Его чëрные крылья

В квартире душно и тихо, на старом паркете валяется куча бесполезных бумажек. На каждой из них что-то криво написано, какие-то подверглись жестокой расправе и были разорваны в мелкие клочки, лежащие теперь по всей квартире. В помещении было темно, лишь тусклый свет старой советской лампы разрезал эту гнетущую пустоту, стоя на кухонном столе. Ночь теперь отводилась не для сна, а для долгих разговоров и попыток хоть что-то сделать: встать со старого скрипучего дивана, может умыться, или прибраться. Но чаще всего Игоря настигало навязанное желание резать себя. Долго, глубоко, чтобы после оставались широкие, уродливые шрамы. Птица говорил, что Игорь давно потерял свою мужественность, а сейчас доживает последние жалкие месяцы жизни. Он вечно причитал и каркал, когда бывший майор не дорезал до нужной глубины. Тогда Птица сам вступал в игру, отбрасывая Грома в далёкие углы сознания. Игорь после такого обычно просыпался в ванной холодной воды с руками, которых боле не чувствовал. Они безжизненно свисали с бортиков ванны, а с голубоватых пальцев, в уже розовую воду, падали крупные и густые капли. Птица любил за ними наблюдать, усевшись на край ванны, точно на насест. -Не чувствую пальцев... - тихо шепчет несчастный и пытается подняться. Вода протестующе облипляет его со всех сторон и тянет назад. Тело несколько раз делает непозволительно сильные наклоны, но всë же встаëт в полный рост. Голова уже привычно гудит, а Птица довольно курлычет и смотрит почти в упор. Его жëлтые глаза уже давно заменили майору сон, въелись в кожу и растворили еë, точно кислота. Игорь ещë тогда, в самом начале, понял, что жить ему осталось недолго. После массового терракта, в ходе которого погибла добрая половина Питера, вместе со старшим Прокопенко, Пчëлкиной и Дубиным, ушëл и сам Сергей Разумовский. До сих пор не ясно что его побудило к такому резкому и бесповоротному решению, но Игорь знает. Птица знает. Они оба чëтка помнят этот долгий диалог, когда майор заявился в башню с обвинениями, а Серëжа тихо слушал. После его смерти, майора потянуло к ножу. Он скинул это всё на глупую усталость и эмоциональный всплеск. Нож тогда так и не тронул, но когда голос погибшего прозвучал в голове так чëтко и громко, что образ его прям-таки востал у него перед глазами, майор понял что влип. Птица шумел, гремел и вопил, обжигая спину всë новыми и новыми ударами. Он запирал Грома в "клетке" и мучал, не давая уснуть. Когда лезвие впервые коснулось уже бледноватой кожи, Игорь шипел и закусывал губы, пока Птица жадно, со всем наслаждением, проводил холодным ножом по запястью. Ещё страшнее было от того факта, что делал он это рукой майора. Его чëрная, костлявая ладонь сжимала громову, управляя ей точно своей. Раз, два, три и рука оказывалась кровавым месивом. Игорь рвался из вороней хватки, но кисть сжимали сильнее, а лезвие входило глубже. Птица пел, ликовал и радостно каркал, пока по старому паркету расплывалось бардовое пятно. Он любит наблюдать за крупными каплями, наливающимися прямо на месте особенно крупных порезов. Иногда, его рыжая голова наклонялась к ране и майор чувствовал как шершавый язык касается чувствительной кожи. Это был бред. Полнейший бред. Поначалу это не укладовалось у Игоря в голове, но чем чаще они взаимодействовали, чем больше Птица касался его кожи, тем сильнее до Грома доходило, что жизнь уже не пренадлежит ему. Они разделили это тело. По началу ворон был слаб, но уже сейчас мог легко перехватить контроль. Это пугало Игоря. Иногда он засыпал в одном месте, а просыпался совершенно в другом. Одно радовало- этого не увидят его близкие. С читой Прокопенко майор в какой-то момент перестал общаться, от службы его сначала отстранили после очередного опоздания, а вскоре и вовсе уволили, когда до начальства дошла история с клубом. История эта сложная, да и сам Гром еë почти не помнит, но Птица рассказывал, что устроил там хорошенький погром. Недели теперь тянутся точно месяцы, каждый день кажется неимоверно долгим. Днëм они почти не активны, лишь спят, или могут проснуться на полдник, или в туалет. Птице нравится просыпаться по ночам, так что и Игорь теперь встаëт не раньше восьми вечера. В холодильнике почти всегда пусто, лишь кусок замороженного мяса, да старая колбаса. Ворон не чувствует голода, а Гром уже и не особо хочет что-либо есть. Он не уверен когда последний раз нормально питался, но это не важно. Чëрные крылья делают несколько сильных взмахов, таких, что бумажки на полу поднимаются и заходятся танцем прямо в воздухе. Игорь наблюдает за ними, смотрит, как вместе с белыми пятнами на пол падают смолянистые перья. Птица никогда не давал коснутся своих крылье, а Гром пока и не просил об этом напрямую, лишь засматривался на них, когда ворон давал им волю. Бывали моменты, когда сидя на диване, они точно обнимали друг друга: Птица садился Игорю за спину, закрывая их крыльями от лишних глаз, и они начинали новый заход в мир боли и крови. Ворон любил схватить ослабевшего за шею, прижать к себе и что-то тихо шептать на ухо, корябая длинными ногтями тонкую кожу. Игорь больше не сопротивлялся, лишь тихо скулил, надеясь на то, что вскоре этот кошмар закончится. Но Птица знает чего он хочет, он чувствует его эмоции и смеëтся ему в лицо. -Это ты виноват в его смерти! Ты- убийца, Игорь! Слабый, дохлый и бесполезный! Ты сдохнешь в этой задрипанной квартире и никто тебя не придëт проводить. Ты умрëшь, Игорь. Умрëшь, но я тебя не оставлю. Я стану твоим личным Дьяволом, покуда силы мне позволяют. Я никогда не закончу это. И ты это знаешь. Птица любил монологи. Особенно ему нравились те, где он унижал и опускал майора на самоë дно. Его забавляло как меняется выражение лица Грома, как тот тихо плачет, пряча глаза в коленях. Птице нравится наблюдать как тот страдает. Они стали частью одного целого, но ворону тесно. Он обгладывает старого жителя, тихонько вытесняет его из гнезда. Когда-нибудь Игоря Грома не станет и об этом никто не узнает. -Могу я коснуться их? - вопрос звучит оглущающе громко в этой ночной тишине. -Чего? - ворон даже отвлекается от своего монолога. -Могу я коснуться твоих крыльев? - чуть громче произносит Игорь, не спуская с них глаз. -Игорюша, ты же прекрасно знаешь какой ответ я дам на твой вопрос. -Знаю, но может сегодня мне повезëт и это знание окажется ложным... -Может... Птица задумчиво вышагивает по комнате, делает несколько пируэтов, у кухни и у выхода, а затем останавливается прямо напротив Грома, сидящего на старом диване. -Это будет стоить тебе дорогого, Игорь. -Разве осталось ещë хоть что-то, чего ты не забрал у меня? Птица наклоняется к поросшему щетиной лицу, хватает его за подбородок, каркает себе что-то под нос и впивается в чужие губы. Это не поцелуй, нет. Это больше похоже на сцену битвы хищника и жертвы. Ворон клокочет, машет крыльями, рвëт сухие губы, а Гром мычит, жмуриться, пытаясь ухватиться пальцами хотя бы за одно перо. Его быстро валят на скрипучий диван и Птица усаживается ему на живот. Он смотрит своими жëлтыми глазами прямо в душу, смотрит и сжигает еë до тла. Игорь не двигается, лишь осторожно облизывает пострадавшую губу. -Хотел? Получи. Птица медлит прежде чем протянуть лежачему крыло. Тот смотрит на него с непрекрытым восхищением, тянет к нему бледные пальцы. Когда те наконец достигают своей цели, Гром позволяет себе отпустить тихий смешок, не то нервный, не то радостный. Он привстаëт на локтях и касается чëрного крыла поверженными губами, окрашивая его в тëмно-бурый. Ворон курлычет и притягивает Игоря, вновь впиваясь ему в губы. Он рвëт их, вкушает каждую каплю крови, а когда от губ не остаëтся живого места, Птица спускается ниже, валит Грома на спину и кусает его в шею. -Больно! - кряхтит Игорь и хватает ворона за рыжие локаны, но птах лишь сильнее сжимает челюсти. Несколько таких укусов остаются на сильной, но бледной шее. Они горят, точно огнëм, расцветают по болезненной коже красными розами. Чëрные крылья делают несколько беспорядочных взмахов, когда их хозяин особенно увлекается истязаниями. -Ты- монстр, но, знаешь, разве есть в этом мире святоши? Игорь сидит на краю дивана, когда Птица размещается позади него. В руке блестит металл. Они снова берутся за старое. Ворон кладëт свою тëмную кисть по верх бледной, чуть сжимает еë и делает первый надрез. На этом полотнее уже нету места, но пернатого это не останавливает, он делает ещë несколько и ещë, пока по локтями не начинает стекать густая кровь. Смоляные крылья радостно взамихают, беря этих двоих в свой тëмный круг. -Мы снова запачкаем паркет... -Тебя это волнует больше чем я? -Нет... Нет. -Вот тогда заткнись и смотри на меня. Острые ногти впиваются в щëки и Птица вновь затягивает их в жаркий бой. Нет, не поцелуй. В бой, из которого живым выйдет только один. По стенкам старой раковины медленно стекают алые дорожки. Пальцы снова онемели. По каждой из фаланг тянутся тонкие кровавые струйки. Все ладони точно покрылись инеем, или подверглись воздействию азота. Игорь устал. Совсем немного. Может самую малость. Ноги уже не то чтобы держат, но майор упрямо стоит напротив разбитого зеркала. Вся его шея исполосована и покрыта кровавыми подтëками, он знает, что спина выглядит ничуть не лучше. Птице нравилось раздирать его, во всех смыслах. -Начнëм...- зачем-то тихо говорит Гром и тогда ворон перехватывает его, точно в танце. Сначала чëрная ладонь делает несколько резких движений вдоль израненной руки. Длинные, костлявые пальцы нажимают на уголки ран, пуская новые струи крови. Уже плотно покрытые алой жижей, они лезут майору в рот. Гром давится, не пускает. -Открой рот, Игорюша, ты меня испачкал. И Игорь открывает, пускает наглые пальцы в собственный рот. -Оближи. И Игорь облизывает, жадно и нежно, почти не касается хрупких пальцев зубами. Птица награждает его довольным урчанием и прижимается сильнее, заводя вторую руку под старую майорову майку. Он ласкает его, медленно проводит ногтями по подтянотому животу, задевает ими розоватые соски. Гром тихо мычит и лижет-лижет, точно умалишённый. Это странно. Это точно болезнь... Но разве больного будет это волновать, Если он счастлив?