное пятно, и из него начинает что-то капать. В любое другое время она бы обязательно разбудила Матвея своими шагами, он всегда недовольно просыпался, когда она неаккуратно ложилась спать, но в этот раз ее шаги были призрачными. «Завтра в десять жду тебя в кафе! — А муж разве не будет против? — А он ничего не узнает! Он у твоей читает лекцию с десяти до двенадцати, а потом с ней же в больнице! Так тебя ждать? — Еще спрашиваешь!» Она сама была виновата, надо было быть полной дурой, чтобы верить в то, что встречи с работодателями назначаются на утро выходного дня. Молоко в турке закипело и шумно вывалилось на плиту; по комнате пошел запах газа и горелых пенок. Нина покрепче закрыла дверь — Матвей терпеть не мог просыпаться ночью от запаха еды. Странно, что дверь получилось закрыть только с пятого раза — Нину почему-то всю трясло. «Она спросила меня сегодня — люблю ли я ее. А я чуть твое имя не сказал, представляешь? Скучаю жутко, не могу жить без тебя!» От последнего сообщения Нине стало плохо. Она хорошо помнила, когда она задала Матвею этот сакральный вопрос, это была вчерашним утром. И хорошо помнила, как он кивнул, просиял, посмотрел на нее, а потом в его глазах промелькнуло что-то странное, чему Нина сразу найти объяснение не могла. Зато сейчас слова пришли на ум моментально — узнавание. Он был готов сказать это другой женщине, не ей. Нина осторожно сняла с плиты молоко, перелила его в любимую чашку матвея и поставила на подоконник — Матвей не любил, когда молоко было из холодильника, он говорил, что тогда у молока становился непонятный привкус. К счастью, были белые ночи, и она еще могла спокойно вынести мусор, чтобы ее по дороге никто не ограбил и не убил, стоило только взять плащ и тапочки из спальни. Матвей спал, спал крепко, обхватив руками подушку и что-то шепча про себя во сне. Нина встала, немного покачнувшись в сторону, и аккуратно схватилась руками за выступ шкафа. Надо было потом обязательно вымыть посуду, ведь Матвей не любил, когда мойка утром была полная, а посудомоек он не признавал. Самое главное — не забыть убавить напор, иначе вода начинала течь слишком громко и будила Матвея; с посудой пришлось бы повозиться, но ничего страшного, Нина к этому привыкла. То, что она все время что-то себе говорила под нос, Нина поняла не сразу, только когда Матвей повернулся во сне и что-то пробормотал. Кивая, она почти ползком вылезла в коридор и закрыла за собой дверь. Плохо ей стало на лестнице. Оставалось несколько последних ступеней, уже была видная плитка парадной, когда Нина как-то быстро задышала и медленно села на холодный камень — летом он был еще холоднее, чем зимой. Она была бы счастлива, если вдруг начала бы плакать или орать во всю силу, но она почему-то молчала и дышала. Она вспомнила, как в детстве, лет двадцать тому назад, под скамейкой нашла испуганную лягушку. Та была такой маленькой и такой бледно-зеленой, что было видно, как вздувалось у нее брюшко каждый раз, когда она делала вздох. Дедушка ее тогда забрал себе и отнес к бабушке, чтобы та выходила, но Нину забирать было некому. Это же была шутка, самая обыкновенная, несмешная, как раз в духе матвея шутка. Он должен был сейчас выскочить на этаж и закричать: «Сюрприз!» Он ведь наверняка проверял ее, вот и все. Вот и все. Вот и все! Но Матвей на этаж не выходил, Нина сидела в подъезде одна в косо надетом плаще и тапках, промокших от сырости. Ну не могло быть так, не могло случиться так — пошло, вульгарно, банально с ними! Он ведь просил ее быть всегда рядом с ним, обещал, что они поженятся, она привела его в свою семью, они все кормили его, улыбались ему, любили как родного, да он и был им родным, а он в это же время, в эти же минуты!.. Когда в грудине зажало, Нина тихо охнула и прилегла на ступени. В голове мутилось, и со стороны она нечаянно услышала какие-то сдавленные, неприятные звуки. То, что звуки исходили из нее, она поняла не сразу. Она даже не могла заплакать, сколько она не сжимала и не разжимала глаза, слез все равно не было. Внутри все неприятно жгло и перекатывалось то в одну сторону, то в другую; пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы ее не стошнило. Как он мог? Как можно было так? Разве она хоть чем-то?.. Разве хоть как-то?.. Когда-то?.. Все ведь было уже заранее решено, распланировано и расписано; она специально отодвинула в сторону все свои дела и учебу, только чтобы Матвею было удобно жениться, у нее ведь в июне была аккредитация, а Матвей обязательно хотел, чтобы свадьба была в июне, потому что в августе ему не нравилось, а в июле у него друг какой-то женился, и ему не хотелось быть и шафером и женихом одновременно, а еще она не любила голубей, боялась, а Матвей очень их хотел на свадьбу и обязательно, чтобы один был с сизым крылом, а другой — с бежевым. — Да сколько можно уже? Совесть имейте наконец-то! Дом высокой культуры быта, творится не пойми что! — дверь на первом этаже распахнулась, и на площадке показался заспанный в махровом халате Ежов. Он не сразу узнал Нину; надел очки, пригляделся и смущенно принялся теребить пояс от халата. — Ниночка, простите, что я так на вас накинулся… Просто думал, что опять наркоманы эти галлюцинации ловят, выхожу, а тут вы… А чего вы здесь сидите? — он засуетился около нее. — Что-то случилось? — Матвей мне изменил. Ее голос даже сам по себе звучал как-то тускло, тихо и неприятно. Как можно было, с другой стороны, любить такую бесцветную особу как она. Та женщина была в белом плаще, такая яркая, воздушная, Нина ее не видела, но знала, что та была удивительной красавицей и обязательно в белом. Любили обычно таких, поклонялись обычно таким. А, вот, женились на таких, как Нина — скучных, безликих, девочках-врачах, которые к сорока годам за своими плечами имели блестящее образование, кучу наград и положительных рекомендаций и растянутый халат весь в пионах и лилиях. Она, видимо, опять начала говорить вслух, потому что Ежов замялся еще сильнее, принялся вертеть головой, размахивая руками и только и смог сказать: «Да уж!» — Володя, ты куда ушел, — из открытой двери высунулась другая растрепанная голова — супруги Ежова, и тот снова развел руками. — Ниночка, ты чего здесь? Плохо? Вот они — женатая пара, жили же вместе, сколько лет? Двадцать, тридцать, сорок? Жили тихо и спокойно; он помнил, что его Люда любила сливочное мороженое, Люда помнила, что Володя обожал ездить на рыбалку, и никто никого не ругал, ни в чем не ущемлял и не изменял. Почему у нее не могло быть так, разве она в чем-то была хуже этих людей? Она ни о чем другом не просила — просто запомнить, что она кофе не пила, а пила чай, черный с бергамотом, и больше ничего! Ежов что-то шепнул на ухо жене, и та, постояв с минуту, тихо подошла к Нине и ласково ее приобняла: — Нина, детка, может к нам зайдешь? Мы с тобой чаю попьем? Она бы очень хотела уйти к Ежовым или уехать к бабушке с дедушкой, но тогда бы пришлось бежать без оглядки, без вещей и телефона, потом еще несколько месяцев не показываться в городе, потому что если бы она ушла сейчас от Матвея, то еще раз бы зайти в квартиру она бы уже не смогла. Она же все-таки была врачом, а врачам нельзя было принимать скоропалительные решения; быстрые — да, а торопливые и необдуманные — нет. Пришлось улыбнуться и встать. — Извините, что побеспокоила, я, наверное, пойду, а вечером обязательно загляну к вам. — Ниночка… — беспомощно посмотрели на нее Ежовы. — Я, наверное, что-то не так поняла просто. Еще раз извините. Когда она зашла в комнату, Матвей все так же спал. Беспорядочная мысль о том, что все произошедшее оказалось только галлюцинацией, подняло Нину с места, у нее снова был в руках телефон. Ее пробила дрожь, когда сообщения стали еще более явными, и теперь ответы Матвея читались в ее голове его же голосом, таким же твердым и чистым. Экран засветился, издал непонятную мелодию, и Нина спряталась за кроватью, но Матвей не проснулся и засопел глубже. Подождав, Нина посмотрела на экран — новое сообщение от этой женщины. И когда она увидела ее лицо, то комната поплыла вокруг нее самой. На фотографии этой женщины безошибочно угадывалось лицо Михаила Андреевича Глебова. Тот же белый плащ, та же самая улыбка, те же сияющие волосы — здесь ошибки быть не могло. Матвей вздохнул и что-то сказал во сне; Нина явственно услышала: «Оля». По его лицу блуждала счастливая улыбка. В Нине поднялась незнакомая ярость, она подумала, что с удовольствием дала бы ему по лицу и огрела бы вазой по голове, только чтобы он страдал теперь вместе с ней. Когда это началось, как долго это продолжалось, насколько серьез… Она запнулась о свои ноги и растянулась на полу; это уже был второй синяк за всю эту долгую ночь, но боли она не чувствовала. Конечно, Матвею было удобно — на Нине грех было не жениться: из приличной семьи, тихая, больше ни на кого с седьмого класса она не смотрела, как только его подсадили к ней. Ей больше никого н енадо было, потому что все остальные были не Матвеем. Она всегда ходила гулять только с ним, только на те выставки и фильмы, которые нравились Матвею, общалась только с теми, кого Матвей одобрял, разрывала все связи с теми, кого Матвей порицал. Матвей, Матвей, Матвей — кружка треснула в ее руках и раскололась на две части, с ладони начала капать кровь. Только не на ковер — Матвей им очень гордился. Нина начинала лежать на диване — лечь на кровать она не смогла себя заставить, — и диван начинал под ней трястись, звеня всеми железными шурупами; Нина начинала ходить по коридорам, и стены начинали дрожать. Когда она снова прошла мимо Матвея, то остановилась. Стул под ней скрипнул, и память услужливо ввернула неудачную шутку Матвея — он пару раз умудрился назвать ее «булочкой». Безобидное прозвище теперь таило для Нины сакральную обиду, и все, даже самое малозаметное, становилось для нее поводом для того, чтобы сложить пазл оконочательно. Его лицо было беззащитным, когда он лежал вот так вот перед ней — на спине, вытянувшись во весь рост, но в Нине что-то сломалось, она это почувствовала. Больше никогда она не сможет посмотреть без отвращения в эти глаза и на этот рот. И ей вдруг захотелось, чтобы вместе с ней сейчас страдал кто-то еще, было так нечестно, что она одна должна была переносить эту муку. Потом она с трудом могла вспомнить, как смогла криво сфотографировать расплывающиеся сообщения, как нашла телефон Глебова в своем списке контактов и как бездумно ткнула на несколько кнопок, наблюдая за тем, как фотографии крутятся на экране, прежде чем отправиться окончательно. С минуту она была почти довольна, она чувствовала только какой-то первобытный эгоизм, и ей было почти так же хорошо, как когда Матвей первый раз признался ей в любви. Потом наваждение прошло, осталась только одна улыбка, и понимание своего поступка начало постепенно доходить до Нины. Голова была мутной и тяжелой, смотреть в окно на пробивающееся солнце было трудно — оно лезло в глаза, даже когда те были закрыты, однако ум начинал постепенно работать, привычное хладнокровие разгонялось по примеру мотора поезда — медленно, медленно, потом все быстрее и быстрее, и когда ясность и мерзость того, что она сделала, стали для нее очевидными, Нина тихо крикнула и зажала рот руками. *** — Доброе утро! Как спалось? А ты почему так рано встала, ты же сегодня в университет не собиралась? Или я что-то перепутал? Кстати, ты говорила, что «Гордость и предубеждение» с Найтли второй раз крутят, помнишь? Так вот, я подумал — давай вместе сначала на «Джейсона Борна» сгоняем, а потом уже на твою Найтли, пойдет? Нин, ты чего молчишь? Поставить его перед фактом? Подойти, взять его телефон и сказать: « Я все знаю!» Нина не знала, что делать. Утро, как ни странно, было хмурым. Солнце затаилось сразу как только взошло, кажется, собирался дождь, и Фонтанный дом был затенен дымкой тумана. Сколько она просила Матвея сходить с ней туда на экскурсию, и каждый раз он кивал, говорил, что в следующий раз обязательно и непременно, а обещаниям шел уже седьмой год. Семь лет — серьезный срок, ребенок к этим годам был уже почти что серьезной личностью, сталкивался с первыми попытками анализа себя и окружения, шел в школу, одним словом, вступал в активную социальную жизнь, а у Нины из социального был только один вклад, который открыл дедушка на ее имя. Она смотрела на то, как Матвей сонно обтирался полотенцем и готовился не то обидеться, не то удивиться; чайная ложка в кружке Нины билась о стенки, и ей было все равно, что Матвей не выносил этого звука. — Только сейчас заметил? Она не хотела давать волю своим эмоциям. Надо было выигрывать хладнокровием, сдержанностью, надо было составить план действий, но она едва переносила его присутствие на кухне, и банальная вежливость давалась ей нелегко. Матвей решил и удивиться, и обидеться, чтобы чего-то не упустить в случае чего. — Чего? — она встала и поставила чашку на другую полку, отдельную от Матвея. — Не понял. — помотал он головой и побрел за ней в коридор. — А ты куда собираешься? — В университет. — Нин, я как раз хотел поговорить на этот счет. — хлопнул он в ладоши и сел на пуфик около зеркала. — Тебе не кажется, что надо как-то завязывать с этой учебой? — Я и завязываю. — Ну это понятно. Но я вот что подумал… — он не договорил. — Ты умеешь думать? Это сюрприз. Матвей теперь был действительно удивлен и хлопал глазами, как обиженный ризеншнауцер. На минуту Нина вдруг забыла о том, что произошло, и ей стало так стыдно перед ним, так ужасно больно за его дрожавшую губу и непонимание в глазах, что чуть сама не расплакалась и не бросилась перед матвеем на колени с просьбой простить ее за такие болезненные тычки. Но потом все встало на свои места. — Нин, ну ты чего? Рассердилась, что я тебе не те цветы подарил, что ли? Ну, бывает, понятно, оплошал, прости и позабыли, хорошо? — он не спрашивал, он утверждал. — Так вот, насчет учебы — мы с тобой хотели постепенно это все заканчивать, но ведь это только принесет больше боли… — Откуда ты знаешь? — Ну как же? — он улыбнулся. — Я же люблю тебя. Нина чуть не задохнулась: — Ты? Меня? Как он мог говорить ей подобные слова, после того, как признавался в этом же другой женщине? Так мог поступать только тот человек, для которого признания не стоили ничего. Что же, ей даже было жаль ту женщину, которая бросилась с головой в омут, не проверив — нет ли в омуте коряг ли арматуры. Матвей на нее внимательно посмотрел и покрутил пальцем у виска. — Нин, ты вчера головой нигде не ударялась? — Несмешная шутка. Теперь делать вид, что ей нравился его юмор, не было смысла. Матвей развел руками и застыл в нелепой позе — наверное, в его голове отчаянно ничего не складывалось, он никак не мог понять, что происходит. — Ну извини. Ты в последнее время какая-то не такая стала. — Правда? — Да. — буркнул он. — И что ты предлагаешь мне насчет учебы? — Насчет учебы? — Матвей задумался — в комнате настойчиво пиликал телефон, а он никак не мог взять трубку. Конечно, а как бы он все это представил Нине? Бедный Матвей — так долго мучаться, страдать и разрываться меж двух огней — надо было жалеть его, конечно, а не Нину. — Ты не хочешь ответить? — Нет, это так… Не очень важно. — Откуда ты знаешь — важно это или нет, если даже не посмотрел, кто звонит? — Нина, если я так говорю, значит, знаю! — Не кричи на меня, будь так добр. Матвей надул щеки, как это бывало с ним в минуты исключительной обиды, вытянулся во весь рост, а потом покачнулся и замолчал. Нина ждала, когда он начнет говорить и знала, что первым он не скажет ей ни слова — теперь он был обижен. Раньше в подобных случаях она принималась ее упрашивать, расспрашивать и утешать, теперь ей было все равно; как отрезало. Постояв еще секунд двадцать, она взялась за ручку двери, и Матвей негромко сказал: — Я думаю, тебе надо бросать свою учебу сегодня. Если рвать пластырь, так сразу и насовсем. — Я подумаю. — помолчав, ответила Нина. — Всмысле? — он был явно удивлен, не услышав привычного согласия. — Это как? — Это когда клетки твоего мозга передают информацию. Ты сможешь меня забрать сегодня? — перебила она сама себя, прежде чем он вставил бы слово. Матвей застыл как статуя, его глаза бегали от стены к стене. Это был точный выстрел — Нина знала, что сегодня у него была встреча с Ольгой, и ей даже было несколько интересно следить за его изворачиваниями и попытками придумать достойный ответ. Наконец мысль озарила его светлую голову: — Сегодня? Сегодня… Сегодня… Сегодня я не смогу. Нет, не смогу, у меня там колесо спустилось, надо чинить вроде бы. — Вот как. — что и следовало ожидать. — Понятно. Пока. Она вышла за дверь быстрее, чем Матвей что-то сказал ей в спину. На лестничной клетке она встретилась с Ежовыми, и события раннего утра всплыли сами по себе. Это было несколько часов назад, а казалось, что прошла целая неделя; Нине стало тяжело. *** О своем другом поступке пришлось вспомнить не менее быстро. Нину поймали за руку в больнице и шепнули, что Глебов пожелал ее видеть в кабинете Андрея Палыча. Впервые после посещения анатомички на первом курсе у Нины подогнулись ноги. Подумалось — в может лучше сбежать пока не поздно? Уехать к бабушке на дачу и сказать, что она решил начать жизнь с чистого листа? Она могла бы пойти на искусствоведа или на экономиста… Самое забавное в этом было то, что все время размышлений Нина послушно шла по коридору к кабинету Юрьева — ей сказали, и она пошла выполнять; лучший студент, гордость своего университета. Дверь была приоткрыта, но она сперва постучала. Глебов резко вышел на нее, и Нина почувствовала сначала страх, а потом ничего. Странно, но ей было все равно даже на то, если бы перед носом помахали приказом об отчислении. Стол в кабинете был пустым, и кроме каких-то распечатанных документов там больше ничего не лежало. Нина присмотрелась к ним повнимательнее и отвернулась, когда узнала те сообщения, что читала этим утром; ей стало нехорошо. Глебов молчал, однако, кажется, ожидал другой реакции — испуга, смущения, но явно не равнодушия и отвращения. Нина понимала — он боялся и ждал, что подобное окажется неумелой попыткой шантажа или неумелым розыгрышем. Нина сама этого очень хотела бы. — Что это значит? — сначала он говорил очень тихо. Потом громко. — Вы понимаете, что я могу отчислить вас за такую мерзость? — Отчисляйте. Ей никто не разрешал садиться, но стоять больше не было сил. Нина почувствовала, что ноги стали похожи на вату и быстро взяла с полки нашатырный спирт — за врачом, упади она в обморок, никто ухаживать бы не стал. — Кто вам дал право порочить имя моей жены? — Она и сама неплохо справляется с этим. — Довольно! — он стукнул рукой по столу. — Можете кричать, сколько угодно, — она была слишком уставшей для подобных сцен. — правды это не поменяет. — Кто вам за это заплатил? — помолчав, спросил он. И тут Нина сама не поняла, откуда в ней это взялось — сила, истерия и ярость. Она вдруг вскочила на ноги и в бессильной злобе сжала кулаки. — Да никто! Никто! Неужели вы не понимаете! Она, эта женщина с моим женихом, а вы! Ну почему же он был такими идиотом! Нате, вам в глаза суют доказательства неверности, а он все стоит на своем и защищает! Защищает, хотя сам наверняка сидел над этими снимками все утро, весь день, но все равно — как вы смеете, как вы можете! Почему за нее никто так не заступался, почему?! — Сядьте. — Скажите ей! — теперь у нее уже была банальная истерика; такая некрасивая и унизительная. — Скажите ей, чтобы она оставила его! Пожалуйста — А вы не хотите со своим женихом поговорить? — А вы с женой?! — Так, — Глебов помотал головой и зачем-то вытащил тонометр. Потом убрал. — Я не намерен продолжать подобный разговор в подобном тоне, вы нездоровы. — Я абсолютно здорова! — Я вижу. Он нехотя протянул ей стакан воды, но Нина отказалась. Зубы стучали так, что она могла раскрошить стекло в мелкие осколки; как же мерзко, как это все было мерзко и грязно. — Это фотожаба? — с какой-то последней надеждой спросил Глебов. Нина зашуршала бумагами. — Вот, вот, она ему писала, вчера, позавчера, тринадцатого, двенадцатого, десятого, утром, днем, вечером, ночью! Те, двое, были эгоистами, так и не понимавшие, что они натворили. Как легко можно было разрушить созданное и работавшее долго и качественно, как сложно было склеивать это заново, осколок за осколком, прожилку за прожилкой, да и еще найти того, кто не просто захотел бы, а был бы готов взяться за эту ювелирную работу. Нина понимала, что она таким человеком не является. — Какое право вы имели мне это присылать?! Глебов говорил совсем тихо. Нине стало нехорошо — она сама поступила ничуть не лучше и тоже в неком смысле разрушила чужую семью. Она могла бы об этом не говорить, пережить сама, но боль была такой нестерпимой, что страдать одной не хотелось. — Какое право она могла вмешиваться в чужую семью? — Семью? — теперь была его очередь отыгрываться. — Мне кажется, вы еще даже и не женаты. Девять лет в отношениях и без свадьбы, — он ехидно присвистнул. — можете считать это смертным приговором для вашего совместного будущего. — Как я вижу, штамп в паспорте еще ни от чего не предостерегает. — Довольно! — он шлепнул стаканом о стол и вдруг одернул себя. В следующую минуту он был спокоен. — Я уверен, что это какое-то недоразумение, и вы что-то неправильно поняли. — Неужели вы… Но душевные излияния Нины были остановлены гримасой и едва заметным кивком головы. Это была та же агония, что была у Нины ранним утром. Поверить во все, что угодно, в любую ерунду, только не убеждаться в самым страшных подозрениях. Глебов встал у окна, его силуэт мрачно выделялся на фоне серого неба. Он повернулся к ней: — Мне-то зачем вы это отправили? Назвать истинную причину Нина не могла, особенно потому, что знала — Глебов тоже был прекрасно осведомлен, зачем действительно она поделилась с ним этим прекрасным открытием. Был выбор между честностью и изгнанием из университета и наивностью, граничащей со слабоумием. Нина выбрала последнее: — Чтобы вы поговорили с ней. — О чем? — он даже был удивлен. — Чтобы они прекратили свои встречи. К несчастью, Глебов решил выпить воды на момент ее душещипательных слов, и от маразматичности высказывания вода, каки следовало ожидать, застряла. Однако вспоминать прием Геймлиха, к счастью, не пришлось. — Очень умно. — откашлялся Глебов. — Сами не хотели? — Жена и любовница? Это было во всех анекдотах. — А муж и любовник? Точно так же пошло. И я уверен, что виноват ваш Матвей. Он ожидал, что она бросится на его защиту так же резво, как и в первый день их знакомства с Глебовым, но Нина молчала. К тому же она была уверена в том, что во всем, действительно, был виноват исключительно Матвей. Глебову было тяжело, Нина это видела. Он не постарел единомоментно, как любили говорить в книгах, однако того несбиваемого спокойствия больше не было. — Вот что, идите пока, — он сел в кресло Андрея палыча и повернулся к компьютеру. — Я подумаю, что сделать с этой мерзостью. Если я узнаю, что это — фотомонтаж, предупреждаю — у вас будут очень серьезные неприятности. — Вы не поверите, но тогда я буду очень счастлива. — Стойте. — он остановил ее у самых дверей. — Вы, кажется, работаете сегодня на фасовке препаратов? — Да. И что? Нина не сразу поняла, к чему он клонить, но потому, как он снова потянулся за тонометром, угадала, что дело шло о ее вменяемости и способности не наесться с горя чего-нибудь не того, особенно, того, что везли из Германии, что стоило пятьсот евро и было на вес хорошего платинового кольца. — Думаете, что я могу натворить делов? — После этого, — он потряс телефоном. — Я уже ничему не удивлюсь. — Не беспокойтесь. Я потеряла любимого человека, а не мозги. *** Они столкнулись в коридоре. Вечер был дождливым, город в таких иссине-серых сумерках был по-особому красивым, огни рекламы и ресторанов перемигивались друг с другом, в каналах отражались дома и дворцы; Нина в такие вечера любила плавать на катерах по Неве под гулкие, заунывные голоса экскурсоводов. Нина вообще хотела бы заночевать в кабинете, но Глебов ненавязчиво прогуливался по коридорам до той поры, пока она не встала и не закрыла за собой дверь. — Что, Оль? Задерживаешься у Даши? Может, заехать? Понимаю, хорошо. Это было похоже на кадр из плохого кино, которое бабушка смотрела в перерывы от ночных смен. Вот, подъезжает машина; вот, из нее выходит эта женщина; вот, к ней подходит Матвей, протягивает чудовищный букет из розовых роз, они обнимаются и смеются. Смотреть на это вживую было еще хуже, чем читать те сообщения; там она могла хотя бы просто закрыть телефон и улечься на диван, поджав под себя ноги. А на это приходилось смотреть, они оба не могли отвернуться. На Михаила Андреевича Нина посмотреть не могла, да ей, в сущности, было наплевать. Мало какой человек мог не стать эгоистом в минуты горя, Нина не была из той малой горсти людей. По забавному стечению обстоятельств они с Глебовым были в черных плащах; вода стекала по ним тонкими струями, запинаясь о пряжку пояса, а потом вода иногда начинала лупить им в лицо. Со стороны они напоминала городских сумасшедших, смотрящих на то, как другие радуются и живут. Дождь шел и шел, а эта женщина так и сжимала в руках телефон, кружась с Матвеем в кружке света от фонаря; от руки Глебова раздавались короткие гудки, да ними оператор говорил избитую фразу: «Абонент занят. Перезвоните позже». Нина опомнилась, только когда рядом с ней проехала машина и чуть не окатила до воротника, помог Глебов, вовремя проморгался и за шиворот оттащил в сторону. — Попасть под колеса автомобиля из-за несчастной любви — невообразимая пошлость, — Нина едва его слышала из-за дождя. — Я завтра опоздаю, извините. Она говорила так же, как в тот роковой день, когда они поссорились с Матвеем у дверей университета. Зачем он так упорно ее уговаривал оставить карьеру и быть с ним, если сам он был с этой женщиной? Что за извращенное понимание счастья и семейной жизни? — Вас подвезти? Глебов говорил так же машинно, как и Нина. Куда везти? Где был ее теперь дом? Нина отчаянно хотела на дачу, но та была заперта. Просить ключ у бабушки с дедом — обеспечить им гипертонию. О родителях и говорить нечего — все закончилось бы банальной драка отца и Матвея в ресторане. Нине было некуда идти. — Нет, не надо.