Двойная страховка

Ноги сами вывели ее к «Счастью». Нина понимала, что следить за Матвеем — это ниже всех ее принципов и понимала, что тем самым ее, и без того жалкое положение, усугублялось еще сильнее, но справиться с самой собой на этот раз не получалось. Сначала она вышла к Малой Морской, чтобы посмотреть на дом Набокова, потом подошла поближе к Исаакиевскому собору, потом подумала, что неплохо бы выпить чаю и оказалась около «Астории», а уж там до «Счастья» и было недалеко. Вот тогда-то в витрине она и увидела Матвея и Ольгу Сергеевну. Если признаваться самой себе, то Нина с трудом могла прибавлять к ее имени отчество — женщина была красива не по годам, а любовь Матвея только сильнее, казалось, красила ее. Как когда-то красила и саму Нину. Она увидела их не сразу, в витринных окнах отражались дома и голубое небо, и сама Нина, но в одну минуту фигуры вдруг преобразились и стали приобретать все более отчетливые очертания. Сначала Нина узнала в привычном отбрасывании назад челки Матвея — так делал только он, дальше увидела его улыбку, и внутри перехватило дыхание, на минуту ей показалось, что она не сможет проглотить даже свои собственные слюни, но потом отпустило. Следом за этим она увидела большой букет лилий — теперь становилось понятно, почему он в последнее время так часто дарил именно эти цветы — он просто запомнил то, что их любил значимый для него человек. Нина подумала — а дарил ли матвей Ольге Сергеевне тюльпаны, ведь их любила она сама, Нина, но мысли оказались слишком грустные, и в груди закололо. В отражении стекла показалось легкое движение, но вместо Матвея и Ольги Сергеевны Нина видела только себя, когда пригляделась, рука Ольги Сергеевны лежала на руке Матвея. До всех события Нина редко могла ощущать органы внутри себя, теперь же она прекрасно была осведомлена, где с максимальной точностью у нее находилось сердце. Забавно, что для этого не нужно было знать анатомию, нужно было просто неправильно влюбиться. — Долго тут стоите? Нина не стала поворачиваться — в отражении и так была видна знакомая фигура. С того дня, как они распрощались в Глебовым на даче, они больше не виделись, а на ее дежурства в больнице он не приходил; вероятно, понял, что глотать всякую дрянь она не намерена, а за большим волноваться не приходилось. — Нет. — Зачем? — Хотела выпить чаю. — Вы собрались пить чай прямо тут, на улице? Характер Глебова был достоянием всех курсов медицинского, но все равно все мечтали попасть именно к нему в ординатуру. Почему — Нина понять могла, но сама такого желания не имела. Она уже привыкла к Андрею Палычу, научилась не обижаться на его шутки, знала, какой чай любил старенький профессор, который при должном разгоне мог дать фору всему молодняку, копошащемуся над своими диссертациями. Одним словом, работа с Андреем Палычем была уже делом привычки, а вводить новую Нине не хотелось. — Ваш сарказм неуместен. — Не хотел вас обидеть. Теперь они стояли, смотря, как коршуны в окно, уже вдвоем. Глебов не сразу рассмотрел объект ее наблюдений; Нине стало интересно — как же он на них поглядит, может, выхватит из кармана револьер и выстрелит, как в дореволюционных романах, прямо и в упор? А, может быть, отхлестает любовника своей жены перчаткой по щекам и вызовет на дуэль? Но Глебов стоял так же, каки и Нина, не двигаясь в сторону, и изредка по его лицу пробегала едва заметная судорога. Говорили, что врачи, особенно, хирурги, становились бездушными ко времени своего солидного стажа, но это была неправда. — Предлагаю выпить чаю вместе. Нина нечаянно клацнула зубами. Она собиралась переспросить, что имел в виду Глебов, но так делали исключительно в шаблонных романах — зачем переспрашивать, если она и так прекрасно слышала, что он сказал. Чайную церемонию с этим человеком она с трудом могла себе представить, хотя, следовало признаться, на минуту в Нине вспых интерес, но тот сразу же погас, когда она вспомнила о своих принципах. — Нет, спасибо. — Почему? Глебов был удивлен, однако его удивление было вялым, дежурным. Возможно, потому что редко кого-то приглашал на чай; возможно, потому что еще реже ему отказывали, однако особого внимания на него единственная неудача не произвела. К тому же это вовсе не было неудачей, скорее, обычным несовпадением, которое легко исправлялось массой других желающих выпить с ним чаю. Нина тоже была вяло удивлена своим отказом — ведь раньше она не разрешала себе встреч с людьми, так как была связана клятвой верности с Матвеем, а теперь, когда слова оказались использованными и преданными, можно было позволить себе хоть сколько-то дружелюбия, однако привычные принципы были на защите нравственности будущего медицинского работника и подсказали ответ: — Не привыкла пить чай с незнакомыми людьми. Глебов помолчал. Потом качнулся из стороны в сторону и принял выражение лица, которое больше пошло бы галапагосской черепахе. Он вообще чем-то напоминал черепаху — без паспорта было невозможно объяснить, сколько лет ему на самом деле. — Удивительно. — его тоном это слово прозвучало странно. Глебов вообще мало чему удивлялся. — Что удивительно? Нина знала, что ответ ее не порадует, знала, в нем будет насмешка над ней, над ее собачьей преданностью Матвею, однако не могло же все исключительно в ней состоять из одного Матвея? Это открытие настигло ее недавней ночью и так удивило, что Нина даже села в кровати. Оказывается, ее принципы могли быть и без Матвея, а от его ухода она их вовсе и не теряла, а, напротив, только сильнее утверждалась в них. Быть полноценной личностью оказалось очень приятно, и заснуть Нина смогла даже без привычного пустырника. — Удивительно, что такие принципиальные люди все еще остались. — Нина чуть не заглотила это как комплимент, однако вовремя успела ощетиниться. — Удивительно, что у такого человека, как вы и в такой профессии присутствует абсолютная и полная алогичность. Бабушка не всегда была к ней безусловно добра, подобное продолжалось только до тех пор, пока она не узнала, что ее любимая внучка не выбрала ту науку, которая стоила ей самой, Вере Федоровне, долгих бессонных ночей и слез, пролитых в анатомичке — бабушка первое время ее обходила за несколько корпусов. Когда же Нина с сияющим видом объявила, что она тоже будет врачом, эту сцену можно было снимать, а потом под нее поставить «Чардаш» Монти — получилась бы первоклассная комическая зарисовка. Бабушка бегала, ругалась, размахивала руками и дергала дедушку за галстук, чтобы он сказал хоть что-нибудь, и тогда-то дедушка впервые принял сторону не бабушки. Потому после подобных сцен ехидность Глебова не была для нее непривычна. Глебов, вспомнив о родословной Нины, выбрал другую тактику — увещевания. — Мы же с вами знакомы, более того, кажется, нас с вами объединяет нечто гораздо большее, что может объединить людей. — от этого намека на их общее бедственное положение лицо Нины приняло еще более кислое выражение. — К тому же ваша диссертация, которую так нахваливал Андрей Палыч, не так уж и хороша. Последний аргумент был комичен так же, как и вид ругающейся бабушки — учитывая, что диссертацию они писали вместе с Андреем Палычем. Глебов шел ровно по учебнику психологии за третий курс, но и по этому предмету у Нины было твердое «отлично», и ловкий ход Глебова ее не удивил. Он внезапно улыбнулся и коротко рассмеялся, засунув руки в карманы брюк. Брюки у него были добротными — классического покроя, не джинсы, а на мужчин подобные очень редко шили хорошо: те то болтались шароварами, то из ног делали сосиски. Брюки подбирала, наверное, Ольга Сергеевна, потому как на практике Нины мужчины гардероб составлять не умели, а слово «ателье» было для них сродни латинскому. — Должна признать, что ваши контраргументы побили мои. — Значит, согласны? — Нет. Это значит, что я признала вашу правоту. Нина ждала, что он снова рассмется, но вместо этого Глебов замолчал, снова всматриваясь в окна ресторана. Его жены за столом уже не было, и Нина дернулась в сторону — она хоть и не изменяла никому, но понимала — на вопрос жены Глебова, что она, молодая студентка, забыла в компании ее мужа, ответить не сможет. Тревога была ложной — Ольга Сергеевна снова появилась, и на лице Матвея показалась такая улыбка, которая Нине доставалась в исключительных случаях, этой же женщине он улыбался так всегда. В горле запершило, и Нина сипло закашлялась. — Он ведь вам изменил? Ничего нового Глебов не спросил; Нина хотела съязвить, нагрубить, но, вспомнив свое сообщение посреди ночи, себя остановила. Нагрубить все еще хотелось, но тогда бы она все равно была неправа — после того, что было, Глебов мог задавать ей любые вопросы. — Я прекрасно помню и на память пока что не жаловалась. — возникла пауза. — Вы следили за ними? Солнце теперь было ярким, лето окончательно наступило в Петербурге вплоть до сентября. Очки от солнца благополучно валялись где-то на столе дома, и Нина отчаянно щурилась, надеясь, что в глазах не будет слез. Однако временное недоубство открывало новые преимущества — кто знает, как бы у нее заболело в сердце, увидь она нечаянный поцелуй или взгляд, полный обожания; рыдать же перед Глебовым было стыдно и глупо, а тут можно было развести руками и сказать, вот, мол, солнце слишком яркое, что тут поделать. Не успела она обрадоваться хотя бы этому, как в руках Глебова появились темные очки и без лишних слов он протянул их ей. — Нет. — А я — да. — Достаточно откровенно. — Разве в этом стыдно признаваться? — она как будто бы оправдывалась. — Я понимаю, если бы я была неправа, но ведь он сам вынудил меня на это. — К вам претензий нет. Вы этого не стесняетесь? — помолчав, спросил Глебов. — Должны стесняться они. — мрачно ответила Нина. — Мы с вами ничего плохого не сделали. — Пойдемте, — он вдруг решительно взял ее за руку и двинулся к дверям; из цепкой хватких ирурга вырваться было невозможно. Нина это усвоила еще в детстве, когда бабушка держала, чтобы внучка не перебегала дорогу на красный свет. — Не будем же мы здесь с вами ночевать. — Ну почему, сейчас белые ночи, очень даже можно. Однако блестящая острота, к сожалению, до слуха Глебова не дошла — он был занят исключительно тем, чтобы пройти сквозь толпу и не попасться на глаза тем, за кем они следили последний час. Когда Нина натолкнулась на администратора, та сердито вскинула на нее брови, однако все сердитость прошла, когда та увидела спутника Нины. Ей почему-то стало неприятно и не по себе — как будто с нее принялись снимать кожу. — Вы бронировали стол? — Нет, — Нина хотела махнуть рукой, но вместо этого Глебов вложил в ее руку визитку и протянул к столу. — но был бы очень рад, если вы подобрали бы что-нибудь нам с коллегой. Нина знала, что имя Глебова было в почете, слышала, как над этим посмеивались бабушка и дедушка — они и вовсе не ожидали, что их ученик так высоко взлетит, но она никогда не наблюдала, как это имя могло открыть нужные двери. Разумеется, фамилия ее родителей была тоже кое-как известна, но никаких преференций от этого Нина не получала, исключительно еще один груз на шею — с таким именем и быть врачом! — Разумеется, — администратор просияла. — Моя подруга вами восхищается! Говорит, что такого волшебника как вы невозможно найти! — Благодарю за комплимент. — к счастью, комплименты Глебова особо не трогали. — На вашем месте я бы не застывал, а прошел бы, куда нам с вами указали. На колкости стоило отвечать тем же самым, но стояла страшная жара, и Нину хватило только на то, чтобы покачать головой и прочитать мораль: — Это называется взяткой. — Отнюдь, это называется известностью. Парировать это было можно, но от такой погоды у Нины всегда резко падало давление, а когда начинала кружиться голова и подташнивало, вступать в перепалки особо не хотелось. Один раз проиграть в споре прославленному хирургу — не такой уж и большой проигрыш. Нина старалась идти, особо не заваливаясь в сторону; ее занесло один раз, но, к счастью, Глебов был слишком занят тем, что вешал пиджак на спинку стула и этого не заметил. — Я не настроена на душевные разговоры. — Я тоже. Обратите внимание на расположение нашего стола. Идеальное место для наблюдения, лучше не придумать. Нина едва не обернулась; смех Матвея был слышен совсем рядом, она даже смогла бы разобрать некоторые слова, но прислушиваться не стала, испугалась, что если услышит отголоски признания, расплачется на виду, и никакие отговорки про очки и солнце не спасут. — А если они нас увидят? — Вы же сами сказали, что нам нечего стесняться, — чуть улыбнулся Глебов. — Я не отказываюсь от своих слов, просто думаю, что нам сказать, если они нас увидят. — Правду. — спокойно сказал он. Нина вздрогнула. Она каждый день пыталась представить себе объяснение, думала о словах и обзывательствах и каждый раз откладывала разговор на потом. Легче было жить с семьей и говорить Матвею, что бабушке нужно перемыть всю квартиру, чем услышать в лицо признание: «Я тебя не люблю». — Ваше чувство юмора меня не шокирует, я жила все детство в окружении врачей. — Я не шучу. — Я не собиралась сегодня бить посуду и срывать связки. — Зачем? Спокойствие Глебова не было из ряда вон выходящим, хирурги особенно никогда эмоциональностью не отличались, но ситуация-то из ряда вон выходящей была и вот так спокойно сидеть и делать вид, будто ничего особенного и не произошло — это для Нины было непостижимо, ее это начинало раздражать. — Если мы скажем правду, придется уличить их в измене, а это процесс не из самых приятных. — Мы с вами говорим о разных правдах. — Глебов выдохнул и подвинул к Нине чашку. — В последнее время понятие правды стало относительно. — Я заметила. — пожалуй, она была одна здесь хмурой. — Предлагаете ответить честно ответить только на вопрос, что мы здесь делаем? — Именно. Стоило признать — план был безупречен, и то же самое могли провернуть Матвей и Ольга Сергеевна; могли бы, если были хоть как-то связаны работой или личными делами, однако не такими личными, какие были у них. — Это логично. Вы ей не сказали об этом? Задавать этот вопрос Нина не хотела. Было понятно, что с Глебовым они были, как говорили, в одной лодке, и глупо было скрывать друг от друга свои мысли и чувства — все равно у каждого они были одни и те же, однако излишне откровенничать тоже не хотелось; Нине показалось, что между ними с того дня начертилась непонятная линия, переход за которую был туманным и странным. — Нет. — коротко произнес Глебов. — Пока что не сказал. — Я тоже нет. — машинально ответила Нина. — Боитесь скандала? — Нет. Скандал неизбежен, его можно отрепетировать в голове раз десять и перестать бояться. — На десятый раз точно можно выйти победителем. — Почему вы ей не сказали? — перебила его Нина. — Не знаю. — Знаете. — она нарывалась на грубость, но не боялась этого. — Просто не хотите говорить. — А зря. Нас кроме друг друга больше никто не поймет. — Ну а вы почему не сказали? Она ждала этого вопроса, он был оправдан и был честным — если она требовала откровения, то должна была сама на него ответить. И Глебов задал его в хорошее время, когда она знала ответ, потому что спроси он ее об этом вчера или позавчера, Нина не смогла бы ответить. Правда была слишком неприятна, чтобы глядеть на нее самой, что уж говорить о том, чтобы озвучить ее кому-то другому. Она боялась, но боялась не скандалов, упреков, разговоров о том, что она сама виновата в том, что мало уделяла ему времени; нет, это все, конечно, ранило бы ее, но не наолго. Нина боялась разочароваться — в Матвее, в своем выборе, в своей глупости, которую она спутала с наивностью. А еще больше она боялась признаться себе, что все сомнения, появлявшиеся раз от разу и исчезавшие от ее приказа, все они были правильными. Когда Нина подумала о том, что Ольга Сергеевна была не первой, просто все остальные связи Матвей умело скрывал, ей стало плохо. Она могла бы все это не говорить, Глебов, чувствуется, и так все понял, но молчание было бы несправедливым. — Боюсь окончательно признать, что это правда. Глебов как-то очень зло и очень быстро на нее взглянул, а потом отвернулся — наверное, она сказала то, что он сам чувствовал, но не мог озвучить. С минуту он смотрел на людей, каждый смех раздражал и его, и Нину, но потом повернулся к ней и кивнул: — Я тоже. — Такое чувство, как будто во сне, — Нина не хотела этого говорить, но слова сами поползли с языка. — до сих пор не могу поверить, что это правда. — Ну, можете убедиться собственными глазами, — махнул рукой Глебов куда-то за ее спину. — и ваша пытка закончится. — Зато ваша, я вижу, все еще продолжается. Вас так злит, что вы их видите? — Нет, — усмехнулся Глебов. — меня злит, что они никого не замечают. Нина подумала — какова будет плата за эту откровенность и за то, что она могла видеть этого человека без маски и без прикрас, уязвленным и практически слабым, но мысль была нехорошей. Какими бы последствия не были, она все равно не хотела бы работать по специальности, продолжала она повторять, а выгнать ее из ординатуры сейчас не смог бы даже министр здравоохранения. — Так вы пересядьте на мое место, — стул издал характерный скрип. — и будете лицезреть витрину с пирожными. — Не поклонник сладкого. — рассеянно сказал Глебов и внезапно выпрямился. — хотя зерно разума в вашей мысли есть. Не спрашивая разрешения, он вдруг легко передвинул стул так, что теперь сидел сбоку от Нины. В лучах солнца блестел Исаакиевский собор, и блики от его золотого купола падали на стеклянные фужеры, на лицо Нины и на паркетный пол. Опустили шторы, и столы погрузились в приятный дневной полумрак, вокруг лица Нины летали мушки пыли, и все начинало как-то затихать, бледнеть. Ей вдруг показалось, что никогда в жизни она так хорошо себя не чувствовала, все вдруг стало неважным и смешным, что расстраиваться из-за этого не было смысла, и ничего важнее этого полумрака в ее жизни не было. Оставалось только закрыть глаза и вздохнуть очень глубоко, когда неожиданно раздался громкий хлопок, а в носу запахло не венскими булками, а чем-то настолько неприятным, что затошнило. Нашатырь. Когда Нина открыла глаза, солнце ударило с новой силой, но легче было смотреть на него, чем на своего недовольного собеседника. Бабушка всегда говорила, что ее ученик терпеть не мог обмороков и считал их истеричными выходками, и в глубине души Нина соглашалась с ним. — Только в обморок вам не хватало упасть. Если такая нервная, зачем согласились на этот эксперимент? — Это не от нервов. — она дышала так тяжело и громко, что, казалось, все вокруг должны были это слышать. — А от чего? — в голосе Глебова не было ни сочувствия, ни жалости. — От жары. У меня давление, наверное, упало. Руку бесцеремонно и довольно резко потянули на себя и так крепко сжали запястье, что Нина нечаянно дернулась и замахала рукой в воздухе — неожиданные касания она не любила, да и вообще не терпела, когда к ней прикасался кто-то незнакомый, поэтому пальпации в университете она всегда избегала. К прикосновениям Матвея привыкать тоже пришлось долго. — Дайте руку. — тон у Глебоа был недружелюбным. — Пульс зачастил, конечно, но кофе все равно лучше выпить. Когда стало нехорошо? — Когда мы сели. — Почему не сказали? — Нина пожала плечами. — Если вы думаете, что это героизм, то разочарую — это просто глупость. Вам кофе с молоком? — Нет, — она не говорила, а мямлила; Нине это не понравилось. — Нет, — теперь она хрипела. — без молока, три пакетика сахара. — Значит, американо. — И еще, — хотела она добавить, но осеклась. — Что? Ну что, говорите, — потребовал Глебов. — Попросите положить лимон. — Кофе с лимоном и сахаром? — он пребывал в недоумении. — Ядреный напиток, однако. — взмахом руки он подозвал официанта. — Одно американо с лимоном и сахаром и одно обычное. Тогда признание стоит отложить. Во всяком случае, пока не пройдет жара и вы не защититесь. — Если я буду защищаться. Хотелось на воздух, но для этого нужно было пройти к открытым окнам, а провернуть это и не задеть Матвея с Ольгой Сергеевной было невозможно. Голова, как обычно, после подобного болела, подташнивало, но кто-то отшторил занавески, и теперь слабый ветер трепал волосы Нины то в одну сторону, то в другую. — Вы не лишены ума, поэтому мой совет — завязывайте с этими идеями. Даже если вдруг поймете, что врачом быть не хотите, сможете пойти по научной стезе. Вам не будет нехорошо, если я закурю? — Нина помотала головой, и Глебов чиркнул сигаретой. — Ваша судьба была решена задолго до того, как вы стали врачом. Странно, Матвей тоже курил, но Нина никогда не замечала, сколько красоты было в этом процессе — в прищуре, пока сигарета разжигалась, в легком помахивании рукой, чтобы разогнать дым, в том, как запрокидывали голову назад, чтобы этот же дым вдохнуть в себя обратно. — Я могу провалиться на защите. — Можете, — кивнул Глебов. — А можете и не провалиться. Все зависит от вас. Во всяком случае намеренно вам никто мешать не будет. Открытый взгляд из-под очков мог показаться кому-то холодным, но Нина в нем видела себя со стороны — она смотрела точно так же на всех, кто был вне ее круга общения, а учитывая, что круг ее общения ограничивался исключительно Матвеем, было справедливо сказать, что смотрела она так на всех. Про хирургов ходило много легенд, и многие студентки специально напрашивались на практику в известные клиники если не для того, чтобы найти себе мужа, то хотя бы — приятного спутника жизни, но все в один голос утверждали, что Глебов из ряда врачебных ловеласов выбивался. — Хирургом мне все равно не быть. — Почему? — он усмехнулся. — Боитесь частей тела? Или крови? — Боюсь, что на руках умрет человек. Усмешка пропала, и Глебов посерьезнел. Забавно, что в таком виде он выглядел куда более человечным, чем когда улыбался. — Этого не избежать, к сожалению. В таком случае здравое решение пойти куда-нибудь еще. Стоматологом, может быть? — Нет уж, спасибо, лучше научным работником. Кафедра стоматологов негласно не любилась остальными студентами и преподавателями; считалось, что туда шли не за идеей, а за деньгами, и, наверное, Нина ответила слишком резко и слишком быстро на предложение Глебова, однако на секунду он улыбнулся иначе. К несчастью, Нина не смогла разглядеть, что такого особенного было в другой улыбке, потому что, потянувшись за пепельницей, Глебов удовлетворенно проговорил: — Кажется, нас заметил ваш драгоценный спутник. Пожалуй, не пожеланию, а по старой привычке Нину все еще неприятно резало, когда кто-то отзывался о Матвее небрежно, едва его замечая. По этой же старой привычке, не успев напомнить себе, что теперь их разъединяло, Нина спешилась на его защиту. — Я понимаю, что для вас человека хуже Матвея сейчас не найти, однако не надо так о нем говорить. Разумеется, за актом этой доброй воли последовала ехидная колкость. — Вот как? Все еще его защищаете? Нине не понравилось, что она снова загляделась на то, как Глебов затягивался сигаретой, поэтому слова прозвучали грубее, чем она того хотела. — Банальная этика. Я же не говорю ничего плохого о вашей жене. — Действительно, не говорите. И проявляете удивительное чудо стойкости, хотя примерно я могу себе представить, что у вас творится в голове. — Это не новость, то же самое, что и у вас. — Нина, что ты здесь делаешь? Если бы она сидела на том месте, где сначала сидел Глебов, то приближение Матвея она смогла бы заметить, а тут стоило признать, что он застал ее врасплох. Всего неделю назад она бы ощутила его присутствие, даже с закрытыми глазами и ушами. Нина повернулась к нему; Матвей был удивлен, Матвей был обескуражен и, кажется, даже обижен. — Это Михаил Андреевич, вы с ним встречались у нас на даче. Михаил Андреевич, это Матвей. Она вдруг поняла, что принялась разыгрывать непонятный самой себе спектакль, полный притворства и лицемерия. Она чувствовала и себя, и другую натуру, которая и подстегивала ее вести себя так, чтобы наблюдать за тем, как меняется лицо Матвея, как в его глазах вспыхивает то неприязнь, то непонимание. И когда она случайно посмотрела на Глебова и увидела, с каким интересом он следит и за своей женой, крошечная мысль закопошилась в ее голове, закопошилась неприятно, слабо, но Нина уже не могла прогнать ее из себя. План, который еще нельзя было назвать планом, уже начал жить в ней, и позже, вспоминая события этого дня, Нина твердо говорила себе — да, все решилось тогда, в ту минуту, когда появилось желание сыграть. — Мы знакомы, — отрывисто произнес Матвей. Он пытался повернуться и посмотреть за свое плечо, где стояла Ольга Сергеевна, ноне мог себя выдать. — Я, кажется, спросил, что ты здесь делаешь. — А что тебя смущает? — Кажется, ты говорила, что помогаешь бабушке на даче. — Говорила, и что? — эта вторая натура говорила за нее обычные слова, но вкладывала такой смысл, что Нина сама удивлялась. — Мне нельзя, по-твоему, выехать в город? — Но ты мне об этом ничего не сказала. — Матвей, вы устраиваете настоящий допрос, — звонко рассмеялась Ольга Сергеевна. — надо доверять своим близким, — почти пропела она; от мерзости ситуации Нину снова начало подташнивать. — Я же не спрашиваю, что здесь делает муж, когда должен был быть на конференции. — Разве конференция уже сегодня? — повернулась к нему Нина. Она понятия не имела, что за конференция. — Ее перенесли на два часа. Но ты можешь спокойно об этом спросить, — улыбнулся жене Глебов. — и я тебе отвечу. Кто из нас начнет? — взгляд был кристально чистым; Нина внезапно почувствовала — он тоже принял правила игры, и ему тоже безудержно хотелось сыграть. — Давайте решим на спор. — Если у вас одинаковые версии, то даже и спорить не нужно, разве нет? Ольга Сергеевна все еще улыбалась, но улыбалась уже напряженно. — У нас одинаковая версия с того момента, как мы сели в кафе. А вот до этого у каждого версия индивидуальная. — В этом и вопрос, дорогая, понимаешь? Кто начнет? — Может быть, вы вместе? — съязвил Матвей, но это было зря, потому что Глебов с удовольствием принял его мысль. — Дельная идея! — У меня лекция закончилась раньше, Зосимов куда-то ушел, наверное, на вызов, вот… — Приезжаю я, значит, на Гороховую, а меня, представляешь, буквально разворачивают обратно и говорят, вот, мол, перенеслось… — Ехать домой мне несподручно, до дачи на электричке мотаться минимум час, а бабушка… — Ну и пришлось… — Достаточно, — зажала руками уши Ольга Сергеевна. Нине показалось, что еще немного, и она закричала бы. — Все равно тут ничего не слышно. — Ну да. А вы как оказались тут? Это был роковой вопрос, и по недовольному лицо Глебову Нина поняла — он сам был не прочь его задать. Она только развела руками. — Кстати, действительно, — но своего он не упустил. — а вы-то как тут оказались? Нина ждала — посмотрят она едва друг на друга или нет, станут сверять свои версии, которые не успели подготовить в пылу праведного гнева? Почему-то те, кто обличали всех остальных, никогда не думали, что обличить могут и их. — А я ждала тебя, — потрепала мужа по плечу Ольга Сергеевна. — пока ждала, решила зайти и выпить кофе. Нина повернулась к Матвею. если бы взгляд мог говорить, то требовать признания с него и не требовалось бы — Матвею огласили бы список грехов сразу и целиком. — Ну а ты? Тоже ждал? — Ну да, — без особого энтузиазма он кивнул. — Не меня, надеюсь? — не удержался от остроты Глебов. Нина от нервов почему-то фыркнула, хотя шутка не была такой уж смешной. — Нет, свою невесту, — с нажимом он произнес последнее слово. В эту секунду Нина взглянула на Ольгу Сергеевну. Ее плечи дрогнули, как будто ее ударили мешком по голове; к несчастью, чтобы досадить своему сопернику, Матвей доставил страдания той, которая нравилась ему больше всех. — Ну, мы пойдем, — снова улыбнулась Ольга Сергеевна и потянула Глебова за собой. Тот было вытащил бумажник, но Нина так замотала головой, что махнула со стола сумку. — Вы издеваетесь? — в глазах была прежняя насмешка. — Ваш спутник не научил вас правилам этикета? — Матвей поежился. — Кто приглашает, тот и платит. — Так, значит, приглашение исходило от тебя? — прощебетала Ольга Сергеевна, но в этих соловьиных трелях определенно слышалась некая фальшь. — Этикет этикету рознь. И это должна была донести до вас ваша супруга. — О, я уважаю ценности феминизма, но не всегда их чту. Ольга Сергеевна, наверное, думала, что сказала нечто потрясающее в своем остроумии. — В таком случае до завтра, — кивнул Глебов. — Всего хорошего. Нина наблюдала за тем, как Матвей провожал взглядом Ольгу Сергеевну и нисколько не задумывался, что его чувства могли быть настолько очевидны. Нина задумалась, за какую дуру ее держал Матвей — за полную или за круглую? Американо еще не остыло, и она с удовольствием пододвинула себе чашку. — Ну и как поживает твой друг? *** План в голове Нины вертелся весь день, а когда на фасовке препаратов вдруг оформился в цельную идею, то она чуть не выронила парацетамол. Она могла подождать день-два, все тщательно обдумать и только потом кинуться к нему с этим предложением, но то было настолько рискованно, что Нина понимала — за эти два дня она окончательно растеряет всю решимость и плану придет конец. — Где Глебов? Ошибкой было встать рядом с его кабинетом, где принимались отработки за несколько дней, а сегодня там хозяйничала Михайловская, которая на дух не переносила Нину. Правда, стоило добавить, что и Нина отвечала ей тем же. — А зачем тебе Глебов? — с явным неудовольствием повернулась к ней Анна Сергеевна. — Тебя вроде Андрей Палыч ведет, разве нет? — Андрей Палыч просил передать ему сообщение. — Ну давай мне, я и передам. — Андрей Палыч попросил меня передать сообщение Глебову. — Нина старалась скрыть удовольствие отмщения за все те годы, пока Михайловская мучила весь их курс, но получалось плохо. — Вас он не упоминал. — Послушай, Лазарева, если ты вдруг возомнила себя великим врачом и решила, раз в ординатуре, то и до больницы рукой подать, то это ты зря. Ты меня достанешь, вмиг отсюда вылетишь. Ясно? — Ясно. Только перед этим не забудьте моей бабушке об этом сообщить. — А твоя бабушка не всесильна, понятно тебе? Если захочу, ни в одной больнице работать не сможешь, понятно?! — Да я и не собираюсь. Я замуж летом выхожу, вы не слышали? Это был изысканный камень в огород анны Сергеевны, потому что все знали, что у той личная жизнь не сложилась целых три раза, за что эта добрая душа третировала всех несчастных представительниц своего же пола. — Замуж? — камень достиг своей цели, и за неимением лучшего Михайловская набросилась на студентку. — А ты чего уши развесила? Мало написанного? Тогда давай, oc sacrum из чего состоит, быстро! — Опять буйствуете, Анна Сергеевна? — из-за двери показалась фигура Глебова. — Гомон стоит на весь этаж. — Ну а что поделать, если по-другому они не понимают, — та слащаво развела руками. — Вот одна мне все доказывает, что сдавала мне историю болезни, хотя врет и не краснеет! — Как фамилия? — присмотрелся к несчастной за партой Глебов. — Горбунова? — Да, — под взглядом фурии в белом халате говорить получалось с трудом. — Ну так я ее помню, и она действительно сдавала. Да, конечно, — улыбка Анны Сергеевны меркла на глазах, но его это нисколько не смущало. — Мы с вами беседовали насчет конференции, и она как раз вам принесла ее тогда. — Вот как? — Михайловская чуть не подавилась. — Вы так думаете? — Уверен. Посмотрите где-то у себя, проверьте, может, забыли или ошиблись. — Врачи, — выпрямилась Анна Сергеевна. — никогда не ошибаются, Михаил Андреевич. — Почему? — пожал он плечами. — Ошибаются, конечно. Просто их ошибки обходятся дороже. Мы как раз с Юрьевым сейчас об этом говорили. — Вот как? — хищно улыбнулась Михайловская; хоть где-то можно было отыграться. — Как интересно! А он вам ничего передать не хотел? — Нет, — нахмурился Глебов. — Вы о чем? — А вот Лазарева утверждает, что Андрей Палыч назначил ее вестником, будто она что-то важное должна была передать вам! Такое важное, что сам Андрей Палыч не смог рассказать вам сам, да, Лазарева? Отступать было некуда; врать Нина особо до последних событий не умела и не любила, но вторая натура, которая теперь главенствовала в ней, лгала так филигранно и умело, что Нине волей-неволей приходилось за ней поспевать. — Да. Глебов мог спокойно нахмуриться и прогнать ее, обвинить ее в глупостях и несерьезном отношении к своему делу — с чего вдруг ему нужно было ей подыгрывать? И Нина была к этому готова, не волновалась. Не волновалась особенно потому, что вторая натура нашептывала — он не прогонит, он понимает, зачем ты здесь. И пусть никакого поручения от Андрея палыча не было, и Глебов это знал лучше, чем кто-либо, он легко кивнул и согласился. — Очень может быть. Михайловская была готова проглотить ту препарированную жабу, лежавшую перед ней, только чтобы Нина сейчас не вошла за Глебовым, а ей, Анне Сергеевне, велели бы прогнать нерадивую ученицу за порог, и пока та не даст полный отчет по какой-нибудь замудреной бактерии, обратно не пускать. — Да, что случилось? Решимость Нины вдруг как-то угасла и съежилась под уставшим взглядом человека. Скорее всего, он на работе забывал о случившемся, а она придет, снова напомнит, и, скорее всего, сильнее разаозлит, потому что кому понравилось бы, кгда ему постоянно напоминали о самом болезненном, что могло случиться. Но отступать было некуда, тем более, что план бы Нина претворила бы и сама, без участия Глебова, а его присутствие было бы жестом доброй воли для него самого — кто еще бы так хорошо понял его, как не Нина? — Вы как смотрите на возможность расплатиться с ними за то, что они сделали? Глебов сначала пару раз непонимающе моргнул, потом как-то повел плечами, но ни кричать, ни отчитывать Нину за недозволительное превышение субординации не стал. Видимо, вчерашняя встреча и его натолкнула на определенные идеи, которые он все никак не мог оформить в нечто внятное, а вот Нина смогла. Молча он придвинул ей стул и жестом пригласил сесть. — У вас есть план? — Да. Нина всегда путалась в рукавах халата, какие бы кофты под него не надевала, а у Глебова он соскальзывал в одно движение. Это было странно — особо изящным телосложением он не обладал, но двигался так легко и, пожалуй, даже грациозно, как даже Матвей не умел. — Надеюсь, он не включает лес, бетономешалку и речку недалеко? — Очень остроумно, но я говорю серьезно. — Ну, хорошо, пожалуйста, — махнул рукой Глебов. — Мой перерыв в вашем распоряжении. Определенно, она была удивлена. Нина ожидала, что он посмеется или даже не станет слушать, а он был заинтересован. Именно это слово — интерес, она видела его в глазах Глебова, когда он смотрел на Матвея и на свою жену, его же Нина заметила, когда он поддержал ее в небольшом представлении, на нем же она собиралась сыграть и сейчас. — Вы вчера не заметили ничего странного? — Если вы про жару и ваш недообморок, то вам надо пропить магний. — Я говорю про другое. Вы не заметили, как их встревожил сам факт того, что мы с вами встретились? Если посмотреть на нее со стороны в этот момент, то все претензии Нины к Матвею показались бы смехотворными — в сгорбленном виде, сжимая руки в крепкое кольцо, она не выглядела как та, которой нельзя было изменять. Одиночка, синий чулок, которая готовилась доказать и тут же опровергнуть аксиому; на таких женились, но таких не любили. — Возможно. — На ваш взгляд, почему? — Возможно, потому что они испугались, что мы все с вами узнали. — Врачам не пристало владеть пространными формулировками. — Но у нас могут быть версии, — подался к ней Глебов. — которые требуют коллоквиума. — Считайте, что он начался. — ответила тем же Нина. — Ваша версия? — Они испугались того же, в чем запутаны сами. Слова были произнесены и звучали не так уж и глупо, как казалось Нине, пока она фасовала парацетамол, шла по коридорам и спорила с Михайловской. Когда ее это озарило? Наверное, когда шла домой из ресторана. Смешное лицо Матвея никак не поддавалось объяснению — ну не написала она ему, что собирается в город, и что тут такого? Нина говорила себе это, пока переходила Дворцовый мост, пока смотрела, как сиял шпиль Адмиралтейства, а потом что-то ее толкнуло под дых — догадка. Она внимательно следила за лицом Глебова. Суть дошла до него не сразу, какое-то время он сидел молча, перебирая рукой сигареты в коробке. У них были такие блестящие фильтры, что рука практически сама тянулась к ним. Этот парадокс всегда удивлял Нину — борцы за здоровье гробили свое. — Хотите сказать, что изменщики испугались измены им? — Конечно. Повисла пауза. — Думаете, это для них характерно? — наконец спросил он. Теперь очередь молчать и грамотно подбирать слова пришла и для Нины. — Я не уверена, что Матвей и ваша жена изменяли нам все время, думаю, для них это тоже в новинку. С одной стороны, они боятся быть обнаруженными, это понятно. Но что самое непостижимое для них, так это вероятность того, что им тоже могут изменить. — Несколько алогично. — Изменять известному и состоятельному хирургу и внучке из номенклатурной семьи — тоже алогично. Однако на измену они пошли. На этот раз она замолчала нечаянно; отчего-то ее всегда завораживал процесс того, как люди закуривали первую сигарету. После нее счета остальным обычно не было, и третью, пятую зажигали и курили неторопливо, постепенно, однако по тому, как закуривали первую, можно было много сказать о человеке. Матвей больше любил изображать, как ему было плохо без своей привычки — и руками дрожал, и нервно топал ногой, но все это было притворство. Глебов же закуривал со знанием дела, как будто для него это было небрежной повинностью, а не потребностью. — Продолжайте, — кивнул он. — Мы для них как дом. Постоянное место, где всегда ждут, где никто не осудит, чем можно пользоваться безвозмездно. Скучно, постоянно, размеренно. — Нина старалась не разжигать в себе потухшую злость, но та и сама разгоралась сама по себе. — Но зато стабильно. А у них, конечно, все иначе. — Ну да, — Глебов тоже был настроен саркастично. — Чувства, страсть, как будто все заново. — Именно. И они даже, что самое отвратительное, подумать не могут, — Нина в порыве себя перебила и вскочила с места. — даже не так, они даже не станут об этом думать — что и их могут предпочесть кому-то другому. Лоб горел, как и в ту ночь, когда она впервые увидела те сообщения. Нине хотелось тогда с разбега нырнуть в Фонтанку, только чтобы перестало быть так жарко, но сколько бы она не подставляла лицо под ледяной душ, ничего не помогало. — Контраргументов пока что нет. — Глебов невозмутимо наблюдал за тем, как она вышагивала по кабинету. — Но у вас, я вижу, есть план? — Планом это трудно назвать. Скорее, руководство к действию. — Я весь внимание. — Нина запнулась. Как озвучить то, что она хотела предложить, она не совсем понимала. — Надеюсь, вы не предлагаете нам ступить друг с другом в связь? — Нет. — теперь невозмутимой была Нина. — Я предлагаю сделать вид, будто это так. Она могла ошибаться, но, кажется, она впервые видела его удивленным. Он мог ожидать чего угодно — от публичного осмеяния, до легкого членовредительства, однако подобное предложение выходило за рамки его воображения. Признаться честно, до определенного момента и за рамки Нины тоже. — Ну, знаете, — покачал он головой, но она его перебила. — Вы не дослушали. Неужели она его так любила? Так любила, что предательства не прощала и не принимала? Разве она была первой? И ужточно она не могла быть последней — к несчастью, изменяли и ей, и до нее, и после нее тоже этот порочный круг не прекратился бы. Но она посвятила Матвею все, что только у нее было — себя и жизнь. Она отказалась от всего, только чтобы он был рядом с ней, не требуя ничего взамен, кроме верности — не такой большой платы при наличии любви. Разумеется, верности при нелюбви становилось ярмом на шее, от которого хотелось избавиться, но тогда зачем нужно было все это время жить с тем, кого не любишь, ведь можно было рассказать ей все честно и открыто. Но тогда бы Матвей лишился своего удобства, и за этого Нина его почти что ненавидела. — Самое удивительное, что у нас с вами не будет ничего нового. — ее голос был глухим. — Ничего не поменяется. Однако они будут пребывать в уверенности, что от них скрывается нечто важное и ужасное. — против воли на лице показалась холодная улыбка. — Вспомните, что вчера было с ними, когда мы просто с вами нечаянно пересеклись за одним столом? — Страх, помноженный на гнев? — Именно. Не будет ничего нового, предельно нового. Просто вдруг сообщение с незнакомого номера о другой конференции, предложение о встрече, которое оборачивается обсуждением моей диссертации. Они будут чувствовать себя дураками, винить себя, а потом вдруг поймут, — она не договорила. — Они же сами работали и работают теми же методами. — как будто повторяя про себя нужный урок, проговорил Глебов. Он был увлечен этой идеей, Нина видела это по его лицу; она наблюдала этот взгляд сама совсем недавно — час назад в зеркале. Что там было — трудно описать, некоторые вещи не поддавались объяснению. Не радость, для той было слишком много жестокого торжества, но что-то живое и трепетное там было точно. Однако давить на Глебова Нина не собиралась. — Я не требую от вас ответа сразу же, понимаю, что это серьезно, и на это надо решиться, тем более, что после этого, наверное, все сгорит, а к пепелищу возвращаться сложно. — она коротко вздохнула и резко взялась за ручку двери. — Я-то в любом случае на это решилась, так сказать, последняя песня. — А потом? — вдруг взглянул на нее Глебов. Нина помолчала. — А потом второй курс ординатуры. Он усмехнулся; хотел взяться за вторую сигарету, но, покрутив в руках, оставил. — Подумайте. — повторила Нина. — Если откажетесь, пойму, и попрошу подыграть другого. — Когда мне вам дать ответ? — На выходных бабушка ждет вас уже на настоящий юбилей, тогда и принесете весть. — Идет. У двери Нина остановилась. На мгновение ей показалось диким все то, что сейчас происходило, ведь план, в сущности, был бесчеловечным, что по отношению к изменщикам, что к ним самим. Они собирались сыграть на том, что особо не ценилось — на чувствах, и Нина чуть не повернулась и не попросила извинения за весь этот балаган, который она развела, однако удержалась. Она столько раз давала шанс открыть ей правду, что еще немного, и эту правду узнали бы все остальные; в конце концов, у каждого был выбор. — Мне жаль, — хмуро сказала она, выходя за порог. — что все так получилось. — Мне тоже. — донеслось в ответ.