I'm not okay

Дью щелкнул языком, зажимая на телефоне кнопку выключения, когда экран рассекла зелёная лента от матери. Каждый школьник знал, что пропущенный от мамы — катастрофа пострашнее всех егэ, да даже по профмату. Так что на такие звонки нужно было отвечать немедленно, в обязательном порядке вооружившись щитом, а ещё отойдя от друзей, потому что друзья у тебя, как водится, придурки, и крикнуть: «Ну шо, Дью, шлюх заказывать будем?» — им ничего не стоит. Пропущенных за последнюю перемену было уже 14. Шнуруясь, Фантом говорил, что Дьюдроп, наверно, очень смелый и вообще панк, раз не боится злой мамы. Дьюдроп гордо кивал, демонстрируя весь свой героический похуизм, как будто вонючий кожзамовый диванчик в холле не намокал от его потных ладошек, как будто его нога не начинала трястись, как только одноклассник растворился за белыми дверьми. Дью хотел наблюдать его из окна, но он уже смешался с асфальтной тропинкой там, где фонари ещё не зажглись. Дутая чёрная куртка, отличный камуфляж для февральского вечера в таком слабоосвещённом районе, как их. По хорошему, он тоже должен был пойти домой, до седьмого урока на горизонте уже тянули к нему свои распростертые руки дотка и кс. Пробная версия рая с сырными бутерами и чаем. Он считал каждую минуту от урока и от перемены тоже. День и без этой неприятной мелочи выдался чмошным. Сначала историчка всё-таки заметила, что он кемарит на уроке, хотя до этого, казалось, играла великого слепого и бубнила тему себе под нос, даже если спали вообще все. Потом в столовке вдруг внезапно кончились все пиццы, хотя он доблестно выстоял очередь и даже на геометрию из-за этого опоздал, но справедливость, как это ей свойственно, совсем не смотрела в его сторону. Вершиной этого невыносимого мракобесия стала Марьяна Владимировна. Марь-я-на. Дью плотно сжимает губы на первой букве, и это древне ацтекское проклятие вываливается из пасти, как повыпадавшие зубы, все 32. Он и раньше её не особо любил, но сегодня она довела его до самой точки кипения — Опаздываешь, форму не носишь, за прошлую лабораторную опять двойка! Всё, я так больше не могу, пишу твоей матери! Идти домой не хотелось вообще. Дью втыкал в персиково-бежевую стену и такую же бежевую от старости доску с объявлениями и пол колбаску. Ожидая либо чуда, либо метеорита; в его ситуации второй вариант был равнозначен первому. Пыльный холл давил как пресс, сжимая голову, пока из неё со скрипом не полезут мозги. Холодные лампы, сильно контрастирующие с тёплыми тонами помещения, слепили глаза, заливая их светом, как едкой перцовкой. Гардероб, смешавший в кучу чёрные-серые-белые-малиновые в леопард куртки, манил спрятаться в углу за чьей-нибудь дубленкой и переночевать стихийное бедствие там. Зелень и антиспидозные плакатики тут и там, памятка что делать, когда вломятся террористы Раньше, смотря на карикатурного мужчину в балаклаве с калашом, Дью представлял, как вырубит его с одной и левой, и все охуеют, какой он на самом деле крутой. Сейчас, на месте террора с чехлом от гитары, он представлял себя. Пока его взгляд проводил ревизию школьного интерьера, откуда-то сзади подошла девушка и закрыла его глаза ладонями — Угадай, кто. — Санечек? Нет. Душная ботанша? —Я те щас как дам, ботанша! Загадочной (да не особо) дамой оказалась Циррус. Про таких, как она, говорят, комсомолка, активистка. Отличница, олимпиадница, классуха хвалилась: «Она у нас на красный диплом идёт, да, да, да». Девчонки говорили, что она умница и заботливая подруга, пацаны, что красотка. Дью где-то на задворках светлого фильтрованного, что зовётся душой, тоже так считал, но в лицо никогда не признал бы. Она и так знает, что красивая, и вообще все бабы дуры, ничего не понимают. — А ты чего не дома ещё? Тоже в какой-то кружок ходишь? —Да вот, тебя проводить решил, там темно же уже. Да, конечно, никого никуда он провожать не собирался, просто школу рано или поздно закроют, а ему надо куда-то деться, и Циррус, так удобно, живёт в каком-то за центральном районе, до которого идти час через горы, леса, поля и 9 автобусных остановок. Жители свои бетонные джунгли ласково называли хуюпкин. В хуюпкине жили какие-то нейросетные индивидуумы, имитация реальных людских жизней. Таких могла придумать только сумасшедшая бред машина, но никак не функционирующий человек. В хуюпкин никто не заходил и, тем более, не выходил, лишь иногда в новостях всплывали маньяки в бабкиной сорочке и алкаши, вызывавшие в ванной Нептуна. Циррус тайно, наверно, тоже была какой-нибудь психопаткой-маньячкой и сейчас непременно поведёт его к себе домой резать и прятать по коробкам. Дью взглянул ей в глаза, и она повернулась в сторону гардероба. —Ты подожди тогда, я куртку возьму. Хотя нет, сегодня не убьёт, ей ещё к тесту по биологии готовится. Времени нет. Чудовищная пасть зевнула, оттопырив двери, пожевала турникетами и выпустила их на улицу. Надо же, снег. Пудровые хлопья крупной россыпью застилали асфальт, крыши и обнажённые скелеты кустов. Первые метров 300 от школы фонари не горели, и всё сливалось в одну черную, липкую массу, не будешь осторожным и непременно утянешься к ней, застывая вечным сном в темноте. Различимы были лишь трубы теплотрассы, обмотанные стекловатой. Дью щурился, пытаясь распознать постройки в дали, довольно быстро сдавшись и переведя взгляд на Циррус. Для неё напрягаться не приходилось. И чего в ней ребята находят? Девчонка как девчонка, пушистые ресницы, подмёрзшее лицо, обрамлённое меховым воротом тёплой дубленки. Тепло ей, гадине, а он вот мерз. —А чего ты шапку не наденешь? — спросила она. —Я такое не ношу. Шапка Дьюдропа лежала в кармане куртки. Он носил её с перспективной стабильностью. На улице морозно, а уши требуют тепла. При ней почему то хотелось повыделываться, зря он что-ли свою шевелюру растил? —А ты домой точно не торопишься? —Точно. Конечно, куда ему торопится, дома мать даст пизды за двойки по физике. Накрахмаленная дорога всё больше начинала походить на тропинку обратно к цивилизации, когда они проходили вдоль шоссе, болтая о том, о сём. Электрическим теплом зарокотали фонари. С каждым шагом всё вокруг всё больше наполнялось размытым светом, отбрасывая цветные пятна во все стороны, словно ловец солнца. Где-то по горизонту мазали зелёно-красные светофоры, за поворотом мигала синяя скорая, а над головой белёсая медиа вывеска Лукойла. Машины разгонялись по трассе, отбрасывая снег ближе к бордюрам, как размешанный ложкой растворимый кофе. Он падал на руки, лицо и тут же таял от тепла щеки, оставляя за собой покалывающую влагу. По обе стороны пестрили гирляндами всевозможные магазины. Сантехника, цветы, кондитерская «У тёти Маши». Неожиданно Дью обнаружил в своей ладони — чужую. Хьюстон, у нас проблема, Хьюстон, стыкуемся. Циррус рассказывала что-то про свой астигматизм и фонари звёздочки с самым серьёзным видом, но если приглядеться, он заметил, глаза её улыбаются. А ещё у неё виднелись вены на запястье и торчал заусенец на безымянном пальце, но слишком активно ощупывать он не стремился. Циррус гадала, это снег растаял от их тепла или так вспотели руки? Через две улицы к световому винегрету прибавились окна квартир. Где-то горел цветной светильник, а кто-то выращивал траву на подоконнике. Город со стороны выглядел как большой яркий салют. Радужные точки то тут, то там вместе создающие какую-то невообразимую кашу. Электрический пейзаж отбросил на фон всё и оставил только их. Снег не встревал в разговор, не хрустел, как чипсина или ветка в глухом лесу. Снег шептал под ногами, сухо лопотал какие-то глупости. Дью так долго вслушивался в его лепет, что не заметил, как перед ними вырисовалась разрисованная тэгами подъездная дверь. Рука освободилась не сразу, он ещё чувствовал фантомную липкость потных пальцев. —Спасибо, что проводил. —Да лан, чё там, великое дело, что-ли. Он оборвался, как оголённый провод, жадно вдохнув. Чужие ресницы щекотно полоснули под глазом, холодные губы оставили на щеке прозрачный чмок. Дью почувствовал, что искрят уже не фонари, а его собственные пальцы. Колючие звездочки под тонкой кожей подушечек кусали изнутри; электрический поток вместо дыханья, вместо крови — кипяток. —Ну, давай, я побежала, ты ж дорогу назад точно найдёшь? —А, ага, конечно. О том, в какой стороне дом, у него не было и малейшего понятия.