Сожжено дотла

Так много мыслей крутилось в голове, ни единой позитивной там не завалялось. Не возобновляемая социальная батарея давным-давно оказалась на нуле, не допуская и подзарядки хоть на один процент. Давящая апатия не появилась в один миг, она долго и мучительно накапливалась, утяжеляя ношу огромного камня на израненной душе. Она раздирала и кромсала все изнутри на мелкие кусочки, ни разу не жалея. Пожирала любые надежды и затмевала каждый просочившийся лучик света. Больно давила прямо под сердцем, заставляя морщится. Назвала ложной веру в конец без распятия. Говорила только о негативе, заставляя прочувствовать на себе уйму неприятных ощущений. Она заставила в себе погрязнуть глубоко-глубоко, без возможности выбраться. Нет вариантов, нет выхода, нет выбора. Она никуда не отпустит. Если нужно — сожрет целиком и без остатка, но ни за что не отпустит. Налакаться алкоголя и расслабиться не представлялось возможным. Ощущения эйфории накрывались гудящим шумом и расфокусировкой зрения, ноющей головной болью и упавшим давлением. Резануло в районе легких, дыхание стало рваным и тяжелым. Словно лезвие ножа пробило насквозь, специально оставляя в живых, заставляя в пытках долго умирать. Он сгниет ходячим трупом, оставив от себя лишь бессмысленный рэп. Фантомный холодный металл ножа пробрал до дрожи все тело, гуляя где вздумается. Все сжалось до крохотного комочка, оставившего с собой малюсенький клочок хорошего в жизни. Его скудной и отвратительной жизни, которая осталась без единого смысла — смысла не было уже нигде. И в десятой выкуренной сигарете он его тоже не нашел. Нашел лишь обжигающий привкус в горле и еще сильней обжигающую панику. Она сковала цепями, не давая проходу. Работала заодно с апатией, объединившись в нерушимый союз двух систем. Систем, что помогали друг другу убивать. Пока одна держала, не давая сдвинуться ни на шаг — вторая специально действовала выматывающе медлительно. Нацепившая цепи паника была довольна, когда их с апатией не смогли побороть, оставив продолжать ломать всё на мелкие осколки. Перестал видеть смысл даже в теплых объятиях, что обвивали его и грели много и долго. Были поддержкой и опорой в самых лучших и худших ситуациях, отдавая Киру все без остатка. Отдавали все последние силы тому, кому уже не помочь. Тому, кто свалился лицом в слякоть и не захотел подниматься на ноги. Счел это занятие слишком сложным. Легче ведь остаться в луже, потонуть до дна и никуда больше не идти. Застрять там, на одном месте — навсегда, навечно. — Кир? Кир! – О, он узнает этот голос из тысячи других. Голос, что отказался его бросать и поклялся быть рядом. Глаза неохотно приоткрылись, стараясь уловить картину действа происходящего. Взболмашанный и удивленный Акумов нависал сверху, пока чужая кисть не притянула его на себя. — А.. Да? – Вышло черезмерно хрипло. — Хватит спать, уже обед. – Парень таки улегся рядышком, но, кажется, ненадолго. — Ты только поэтому меня разбудил? – Курсед вопросительно выгнул бровь, успевая заглянуть в спрятанные за челкой глаза. — Я соскучился. Хочу обниматься. И фильм с тобой посмотреть. – Он волнительно сглатывает, произнеся это так тихо, что можно было подумать, будто их кто-то подслушивает. — Котенок. – Кир втянул парня в мягкий чувственный поцелуй, нежно трепля черные волосы. — Сейчас встанем, очухаемся и обязательно посмотрим. Сережа приподнялся и шутливо прикусил стримера в плечо, тот в ответ лениво чмокнул его в щеку. Они играли в гляделки между собой ещё пару минут, пока не встали с кровати.

***

Акума впервые в жизни не был влюблен — он любил. Любил и спасал, жертвуя собой. Он чувствовал себя бессильным и беззащитным. Это было чертовски отвратительно и мерзко; без возможности помочь смотреть на то, как близкий человек рядом мучительно погибает и грызет себя изнутри, тянет за собой в ржавое болото. Он не считал бесконечные бессоные ночи, которые он провел захлебываясь в слезах от собственной слабости, а на утро ярко улыбался, стараясь выжать из себя последние силы на поддержку своего партнера. Кир слушал, благодарил за поддержку, чувственно обнимал и шептал на ухо бесчисленные обещания, что все изменится. И хотелось ему верить, до ужаса хотелось, но в его обещаниях никогда не было и капли правды. Не менялось. Абсолютно ничего не менялось. Кроме самого Курседа; он стал более закрытым, грубым и словами мог нанести урон, словно оружием наперевес. Глубоко, надолго болюче, навсегда оставшись шрамом на сердце. Осознавал все, но оставался рядом, позволяя все глубже утопить себя. Считал главной ценностью его, – а он погрязнул в дерьме по самые гланды и ему там было комфортно. Может, в ближайшем времени он залезет еще дальше, в поисках облегчения. А Акума прибежит как щенок на побегушках его спасать, потому что бросить не может. Не может бросить ласкового и любящего. Не может бросить курящего и агрессивного. И даже в хламину пьяного, ничего не соображающего бросить не может. Будет страдать сам, все время будет, но не бросит. Потому что место рядом пригрето, потому что любит до бесконечности и обратно, потому что беспокоиться о нем.

***

Он поздно понял, никто его так не ценит. По крайней мере, пьянющему Курседову было крайне насрать на все его чувства. Его прижали вплотную к стене, схватили за запястья и не отпускали. Целовали, оставляли засосы и кусали. Впервые это оказалось неприятно и блевотно. — Кир, что ты делаешь? – запястья сжали сильнее. — Придурок, больно, отпусти! Курсед наклонился к чужому уху, прикусывая за мочку и низко прошептал: — Не пущу. Я хочу тебя. – его руки заползли под футболку, притворно нежно поглаживая бока. — А я не хочу! Сука, скотина, больно! — Сережа вырвал запястье, залепил пощёчину со всей силы и вырвался из чужой хватки. Взял куртку с рюкзаком, сигареты и как можно быстрее ретировался из квартиры.

***

Пиздецки больно. Но он завтра же вернется. Снова добровольно вернется к своей головной боли и подставит себя пушечной мишенью. Это замкнутый круг, повторяющийся постоянно. Эта цикличность стала частью жизни и их отношений. Он скурил всю пачку за одинокую ночь в раздумьях, совершенно не заботясь о своем здоровье. "Слишком хорошо, чтобы уйти – слишком плохо, чтобы оставаться". Именно так можно было описать их отношения с Киром. Когда-то они были легкими и воздушными; там можно было забыться точно в розовом мире, не сравнимым с настоящим серым.

***

В воспоминаниях прочно засели все их прогулки и посиделки. Он помнил декабрьские походы по магазинам перед новым годом, дурачества в снегу, после которых они заболели, поцелуи у подъезда во время снегопада, когда они признались в чувствах. — Знаешь, что? – Курсед лукаво ухмыльнулся, держа черноволосого за руку. — Что же? – последний поднял голову, внимательно смотря снизу вверх. — Ты нравишься мне, котенок. – он смотрел в глаза напротив и видел там целую вселенную. — Котенок? Кринж.. — И все? Сильный снегопад не прекращался, наваливая сугроб за сугробом. Фонари тускло освещали старый двор с потрёпанными домами. В квартирах виднелось разноцветное освещение – теплое, холодное. Наверняка кто-то сейчас сидел на кухне, попивая чай со своим дедушкой или бабушкой. Чьи-то машины укутывало белое покрывало, которое с утра придется снимать. А курсед продолжал ждать ответ, пытаясь прочитать чужой взгляд. — Ты мне тоже. Тоже нравишься. — он первым потянулся к Киру за поцелуем. Тягучим, медленным, наполненным всей их нежностью, которую они могли позволить. Он помнил теплую весну, пикники на природе, где они душевно смеялись и разговаривали. Аккуратные и неуверенные объятия на колесе обозрения, когда они ели одну сахарную вату на двоих. Тогда еще стеснялись, сдувая каждую пылинку друг с друга и целовались совершенно неумело. Помнил их летнюю поездку, где он всему удивлялся и тыкал пальцем в каждую сторону, а Кир шутливо ласково называл его "чересчур любопытным котенком". Как тот мягко целовал в макушку, пока Сережа фотографировал всё подряд, а через время они радостные пересматривали эти фотки. Курсед благодарил его за то, что тот все таки решил запечатлить каждый угол. Помнил и осень, чувственные страстные поцелуи под ливнем, насквозь промокшую одежду по приходу и заливистый смех Курседа, который ржал с их вида. В тот день он предложил съехаться. И Сережа согласился. Но самое главное — он помнил безграничное счастье, которое испытывал в те моменты. Словно парил на седьмом небе. Если бы ему тогда сказали, что вечно позитивный и гиперактивный Курсед завязнет в депрессии, он бы точно назвал сумасшедшим этого человека. По настоящему рассмеялся бы, принимая за бред сивой кобылы. Это было тогда. Невозможно скучал по этой теплоте в душе. Этого больше не было. И никогда не будет. Они изменились, их отношения изменились, всё изменилось. В худшую сторону. Они в самом настоящем болоте, по самую гортань.

***

— Как ты себя чувствуешь? – Акума уселся рядом с Курседом на диван, привычно положив голову на чужое плечо. В его волосах моментально оказалась ладонь, перебирая их. — Отвратительно, как и всегда. – Кир приобнял парня, прижимая к себе ближе. — Но я чувствую себя лучше рядом с тобой. — Милый. – ласковое прозвище из его уст прозвучало саркастично, но дальнейшие слова были вполне серьезными. – Это не дело, так ведь не может продолжаться вечно. Почему бы не найти специалиста, который назначит лечение и поможет тебе? – Сережа не захотел акцентировать внимание на том, что помощь Киру равна и помощи ему самому. Что он этого чертовски хочет; хочет, чтобы кто-то вытащил их из дерьма. Они никогда не смогут сами выбраться. — Ты – мое лечение. Ты меня лечишь и спасаешь, мне больше ничего не нужно. – Он прошептал это в макушку стримера. А тот замолк, потому что не нашел слов для ответа. Или просто побоялся отвечать. Хотя хотелось ответить и сказать многое — моментами весьма неприятное.

***

Кир тоже скучал. По своему скучал по тем временам, когда он не причинял столько боли своему любимому одним своим присутствием в его жизни. Когда не жгло изнутри, опасно оставляя внешние следы. Он видел все страдания и мучения Акумы рядом с ним, но не мог ничего сказать или сделать, потому что боялся потерять. Потерять и больше не вернуть. Сережа был его единственной опорой и поддержкой во всем окружающем мире, он один спасал и помогал, порою делая это в ущерб себе. Кир его невозможно любил, но вменяемый своим состоянием слишком часто косячил. Под действием алкоголя мог натворить дел, а потом долго-долго извиняться. Самым отвратительным было то, что Акума действительно его прощал и выслушивал пустые обещания. Они оба точно знали, что его слова дешевле воздуха. Через пару часов он наворотит еще что-нибудь. Курсед продолжал подливать масла в огонь, негласно заставляя его хавать очередную порцию говна, в котором, казалось бы, сам был виноват. Но у всего есть предел. И у терпения. Потому что это надоедало. Их вечные угрызения в себе, пока оба думали что самые сильные и справляются сами. Однако Курсед сдавался, ища поддержки в Акуме. А тот держался до последнего, весьма загадочно молчал о своих переживаниях, ставя на пьедестал состояние своего парня. Никогда не требовал излишнего внимания к себе, хоть иногда очень хотелось. Иногда ему было и в правду ужасно обидно, когда Курсед в очередной раз забывался где-то в себе, полностью игнорируя его существование. Было обидно, когда тот в зюзю пьяный говорил и делал не думая, а потом извинялся. Акума только и делал, что терпел и прощал. Терпение Сережи закончилось. — Кир, я тебя люблю, но я устал. Не представляешь, как сильно устал. – Киру не нужно было было представлять – он видел все своими глазами: все мучения своего партнера, но боялся сказать тому. Боялся признаться сам себе, что смог затащить с собой в дыру своего парня, который этого точно не заслуживал. Он заслуживал другого: самого лучшего. Заслуживал быть счастливым, быть с хорошим человеком, который ни за что не сделает ему больно; он точно не должен был быть с таким, как Курсед. Он был выше и лучше. Кир жутко не хотел снова начинать разговор о напущенной теме, а потому не подумав выпалил: — Хорошо, тогда давай расстанемся? – Курсед спокойно как в чужих глазах сначала мелькает удивление, а потом разгорается злость. Злость на Кира и на самого себя, раз не смог сохранить ценные отношения и дорогого ему человека. — Вообще-то я хотел поговорить о другом, но раз других выходов кроме расставания ты не видишь, то давай. Давай расстанемся! Я соберу вещи и уеду уже вечером. – Сережа бросил разочарованный взгляд на Курседа и отправился собирать вещи. Осознание и паника пришли только когда он ушел. Взял и ушел. Значит, действительно устал. Кир его понимал и не осуждал, он бы и сам рад сбежать от самого себя, да не получается. Курсед сожрет себя без него. Он — его котенок, что делал жизнь лучше, он — его всё. Его снова накрыло и он потянулся к виски. В очередной раз убежит от проблемы и забудется в алкоголе. Сережа бы снова ругался. Его тут нет.

***

Акума несколько дней скитался по отелям и хостелам, обдумывая свой поступок — ушел. Так легко согласился уйти от долгосрочных отношений, даже не предприняв попытку поговорить. Но разве это имеет смысл, если Кир не хочет. Не хочет говорить, не хочет чтобы его доставали с расспросами про состояние. Не хочет, чтобы о нем беспокоились. Тогда это его проблемы. Парень терпел и хавал до последнего, жил и старался ради него. Только одно волновало — как Сережа мог не беспокоиться, если любит? Любит и боится потерять. Что ему делать одному? Ему ведь некуда идти. А Кир? Как там Кир? Тоже один. Он ведь с ума сойдет. Стример постарался выкинуть из головы мысли о бывшем партнере.

***

Кир себя ненавидел. Ненавидел за то, что так просто отпустил, хотя знал, в одиночку он со своими тараканами не справится. Знал, что сделал хуже им обоим, поддавшись дурацкому желанию уйти от разговора. Знал, что друг без друга не смогут. Но разве Сереже не будет лучше подальше от него? Рядом с ним Акуме ведь мучительно тяжело. Кир не хотел писать первым. Казалось бы, если расстались — значит так нужно и правильно. Впрочем все вокруг казалось слишком пустым, а громкая тишина давила на виски. Шторы и окна не открывались уже четыре дня, внутри была сплошная темнота, веяло несвежим воздухом. На комодах и подоконниках собрался небольшой слой пыли. Квартира ощущалась нежилой без него, а мир — черно белым, словно в советских фильмах. Сережа не писал тоже, в этом не было ничего удивительного. Он всегда так делал при ссорах — уходил в себя, никогда не просил о помощи, только расстроенный взгляд его выдавал. Всегда старался показать лишь свою сильную сторону, пряча открытость и слабости. Только теперь это было хуже обычной ссоры. Намного хуже. Кир сдался первым, написав Акуме одно единственное сообщение с приглашением к себе. Сообщение было прочитанным, однако ответа не последовало. Через пару часов Курсед открыл дверь на стук. Увидел на пороге черноволосого парня — ни капли не удивился. — Проходи. Будешь чай или кофе? – Кир жестом пригласил внутрь, пропуская парня. — Кофе, если можно. Я бы не отказался от кофе. – Акума неловко топтался на одном месте, словно впервые очутился в этой квартире. — Заходи уже, хватит тут стоять. – тот не ответил, лишь кивнул. Сидя на гостиной в диване, с двумя кружками кофе — на них давила тяжелая тишина. Пока Сережа не решился заговорить первым. — Я не мог тебя оставить. — Акума неловко поднял голову, заглядывая в глаза и грустно улыбаясь. — Я знаю. – он мягко улыбнулся в ответ. Он знал. Ненавидел себя за это. За то, что привязал к себе Сережу. Отобрал всю надежду выбраться. Теперь ни у одного из них не было никаких шансов на нормальную жизнь. — Кир? — Да? — Поцелуй меня, сейчас же. Ничего не говори, просто поцелуй, пожалуйста. Курсед послушался, молча притягивая к себе брюнета, сливаясь с ним в нежном поцелуе. Они целовались словно в последний раз, переплетая языки. Кусались и хватались друг за друга как за спасательный круг. Кир аккуратно уронил Сережу на диван, нависнув сверху. — Я люблю тебя, котенок. Спасибо тебе за все. – он ласково чмокнул куда-то в щеку. — Я тоже тебя люблю. Все в порядке, главное, что мы вместе. – Акума притянул Кира ближе.

***

Они навсегда застряли в точке невозврата. Главное, что вместе. И Сережа оставался рядом со сломанным и опустошенных Киром, чувствуя, как у самого внутри что -то трескается на куски. Сережа всегда оставался. Потому что это — любовь. Но иногда любовь превращается в тюремную камеру, от которой нет ключа.