"Дядя Бруно"

      — Дядя Бруно?..       Пустынно, душно. Хотя, хах, как будто бы по-другому может быть в пустыне; «в пустыне пустынно» — чем она только думала, когда подбирала эти слова? Глупая Мирабель!       Но ей было непривычно, что комната в Касите может быть такой огромной. Комната у Антонио — некрупная полянка, огороженная деревьями: пойдёшь в лес — окажешься там же, где был. А тут даже видны стены, но кажется, будто вокруг тебя — огромный-огромный мир, а комната — только иллюзии, миражи, виднеющиеся во тьме…       Подняться наверх непросто для неспортивной девочки с пузиком; Мирабель весь день бегала по деревне с поручениями, но лестницы были её бичом. Рано или поздно она убьёт об них колени… или свалится вниз и сломает шею. Семья попереживает недельку и смирится.       Нет, не надо об этом так думать.       — Дядя Бруно?..       Тёмная, еле различимая фигура посреди песка. Даже здесь, в своём царстве, в своей обители тишины и грёз Бруно едва ли возможно было рассмотреть. Пончо — зелёное?.. Едва видно. Немногочисленные источники света лишь обозначали контуры и приблизительную окраску, но не давали полного представления о владельце комнаты.       Наверное, это была его мечта: в конечном счёте раствориться во тьме и остаться в Энканто невысказанной фигурой умолчания. Тенью, которая присутствует, но ты её не увидишь — а, значит, её как будто бы не существует.       Вряд ли ему понравится, что Мирабель его помнит.       — Дядя Бруно!       От её прикосновения дядя Бруно резко содрогнулся и театрально взмахнул руками.       — О, Боже, как неожиданно, что ты тут делаешь?! Ты страшно меня напугала!!! — За этими кривляньями последовал шершавый смешок, и лицо прорицателя стало видно чуть лучше: отчасти потому, что он не махал руками. — Шучу. Конечно, я тебя ждал.       На заросшем лице, которое, однако, всё никак не покрывалось бородой, сверкали два зелёных глаза. Цветом нефрита, цветом горящего хлора, цветом хищника в темноте. Всё остальное лицо шло в дополнение и походило на разводы в пространстве: грязная кожа, пятнышки-щетина, штриховка бровей… Всё это пряталось под спутанными кудрями, которые, в свою очередь, сливались с темнотой комнаты.       Но глаза — глаза оставались яркими, светящимися изнутри. Видящими тебя, как ты есть. Следящими за тобой.       Да уж, понятно, почему другим с ним неуютно.       — Ждали?.. Хах, да, я должна была догадаться. — Дурацкий нервный смешок! Почему, почему он всегда появляется у неё, когда не надо.       — Да, должна была. Но — ты особенная девочка, и никто от тебя не ждал вершин находчивости.       — Эй, это было обидно!       Если бы это сказала бабулита, Мирабель бы… сдержалась. Промолчала. Струсила. Если бы Изабелла — выдавила нечто саркастичное и обидное. Если бы Камило… нет, Камило никогда бы такого не сказал.       Но это-то дядя, которого она в первый раз видит! В сознательном возрасте. Малявкой не считается.       — Шучу.       Скепсис Мирабель считывался не только с лица и агрессивно скрещённых на груди рук: она вся его источала. Если дядя Бруно действительно такой чуткий, как о нём говорят, то поймёт.       Шутит он, ага.       — Эй, что ты такая грустная? Расслабься. Неужели, — дядя Бруно встал наконец на свету, и Мирабель могла насладиться всеми оттенками заброшенной неухоженности, — я не тот, кого ты искала?       — Так-то да, — вынуждена была согласиться Мирабель. — Но…       — Ну вот и отлично. В конечном счёте, ты ошибка семьи, я ошибка семьи, разве мы не должны быть вместе? Поддерживать друг друга — это ведь так… по-семейному.       Чудик. Понятно, почему с ним непросто.       — Я хотела…       — Да-да, знаю-знаю, — раздражённо бросил дядя Бруно. — Это скучно. Могла бы, между прочим, спросить, как я себя чувствую.       — Выглядите так, будто Вам абсолютно нормально. — Вот теперь Мирабель не сдержала свою язвительность, которую обычно прятала где-то в глубине себя.       Опять острый, страшный взгляд ярких зелёных глаз.       — Ты абсолютно права, моя дорогая.       От него… пахло. Не так, как должен пахнуть человек, десять лет не выходивший из комнаты, но всё равно: с песком смешивались благовония, запах тела, крысы… что-то ещё. Гадкое, Мирабель не могла подобрать к этому нужные слова.       — Так-так, посмотрим, — опять эти же наигранные жесты. Хоть бы потренировался, чудик, если действительно знал, что Мирабель придёт. Тонкие пальцы шуруют-шуруют по песку, хотя вон, кусок плиты торчит. — Ага, я, кажется, нашёл! Гляди, кажется, похожа на тебя?       …да, это оказался ровно тот сюжет, про который она думала. Не то чтобы она не ужаснулась и не потеряла во время этого видения свою душу — нет, ей, конечно, стало невыносимо пусто. Но всё же боль переживается чуть легче, когда её ждёшь.       Хотя полностью от неё, конечно, не избавляешься.       — Я расстроен, — дядя Бруно ковырнул поверхность плиты, а затем ожесточённо забил пальцами по ней. — Где я? Где тут я? Меня не видно! Я внутри дома?       — Снаружи, — Мирабель уселась на песок. Если она уткнёт нос в колени, то, может быть, и не заплачет. — Вы же сами знаете, что вы снаружи.       Дядя Бруно повернул к ней кудлатую немытую голову.       И всё же какой он мерзкий. Как странно: у бабулиты две чудесные дочери — и сын, который… такой.       Интересно, он выглядел так же, когда не ушёл к себе на долгие десять лет? Прятался по углам? Кривлялся, придуривался? Может быть, Камило от него передался этот артистизм? Но у Камило он добрый и светлый, хотя и глупый, а тут это юродство, искривлённое пародирование человеческого поведения. Так люди себя не ведут, и это раздражало и пугало одновременно.       — Снаружи? — Дядя Бруно подсел к ней некомфортно близко, и от его светящихся глаз некуда было деться. — Я тронут. Ты разрешаешь мне быть снаружи?       Мирабель смотрела на него с непониманием. Как на дурака, который ещё вызывает растерянность.       — Что?.. А, неважно. — Всё равно он не поймёт. Мирабель будет бороться: и за семью, и за Каситу, за всё, чтобы всё оставалось как прежде. Но ему этого не объяснить.       Дядя Бруно смотрел на неё. Наверное, вот ещё в чем его проблема: он вообще почти не моргал. Наверное, когда ты живёшь в таком безвоздушном пространстве, у тебя не слезятся глаза, и тебе просто нет нужды шевелить веками. Ты просто сидишь, как сова, и пялишься в пустоту.       — Бедная Мирабель. — Он убрал прядку с её лица. — Бедная, грустная Мирабель. Что бедному дяде Бруно сделать, чтобы развеселить тебя?       — Спасибо, ничего не надо! — Этого ещё не хватало! — Я пойду.       — Ну, посиди ещё чуть-чуть! — Костлявые руки крепко ухватились за плечо Мирабель, так что она едва не упала на песок. — Я не видел свою семью десять лет! Я даже не помню, как ты тогда выглядела! Ты была в жёлтом пончо, не так ли?       — Нет, это был Камило, — теперь Мирабель уже не на шутку испугалась. Если поначалу дядя Бруно раздражал и смущал её, то теперь по-настоящему пугал. И потом… он же знает, как выглядит Камило! — Я… вернусь. Да! Вернусь. А сейчас мне надо… дела там, Касита…       Что она, чёрт побери (Богоматерь, прости!), несла, Мирабель уже толком не понимала. С ней такое уже случалось, и не раз: когда она волновалась, начинала говорить полную белиберду, просто чтобы не застревать в тишине и не умирать внутри себя от бьющей по рёбрам как в барабан тревоге и ужасе. А сейчас у неё на то и была причина! Хоть и ужасно глупая.       Он ведь правда дядя. И правда, наверно, соскучился…       — Конечно, вернёшься. — Худые пальцы опять убирают кудряшки с лица; подушечки касаются кожи как песка. — Конечно…       Даже лестница в этот раз не задержала Мирабель; хотя, когда она, уже на нижних ступенях, подняла голову, она увидела свисающую голову дяди Бруно. Точнее, лохмы длинных волос и сверкающие зелёные глаза, чей свет не ослабевал даже от расстояния.       — Мирабель… — Надо же, ему не приходилось кричать, чтобы его слова доносились до Мирабель. Напротив, он подчёркнуто говорил шёпотом. — Сожги этот дом к чёртовой матери.       Мирабель чуть не упала, но, слава богу, в последний момент схватилась всё же за ступени. Так что только руку исцарапала.       И что ей было на это сказать? Только крикнуть «Не богохульствуйте!» и убежать с капибарой наперевес.