reLove: влюбиться вновь

Судьба, играя со временем, забросила их в водоворот событий, после которого они потеряли самое ценное - свои воспоминания друг о друге. В больничной палате, где постепенно возвращались силы, Со Чанбин и Со Наён были словно пустыми холстами, на которых предстояло заново нарисовать картину их любви.   Чанбин был известным музыкальным продюсером, чьи мелодии завораживали сердца миллионов. Наён же, в свою очередь, была талантливой художницей, чьи картины оживали под прикосновением ее кисти в небольшой студии прямо в их квартире. Они жили вместе, деля уютное пространство, наполненное любовью и творчеством. И вот, в одно мгновение судьба перечеркнула все яркими красками трагедии, оставив их наедине с пустотой.   Со Чанбин проснулся в больничной палате, его тело ощущалось тяжёлым, как будто он только что пробежал марафон. Вокруг стоял резкий запах антисептика, а белые стены казались слишком холодными и безжизненными. Он попытался поднять голову, но мгновенно ощутил головокружение. Вокруг него были посторонние звуки: шёпот медсестёр, тихий разговор пациентов. Чанбин закрыл глаза и попытался собрать мысли воедино. Каждая мысль ускользала от него, как воздушный змей на сильном ветру.   Пробуждение Чанбина было сложным и мучительным процессом. Каждый день был похож на предыдущий: физиотерапия, консультации с врачами, обрывки информации о его прошлой жизни, которые он пытался собрать воедино, словно осколки разбитого зеркала. Его имя – Со Чанбин – звучало для него чуждо, как имя незнакомца. Он знал, что он музыкальный продюсер, но эта информация оставалась лишь фактом, не вызывая никаких эмоций. Его руки, привыкшие к клавишам синтезатора, казались ему чужими, когда он пытался играть, а мелодии, которые он пытался сочинить, были безжизненными и пустыми.   Его лечащий врач, доктор Пак, молодой и внимательный мужчина, говорил ему о важности терпения и спокойствия. «Ваша память вернется, – говорил он, – просто нужно время». Но время тянулось медленно, как густая патока, и Чанбин чувствовал, что с каждым днем его отчаяние растет. Он смотрел на других пациентов, которые восстанавливались быстрее него, и завидовал их воспоминаниям, их связям с прошлым. Он был одинок в этом мире, потерянный среди обрывков прошлого, которые не хотел складываться в единую картину.   Он помнил только, что его музыка была его страстью, его жизнью. Но где она сейчас, эта страсть? Он не мог ее почувствовать, не мог ее уловить. Его руки тянуло к клавишам, но душа молчала. Он пытался вспомнить хоть что-то – мелодию, ритм, лицо человека, с которым он работал, но все попытки были тщетны. Его мозг словно был заблокирован, и никакие ключи не могли открыть эту дверь.   Иногда, в тишине больничной палаты, его терзали смутные, едва уловимые ощущения. Он чувствовал, что что-то важное было утеряно, что-то, что он должен был знать, что-то, что было ему дорого. Но эти ощущения были такими мимолетными, что он не мог их удержать, и они растворялись в его сознании, как дым.   Его дни проходили в однообразных занятиях: он делал упражнения для восстановления моторики, ходил по коридору, читал книги, которые не вызывали у него никаких эмоций. Он не интересовался ничем, не мог найти себе занятия. Иногда он смотрел в окно и думал о своей прошлой жизни, о людях, которые, возможно, его любили, о местах, где он был счастлив. Но все его мысли упирались в пустоту. Он был словно пустой сосуд, который нужно было наполнить, но он не знал, чем.   Во время одного из сеансов психотерапии, доктор Пак предложил ему попытаться установить связь со своим прошлым через музыку. Он предложил ему послушать произведения разных композиторов, чтобы, возможно, музыка что-то пробудила в нем. Чанбин согласился, но он не питал особых надежд.   Он сидел в кабинете, надев наушники, и доктор Пак включал разные мелодии: классическую, поп, рок, джаз. Чанбин слушал, но его реакция была одинаковой – полное безразличие. Он не чувствовал ничего, словно его слух был заблокирован, словно его сердце перестало биться в ритме музыки.   —  Чанбин, послушай, я хочу помочь тебе. Но твоя реабилитация идет трудно. —  Доктор замялся, не зная, стоит ли говорить травмированному пациенту о том, что он прибыл в больницу не один. Но ведь это могло помочь этим двоим? Они оба как прокаженные ходили по коридорам больницы, словно тянулись друг к другу на уровне подсознания.   Чанбин вытащил из уха наушник после слов доктора. Он вымученно посмотрел на него, словно был на каторге.   —  Ты попал сюда не один. Во время аварии ты был с девушкой, и ее мать приходила в больницу. Сообщила, что вы с этой девушкой пара. Ты помнишь имя Со Наён?   Со замер. Он поднял взгляд на доктора, нахмурив брови. Его сердце застучало в груди так, что он подумал, видно, как его сердце бьется в груди. Со Наён? У них одна фамилия? Они женаты? Но где кольцо? Мысли роились в голове Чанбина, но он крепко ухватился лишь за одну, что набатом отдавалась в ушах: «что с Со Наён?»   —  Чанбин, она жива, — Пак поспешил успокоить пациента, видя, как его взгляд мечется из угла в угол, не задерживаясь ни на чем, — Со Наён проходит реабилитацию, как и ты. Она тоже ничего не помнит.   Его словно откинуло на стуле в далекий коридор, будто вытолкнуло из знакомого пространства.   В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Чанбин смотрел на доктора Пака, его лицо выражало полную растерянность. Слова доктора врезались в его сознание, как острые осколки, разрывая тонкую оболочку его безразличия. "Со Наён...". Это имя звучало для него одновременно чуждо и знакомо, словно эхо из далекого прошлого, которое он не мог вспомнить.   Его сердце бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке. В нем проснулось какое-то странное, смутное чувство - тревога, перемешанная с надеждой. Тревога за эту незнакомую девушку, чье имя вдруг стало таким важным, и надежда, что, возможно, в ней он найдет ключ к своему прошлому.   "Пара..." — это слово заставило его сердце сжаться. Он представил себе их вместе, но в его голове не возникало никаких образов, лишь пустота. Он пытался представить себе их отношения, но все было тщетно. Это вызывало в нем отчаяние и досаду. Почему он ничего не помнит? Почему именно эта часть его жизни была стерта из его памяти?   Его взгляд метался по кабинету, не находя, за что зацепиться. Он чувствовал себя так, словно его бросили в темный лабиринт, и он не знал, куда идти, и что его ждет впереди. Он хотел кричать, звать на помощь, но вместо этого он лишь молча сидел, вцепившись руками в подлокотники кресла, словно боясь упасть в бездну.   "Она тоже ничего не помнит..." — слова доктора эхом отозвались в его голове. В этом было и утешение, и трагедия. Они оба были потеряны, оба страдали от амнезии, оба были лишены своих воспоминаний. И это неожиданное открытие вызывало в нем одновременно сочувствие к этой незнакомой девушке, и надежду, что, возможно, вместе они смогут что-то вспомнить. После небольшого, но животрепещущего разговора с доктором, Чанбин не находил себе места. Его сердце отдавалось гулом в ушах, пульс подскочил, и казалось, что впервые с момента пробуждения за эти дни у него появилась цель. Он хотел найти ту девушку. Ее имя было таким красивым, а ее фамилия, точно такая же, как и его, не оставляла ни шанса остаться равнодушным. Он остановился у стойки регистрации на первом этаже больницы. Со проделал весь этот путь, чтобы узнать информацию о девушке. Его голос немного хрипел и дрожал, словно предвкушая что-то значимое. — Со… — он судорожно вздохнул и прочистил горло, не оглядываясь по сторонам. — Со Наён, она в этой больнице? Вы можете найти ее? — Чанбин нервно перебирает пальцами, пытливо нависая над стойкой регистрации. Он так сосредоточен, что до него, кажется, не сразу доходит, что голос откуда-то со стороны обращен к нему: — Ваш близкий человек? — Чанбин оборачивается на голос, замечая парня с красиво уложенными волосами. Он сразу думает о том, что в его внешности есть что-то кошачье. Со отвлекается от девушки за стойкой регистрации, которая шумно нажмите ногтями на клавиатуру компьютера. — Я… — Со сглатывает, изучая лицо парня перед ним. — Вы ее знаете? Знаете Со Наён? — Чанбин встречает лишь недоумение на лице незнакомца. — Нет, не знаю я никакую Со Наён, — Незнакомец заинтересованно оглядывает пациента больницы. — Так вы… ищите кого-то близкого? — Мне сказали, что я попал в больницу с девушкой. Я хочу её найти. Это важно, понимаете? Мы оба… ничего не помним, — Со потупил взгляд, но его окликнула девушка за стойкой регистратуры. — Со Наён поступила в больницу вместе с Со Чанбином 8 января. У нее амнезия, у ее спутника тот же диагноз, помимо физических травм, — девушка говорит спокойно, видимо не впервые к ней обращаются с просьбой найти какого-то человека. Чанбин полностью поворачивается к медсестре, не заметив удивленного выражения лица незнакомца. — Со Наён и Со Чанбин… в медицинских картах указан статус взаимоотношений? Они женаты, там одна фамилия? — Чанбин кивает в сторону компьютера. — Нет, они не женаты, если вы об этом. Чанбин поджимает губы и кивает. Не женаты. Он отходит от стойки регистратуры и ищет к лифту, но за его спиной раздаются быстрые шаги. — Со Чанбин! — он поворачивается, когда его окликают. Это снова тот парень. Но почему он улыбается? — Возможно, это ваша судьба. Я был на вашем месте, понимаете? Я тоже попал сюда после аварии с амнезией. И мы встретились… Я и моя забытая судьба, — незнакомец приближается, а его голос падает до шепота. — Держите глаза открытыми, а руки на голове схватить эту чертовку за хвост. Посетитель больницы подмигивает пациенту и, развернувшись на пятках, идет к стойке регистратуры. Судьба непредсказуема, она найдёт любой способ, чтобы запутать жалкого маленького человека и не дать ему выбраться из пучины незнания. Лишь близкие люди способны заново объединиться, сплотиться вокруг потерянного сердца и наполнить его новыми дорогими воспоминаниями. Но Чанбин остается стоять в холле, смотря на странного незнакомца, который, к его собственному удивлению, придал ему сил искать ее. Искать Со Наён. ***   Солнечные лучи, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, рисовали причудливые узоры на потолке больничной палаты. Наён с трудом открыла глаза, чувствуя, как тупая боль пульсирует в висках. Она моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающих предметах. Белые стены, капельница, странный запах лекарств – все это вызывало в ней чувство отстраненности, словно она наблюдала за происходящим со стороны.   Она попыталась сесть, но резкая боль в голове заставила ее замереть. Она почувствовала себя слабой и беспомощной, словно кукла, потерявшая нити управления. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим писком приборов. Наён огляделась вокруг, пытаясь понять, где она находится, и главное, почему. Ее голова была словно чистый лист, на котором не было ни единой записи. Она не помнила, кто она, где она живет, и как она сюда попала. Внутри нее нарастало чувство паники, но она изо всех сил старалась сохранять спокойствие.   Дверь открылась, и в палату вошла медсестра с приветливой улыбкой. «Доброе утро, Со Наён», — произнесла она, и ее голос звучал мягко и ободряюще. Наён удивленно посмотрела на медсестру.   Медсестра подошла к ней и начала проверять ее состояние. Она объяснила, что Наён попала в аварию и получила травму головы, которая вызвала потерю памяти. Наён слушала медсестру, ее взгляд был пустым и растерянным. Она не могла поверить в то, что она услышала. Потеря памяти? Это казалось ей чем-то нереальным, чем-то, что могло произойти только в кино.   —  Я смогу вспомнить? Хоть что-то? —  Наён поджала губы, потупив взгляд.   Медсестра вздохнула.   —  Вас доставили сюда с мужчиной, — сказала она. —  Его зовут Со Чанбин. Он тоже потерял память.   У Наён защемило в груди. Она не знала, кто такой Со Чанбин, но это имя почему-то показалось ей знакомым.   —  Со Чанбин, — Наён прокатила это имя на языке. —  Где он?   —  Вы сможете увидеть его позже, сейчас нужно сосредоточиться на реабилитации. Вам двоим, — Медсестра ободряюще кивнула.   Реабилитация стала для Наён настоящим испытанием. Каждый день был наполнен физическими упражнениями, психологическими тестами. Она пыталась вспомнить свое прошлое, но все попытки были тщетными. Воспоминания были словно заперты в темном чулане, и она не могла найти ключ, чтобы открыть его.   Она помнила, что она художница, ее руки помнили, как держать кисть, как смешивать краски, как наносить их на холст. Но почему она помнила именно это? Остальное было окутано туманом. Картины, которые она рисовала в больничной студии, были технически хороши, но лишены души, лишены той глубины чувств, которые она чувствовала, что когда-то в них были.   Она смотрела на свои картины, пытаясь найти в них отражение самой себя, но не видела ничего, кроме техники и пустоты. Ее кисти будто искали цвета, которые она не могла вспомнить, словно ее душа искала утраченные воспоминания. Она чувствовала себя потерянной, словно брошенной в незнакомом лесу, без карты и компаса.   Наён начала общаться с другими пациентами, стараясь найти в них хоть какую-то связь, хоть какое-то утешение. Она видела, как страдают другие, и понимала, что она не одинока в своей боли. Но все же, она чувствовала себя одинокой, потому что она не могла вспомнить свою прошлую жизнь, своих близких.   В тишине больничной палаты она иногда видела сны, смутные, неясные образы, которые тут же ускользали, стоило ей открыть глаза. Иногда она слышала отрывки музыки, знакомой и вместе с тем чуждой. Она пыталась ухватить эти обрывки воспоминаний, но они были словно дым, который невозможно поймать.   Однажды она увидела Чанбина, которого подсознательно отчаянно искала в толпе пациентов. Мужчина показался знакомым, хотя она и не знала его имени. Он проходил мимо ее палаты, и их взгляды случайно встретились. В его глазах она увидела ту же растерянность, ту же печаль, что и в зеркале. Она почувствовала странное притяжение к нему, словно она знала его раньше, хотя ее разум говорил обратное. Это было необъяснимое чувство, которое заставило ее сердце забиться быстрее. Наён видела, как он пытается играть на пианино, как он делает свои упражнения, и каждый раз ей казалось, что она видит в нем какое-то знакомое движение, жест, взгляд.   ***   Реабилитация далась им нелегко. Каждый шаг вперед был борьбой, словно двое, потерпевшие кораблекрушение, вместе пытаются добраться до берега. Физические травмы постепенно заживали, но раны на их сердцах все еще кровоточили.   —  Для дальнейшей реабилитации и скорейшего восстановления воспоминаний мы рекомендуем вам проводить время вместе. Вы зарегистрированы по одному адресу в Сеуле, поэтому после выписки вам предстоит жить вместе, — продолжил доктор Пак, словно читая по лицам их сомнения. Он специально сделал акцент на слове "вместе", подчеркивая важность их совместного пребывания для восстановления памяти.   Наён и Чанбин сидели перед доктором Пак и его слова заставили их посмотреть друг на друга. Чанбин, услышав слова доктора, замер, словно окаменев. Мысли пронеслись в его голове с бешеной скоростью. Жить вместе? С девушкой, которую он не помнил? Это казалось ему одновременно нелепым и неизбежным. Но, глядя на Наён, он почувствовал слабое, но ощутимое, влечение. Влечение с целью понять и вспомнить себя, свое прошлое. Вспомнить ее, девушку, которую он выбрал.   —  Мы выпишем вас через пару дней, — этими словами доктор Пак словно поставил точку.   Наён и Чанбина получили от него несколько рекомендации и вышли и светлого просторного кабинета в коридор. Наён прочистила горло, не зная, как себя вести. Она делала вид, что осматривает стены больничного коридора, будто плакаты с рекомендациями по ведению здорового образа жизни ей интересны. Чанбин, в свою очередь, ощущал себя неловко, словно он был не в своей тарелке. Он чувствовал на себе взгляд Наён, и это заставляло его сердце биться сильнее. Он не знал, что сказать, как начать разговор. Он словно разучился общаться, его слова застревали в горле, так и не находя выхода. Он поймал себя на том, что изучает каждый ее жест, каждую деталь ее лица. И это смущало его еще больше.   —  И так… наверное, нам нужно, — он замялся, поджав губы, когда Наён посмотрела на него, — Поговорить. Нам нужно поговорить.   Они двинулись в сторону холла в коридоре. Наён села на подоконник, а Чанбина встал рядом с ней, облокотившись о стену.    —  Помнишь, как мы впервые встретились? —  спросила Наён, задержав дыхание. Она перевела взгляд на Чанбина, подмечая его красивые глаза, на которые небрежно спадала челка. Она как будто изучала его заново, и это одновременно пугало и завораживало. Наён поймала себя на том, что её сердце бьется быстрее обычного, и она не могла понять, почему.   —  Нет, я не помню, чтобы мы были несчастны, - наконец сказал Чанбин, нарушая молчание. — Но я и не помню, чтобы мы были счастливы, — честно ответил Чанбин. Ему казалось, что он подвел её, и это чувство было ему противно.  —  Но я надеюсь, что вспомню. Вернее, что мы вспомним. — добавил он, стараясь придать своему голосу уверенность. Он кивнул сам себе, словно поддерживая собственную мысль, повернув голову в её сторону. Он словно не заметил, как его взгляд снова встретился с её, и на этот раз он не стал отводить его. Чанбин замер, словно завороженный, встретившись с взглядом девушки. Ее глаза, такие большие и выразительные, манили его, в них он видел какую-то грусть, какую-то невысказанную тоску. Его сердце снова забилось быстрее.   *****   Наён и Чанбин молча сели в такси, каждый погруженный в свои мысли. Наён вглядывалась в мелькающие за окном пейзажи, пытаясь отыскать в них что-то знакомое, но город казался ей совершенно чужим. Она чувствовала себя словно турист, заблудившийся в незнакомом городе, и единственным компасом для нее был Чанбин, сидящий рядом, такой же растерянный, как и она. Его молчание было не тяжелым, а скорее… пустым.  Пустым, как ее собственная память.   Чанбин же смотрел на свои руки, словно это были чужие конечности. Он чувствовал себя пустым, лишенным прошлого и настоящего. Единственным, что связывало его с реальностью, было присутствие Наён рядом. Он не понимал, что его тянуло к ней, но ощущал это необъяснимое влечение, которое одновременно пугало и притягивало его. Это необъяснимое влечение было одновременно пугающим и манящим,  словно призрак  прошлого,  настойчиво  шепчущий о чём-то важном.   Приехав к их общему дому, они вышли из такси и с неким опасением осмотрели многоквартирный дом. Когда они оказались перед дверью квартиры, Наён невольно задержала дыхание. Она протянула руку к дверной ручке, и ее пальцы дрогнули от волнения. Эта квартира была для нее неизвестностью, как и все остальное в ее жизни. Чанбин, заметив ее колебания, мягко коснулся ее руки своей. Это легкое прикосновение заставило ее вздрогнуть.   Высокие потолки, панорамные окна, из которых открывался вид на оживленный Сеул, и обилие свободного пространства – всё это создавало ощущение свободы и надежды. Но вместе с тем, их окружала тишина, словно сама квартира скорбела о потерянных воспоминаниях.   Наён медленно прошла в свою мастерскую. Стены были украшены её картинами — яркими и эмоциональными, полными жизни и света. Она остановилась перед одной из своих любимых работ, на которой был изображен цветущий сад сакуры. Яркость красок, тончайшая проработка деталей – все это вызывало в ней волну ностальгии, пусть и непонятной. Вспомнив, как много времени она провела здесь, она почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло.   В противоположном конце квартиры находилась небольшая студия звукозаписи Чанбина. Микшерный пульт, синтезаторы, несколько гитар, висевшие на стойке, наушники – все казалось готовым к творческому процессу, словно музыкант вот-вот начнет создавать новую мелодию. Чанбин подошел к синтезатору и неуверенно нажал на клавишу. Звук, прозвучавший в тишине квартиры, был очаровательно меланхоличен. Он казался ему знакомым, и в то же время чужим, словно эхо из забытого сна. Внутри него возникло призрачное ощущение, что он когда-то проводил здесь много времени, погружаясь в мир звуков и мелодий, создавая музыку, которую он уже не помнил.   После того, как они провели некоторое время каждый в своих мастерских, пытаясь найти хоть какие-то зацепки в своих прошлых жизнях, Чанбин предложил приготовить ужин вместе. Они перебирали продукты на кухне, стараясь создать атмосферу уюта и тепла, чтобы хоть немного рассеять гнетущую тишину, окружающую их. Наён нарезала овощи, орудуя ножом с неожиданной уверенностью, а Чанбин занимался мясом, шутя и смеясь над ее неуклюжими попытками приготовить сложный соус. Каждый момент был похож на маленькое открытие, словно они заново знакомились друг с другом: их смех звучал в унисон, как будто они снова становились теми людьми, которыми были до аварии, до того, как их память была стерта.   После ужина они решили провести вечер в домашней студии звукозаписи Чанбина. Он включил музыку, и они начали импровизировать: Наён рисовала на планшете, а Чанбин записывал мелодии на гитаре. Время пролетело незаметно, и вскоре они оба упали на диван.   — Это было здорово, — произнесла Наён с улыбкой. — Я не помню, когда последний раз так расслаблялась.   — Я тоже, — согласился Чанбин. — Надеюсь, мы сможем делать это чаще.   Наён отложила свой планшет с наброском рисунка и повернулась к Чанбину, заметив его расслабленную позу.   — Я легко могу представить тебя музыкантом, — сказала она, с легкой улыбкой на губах. — Прямо вижу, как ты часами сидишь в этой студии, пишешь музыку и создаешь бит, погруженный в свой мир. Она перевела взгляд к потолку, нахмурив брови, словно пытаясь что-то вспомнить. — Может, это воспоминание?   — Воспоминание? —  Чанбин прокатал это слово на языке. Образ его самого в студии — это воображение Наён или ее воспоминание?   Наён кивнула, все еще смотря в потолок, словно пытаясь найти там ответы. Голос Чанбина прервал ее размышления. Она повернулась в сторону его голоса. Наён заметила, как свет от ночника мягко играет на его лице, подчеркивая волевой подбородок и густые ресницы. Впервые с момента аварии, она почувствовала что-то похожее на…умиротворение. Не полное, конечно. Все еще было много вопросов без ответов, много пугающей неизвестности, но рядом с Чанбином тревога отступала.   — Давай кое-что попробуем, — он пересел с дивана на кресло за столом и приблизился к синтезатору, — что-то вроде медитации. Закрой глаза и послушай.   Наел послушно расположилась на диване, последовав предложению Чанбина. Она сложила руки на груди и закрыла глаза. Ее слух обострился, она уловила шевеление Чанбина за синтезатором, и вдруг комнату заполнила музыка, ноты затронули слух Наён, к ее удивлению, вызывая перед глазами образы.   Мелодия была нежной и тоскливой, словно плач скрипки под дождем. В ее сознании стали всплывать обрывки воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала. Она видела себя, стоящую на берегу моря, босиком, с развевающимися на ветру волосами. Волны накатывали на берег, унося с собой все печали и тревоги. Затем картинка сменилась, и она оказалась в уютной кофейне, где пахло свежесваренным кофе и корицей. Перед ней стояла чашка латте с замысловатым рисунком из молочной пены. Она улыбалась кому-то, сидящему напротив, но лица этого человека она не могла разглядеть.   Музыка продолжала литься, и образы становились все более отчетливыми. Она видела себя в этой самой студии звукозаписи, смеющейся над шутками Чанбина, когда он пытался подобрать аккорд к новой песне. Она помнила, как он морщился от недовольства, а она дразнила его, называя "гением, застрявшим на одной ноте". Она видела, как они вместе гуляют по ночному Сеулу, держась за руки, как он обнимает ее, чтобы согреть в холодную погоду.   Сердце Наён забилось чаще, и она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Эти воспоминания были такими яркими и живыми, словно они произошли только вчера. Но в то же время они казались ей сном, призрачным отголоском прошлого.   Музыка внезапно стихла, и Наён резко открыла глаза. Чанбин стоял у синтезатора, наблюдая за ней с тревогой.   — Что ты видела? — спросил он, его голос был полон надежды.   Наён не сразу смогла ответить. Она пыталась удержать в памяти ускользающие образы, но они, словно песок, утекали сквозь пальцы.   — Я… я видела море, кофейню… видела нас… здесь, в студии, — прошептала она, ее голос дрожал. — Мы смеялись, гуляли… держались за руки.   В глазах Чанбина вспыхнул огонь надежды. Он медленно подошел к ней и присел рядом на диван.   — И что ты чувствовала? — спросил он, его голос был нежным и заботливым.   — Я… я чувствовала себя на своем месте. Словно так и должно быть, — ответила Наён, и стерла слезы со щек. — Я чувствовала, что меня любят. Чанбин поджал губы и отвел взгляд в сторону. Почему-то слова Наён заставляли его сердце болеть самым лучшим образом. — Я помогу тебе снова почувствовать себя на своем месте, Наён. Обещаю, — он наконец посмотрел на нее, уверенный в своих словах, заставляя сердце Наён проникнуться к нему не только доверием, но и чем-то большим. *** Несколько дней пролетели в попытках восстановить хоть что-то из прошлого. Они пробовали музыку, запахи, места, даже еду, но вспышки воспоминаний были редкими и мимолетными. В основном – лишь ощущение знакомого, обманчивое дежавю, которое лишь усиливало разочарование. Однажды утром, за чашкой кофе, Чанбин просматривал свою электронную почту. Среди обычных уведомлений и новостных рассылок его внимание привлекло письмо от картинной галереи. Заголовок гласил: "Напоминание о бронировании". Он открыл сообщение и прочитал: "Уважаемый господин Со Чанбин, Это напоминание о вашем бронировании в нашей галерее на 14 февраля. Мы с нетерпением ждем вас и вашу спутницу на специальном мероприятии, посвященном Дню Святого Валентина. Мы подготовили для вас романтическую атмосферу, шампанское и персональную экскурсию. С уважением, Команда галереи искусств 'Aeterna'." Чанбин застыл, глядя на экран. 14 февраля… День Святого Валентина… Свидание… С Наён. Его сердце забилось сильнее. Это была ниточка, реальная, ощутимая зацепка из их прошлой жизни. Он поднял глаза и посмотрел на Наён, которая что-то сосредоточенно рисовала на своем планшете. "Как сказать ей об этом?" – подумал он. Он боялся, что это может оказаться слишком большим давлением для нее. Но он также понимал, что это шанс, который нельзя упустить. Он откашлялся и привлек ее внимание. — Наён, — начал он неуверенно. — Тут… пришло письмо. Из картинной галереи. Наён оторвалась от рисования и посмотрела на него с любопытством. — Из галереи? Почему из галереи? — Они… они напомнили мне о бронировании, — сказал Чанбин, стараясь говорить как можно спокойнее. — На 14 февраля. В День Святого Валентина. Лицо Наён выражало полное недоумение. — И что это значит? Чанбин глубоко вздохнул и выпалил: — Это значит… что я забронировал галерею для нас до аварии. Для свидания. Мы должны были пойти туда в День Святого Валентина. Наён ошеломленно молчала, глядя на него. Он видел, как в ее глазах смешались удивление, надежда и… страх. — Свидание? — наконец произнесла она. — Я не помню, что между нами было, Наён, — перебил ее Чанбин. — Я знаю только, что забронировал эту галерею. И что, вероятно, у меня были причины это сделать. Может быть, это шанс вспомнить что-то. Может быть, это шанс начать все заново. Он замолчал, ожидая ее реакции. Он видел, как в ее голове бушуют мысли, как она пытается переварить эту новость. А Наён думала о том, что бронирование галереи — это свидание, требующее тщательной подготовки. Значит, до аварии Чанбин хотел провести с ней время в День всех влюбленных. И не просто провести время, он выбрал галерею, зная, что Наён художница. — Ты хочешь пойти? — тихо спросила она. Чанбин посмотрел ей в глаза и ответил искренне: — Я хочу, чтобы ты решила. Я не хочу на тебя давить. Но если ты почувствуешь хоть малейшее желание пойти, я буду с тобой. Наён рассматривала лицо Чанбина, словно стараясь понять его эмоции. И ей казалось, что он взволнован. — Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем. Давай сходим в эту галерею. Может быть… может быть, мы что-нибудь вспомним. А если нет… посмотрим картины. Наён, согласившись, немного нервно поправила волосы и уставилась на экран планшета. На пальце закрутился стилус, и он с глухим стуком упал на стол. — И что… теперь? — спросила она, не поднимая глаз. Чанбин понимал ее замешательство. Он и сам не знал, что теперь. — Теперь… мы готовимся, — сказал он, стараясь звучать уверенно, хотя внутри все еще бушевал шторм. — Я проверю бронь, узнаю детали… Ты, наверное, хочешь спланировать наряд? Наён вскинула взгляд. — Наряд? — Ну да. Это ведь… свидание, — неуклюже напомнил Чанбин. — Хотя бы попытка свидания. Я предполагаю, что тебе стоит задуматься о наряде. Наён нахмурилась. — Значит, ты считаешь, что мой нынешний вид недостаточно… подготовлен? Чанбин понял, что сказал глупость. — Нет, нет, совсем нет! — поспешно возразил он. — Ты всегда выглядишь прекрасно. Просто… это особенный случай. В галерее, наверное, будет много людей… и все такое. Наён продолжала сверлить его взглядом, а потом вдруг засмеялась, ошарашив Чанбина. Она прикрыла рот рукой. — Прости, — наконец сказала она. — Просто ты такое лицо сделал. Ты подумал, я обиделась? Я хотела пошутить, видимо неудачно. — Нет-нет, все в порядке, я правда был неправ. — Чанбин уставился на Наён, думая, что они вместе посмеются, но она снова уткнулась в планшет, и Чанбин понял, что разговор окончен. Он осторожно забрал свою чашку и вышел на балкон. Ветер приятно освежал лицо. Он посмотрел на город, раскинувшийся внизу, и почувствовал, как напряжение немного отступает. Дни до 14 февраля тянулись медленно. Чанбин, в отличие от Наён, был полон энергии. Он действительно проверил бронь, позвонил в галерею, уточнил детали и даже заказал столик в небольшом ресторане неподалеку – на всякий случай. Он чувствовал себя, как школьник, готовящийся к первому свиданию. Наён же погрузилась в себя. Она рисовала целыми днями, практически не разговаривая. Чанбин замечал, что в ее рисунках все чаще появляются абстрактные фигуры, сложные переплетения линий и темные цвета. Он волновался, но старался не вмешиваться. *** 12 февраля Наён наконец подошла к Чанбину. Она заправила прядь волос за ухо, почему-то вызывая этим жестом чувство зависти у Чанбина. Он сам хотел бы сделать это, но Со махнул головой и пристально посмотрел на Наён. В его домашней студии она снова села на мягкий кожаный диван, где несколько дней назад они вместе проводили время, рисуя и слушая музыку. — Думаю, я кое-что вспомнила, — Наён посмотрела на Чанбина. — У тебя есть в телефоне контакт, записанный как «Жена»? Брови Чанбина неосознанно поползли вверх. Какая еще жена? — Я… Наён, о чем ты? Мы ведь с тобой не женаты — Да, я понимаю, — она кивнула. — Просто проверь, я хочу знать, что я не сумасшедшая. Чанбин не стал поднимать руки в знак капитуляции, он просто молча выполнил просьбу Наён. Со взял в руки телефон и в списке контактов просто написал «Жена», ни на что не надеясь. Но какого было его удивление, когда нашелся контакт, записанный так. Так еще и с сердечком рядом. — Какого… — его зрачки непроизвольно расширились Наин вдруг широко улыбнулась и вскочила с дивана. Она оказалась за спиной Чанбина и облокотилась на спинку его стула. — Есть, да? — Да, но, Наён, послушай, это просто… — он поднял на нее глаза, но какого было его удивление, когда его встретила улыбка Наён. Она несколько дней молчала, погрузившись в себя, а сейчас улыбалась. Улыбалась ему? Он не мог поверить. — Это твой друг! Чанбин вышел из оцепенения. — Что? Друг? Где? — Наён указала пальцем на его телефон. — «Жена» — это твой друг. Как же его имя… Хёнджин! Хван Хёнджин! — Наён воскликнула и хлопнула Чанбина по плечу. — Я увидела у себя в мастерской его эскизы. И вспомнила, как он мне их передавал. Я думаю, он переживает за тебя. Со нерешительно кивнул и вновь перевел взгляд на экран телефона. Его друг Хенджин. Удивительно. Из оцепенения его вывело неловкое покашливание Наён. — Я хотела извиниться. За свое поведение. Я сомневалась насчет свидание, но сейчас я почему-то воодушевлена, — Наён лучезарно улыбнулась. — Я правда хочу пойти с тобой на свидание в галерею. И найду красивый наряд. Она сцепила руки за спиной и всмотрелась в лицо Чанбина, стараясь понять его мысли. Наён вдруг засомневалась. — Если ты расстроен, может… Наён не договорила, Чанбин взял ее за руку и посмотрел на нее. Его глаза были немного прикрыты темной волнистой челкой. Он обхватил ее ладонь двумя своими и мягко начал надавливать на разные точки ладони. Вдруг. Со тихо усмехнулся и кивнул, словно сам себе. — Я рад, Наён. Спасибо, что вспомнила о Хёнджине. И спасибо, что согласилась на свидание. Для меня это ценно. Наён прикусила губу, чтобы не воскликнуть от счастья, которое её сейчас переполняло. Они идут на свидание на День всех влюбленных. После этого разговора атмосфера в доме немного изменилась. Наён словно оттаяла. Она стала чаще улыбаться, охотнее разговаривала и, к удивлению Чанбина, даже начала интересоваться его планами на этот день. Чанбин, в свою очередь, старался быть максимально тактичным и внимательным. Он понимал, что Наён всё еще хрупка и нуждается в поддержке. Он больше не давил на нее с организацией свидания, а просто предлагал идеи и позволял ей самой решать, что она хочет делать. *** Наступило 14 февраля. Утром Наён исчезла в своей комнате, и Чанбин остался в гостиной, нервно прохаживаясь взад и вперед. Он тысячу раз проверил бронь в ресторане, в галерее, убедился, что заказал столик возле окна в ресторане корейской кухни неподалеку от галереи, и даже купил цветы. Время тянулось мучительно медленно. Чанбин уже начал было волноваться, что Наён передумала, как вдруг дверь ее комнаты открылась, и она предстала перед ним во всем своем великолепии. Наён надела элегантное платье миди цвета бургунди, которое идеально подчеркивало ее фигуру. Ее волосы были аккуратно уложены в мягкие локоны, а на губах играла легкая улыбка. Она выглядела потрясающе. Он был в темном пальто, из-под которого виднелся ворот свитера. Ничего вычурного, но элегантно и по-мужски притягательно. В руках держал небольшой букет голубых гортензий. — Ты… великолепно выглядишь, — прошептал он, протягивая цветы. Наён приняла букет, ее пальцы коснулись его, и по телу пробежала едва ощутимая дрожь. — Спасибо, — она улыбнулась, смотря на цветы. — Ты знаешь значение гортензии? Ченбин в недоумении перевел взгляд на букет. В его голове проскочила мысль о том, что значение цветов может быть плохим. Но он не успел высказать свои опасения, как встретился со взглядом Наён, полным трепета. — "Вспомни обо мне". скромность, искренность, надежда. Вот значение этих цветов — Значит, эти цветы идеально нам подходят, — Со взял Наён за руку и сжал в ободряющем жесте. *** В галерее стояла приятная тишина. Сразу у входа их встретила милая девушка, которая проводила в пустой гардероб, где теперь висели пальто Чанбина и Наён. У входа в первый зал сотрудница галереи поинтересовалась: — Желаете провести время с экскурсией или вдвоем? — Она мило улыбнулась, не торопя пару. Они переглянулись и Наён неуверенно произнесла: — Вдвоем, я думаю. Чанбин сжал ее руку и ободряюще кивнул. — Да, мы посмотрим картины вдвоем. Они бродили от картины к картине, обмениваясь тихими замечаниями. Чанбин, к удивлению Наён, неплохо разбирался в искусстве. Он не сыпал заумными терминами, но умел видеть и чувствовать. — Мне нравится, как здесь свет играет, — сказала Наён, рассматривая полотно с импрессионистским пейзажем. — Кажется, будто можно почувствовать дуновение ветра. — Да, и цвета такие живые, — ответил Чанбин, склоняя голову. — Как будто художник смог остановить мгновение и навсегда сохранить его на холсте. Они стояли рядом, почти касаясь плечами. Наён чувствовала тепло его тела, и ей хотелось немного приблизиться, но она сдерживалась, боясь нарушить хрупкий баланс между ними. В следующем зале Наён замерла перед огромным абстрактным полотном, залитым вихрем ярких красок. Она почувствовала, как в груди что-то отзывается на эту бурю эмоций, словно в памяти всплывало что-то знакомое, но ускользающее. — Что думаешь? — спросил Чанбин, наблюдая за ней. Наён нахмурилась, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Не знаю… Хаос, но в то же время какая-то внутренняя гармония. Это…взрывоопасно. Чанбин усмехнулся. — Взрывоопасно? Интересное определение. Мне кажется, это скорее откровенно. Художник не пытался кому-то понравиться, не скрывал своих чувств. Просто выплескивал их на холст. Наён посмотрела на него с удивлением. — Откуда ты так хорошо понимаешь искусство? Я думала, ты только музыку любишь. Чанбин пожал плечами. — Музыка и живопись — это ведь одно и то же, только выраженное разными способами. Мелодия и цвет, ритм и форма… Все это говорит об одном и том же — о чувствах, о жизни. Наён завороженно смотрела на него. Он говорил о вещах, которые она сама чувствовала, но не могла выразить словами. В этот момент она увидела в нем не просто симпатичного парня, а глубокого, чувственного человека. Внезапно Чанбин шагнул ближе, и его рука легко коснулась ее плеча. — Знаешь, когда я смотрю на эту картину, я почему-то вспоминаю тебя. Наён замерла, не зная, что ответить. В его глазах она увидела тепло и нежность, и ее сердце предательски забилось быстрее. — Меня? — прошептала она. — Да. Ты тоже взрывоопасная, Наён. Но в тебе есть и гармония, и невероятная красота. Он убрал руку с ее плеча, словно испугавшись собственной смелости. Наён почувствовала легкое разочарование от этого внезапного отступления. — Я… Я не знаю, что сказать, — пробормотала она, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Тебе и не нужно ничего говорить, — ответил Чанбин, глядя ей прямо в глаза. — Просто почувствуй. Он сделал шаг назад, давая ей пространство, но его взгляд продолжал держать ее в плену. Наён снова посмотрела на картину, но теперь видела в ней уже не хаос и взрыв, а отражение собственных чувств, собственных страхов и надежд. Она была такой тихой после аварии, после потери памяти. А сейчас Чанбин словно дал ей ответ на все ее невысказанные вопросы. Будто проложил дорогу к той Наён, которой она была раньше. И в этот момент она вдруг вспомнила. Вспомнила, как они вместе стояли перед этой же картиной год назад. Вспомнила его руку в своей, его шепот на ухо: "Эта картина — ты, Наён. Моя прекрасная, взрывоопасная Наён". Она замерла, будто пространство раздвоилось. Она видела прошлое и настоящее. Воспоминание, хоть и обрывочное, было настолько ярким и сильным, что пронзило ее. Чанбин, заметив ее состояние, мгновенно оказался рядом. — Наён, что случилось? Тебе плохо? Он говорил взволнованно, и Наён почувствовала укол вины. Она уже который раз вспомнила что-то из их совместного прошлого. А вдруг, Чанбин ей не поверит? — Я… вспомнила, — прошептала она, стараясь сфокусировать взгляд на его лице. — Вспомнила что-то. Про эту картину… Про нас. Чанбин замер, словно перестал дышать. Его глаза, наполненные тревогой, вдруг вспыхнули надеждой. — Что именно ты вспомнила? — Я… помню, как мы стояли здесь год назад. Ты сказал, что эта картина — это я. Что я взрывоопасная и прекрасная. Что я твоя. Тишина в зале стала оглушительной. Наён смотрела на Чанбина, ожидая его реакции. Она не знала, что он чувствует, что думает. Боялась, что он разочарован, что она сломала их хрупкое перемирие. Чанбин медленно протянул руку и коснулся ее щеки. Его прикосновение было нежным, почти невесомым. — Ты вспомнила, — прошептал он, словно не веря своим ушам. — Наён, я так рад, что ты что-то вспоминаешь. Ты будто ниточка, связывающая меня и наше прошлое. Он притянул Наён к себе и крепко обнял. Наён ответила на объятие, чувствуя, как в ее сердце снова расцветает надежда. Теперь она знала, что не одна в этом странном мире, полном обрывков воспоминаний и потерянных чувств. Рядом с ней есть Чанбин, и он, кажется, хочет, чтобы она помогла ему все вспомнить. — Теперь я помню. Хотя бы немного. И я хочу вспомнить все. Хочу узнать тебя заново. Чанбин улыбнулся, и эта улыбка была такой искренней и теплой, что Наён почувствовала, как в ее груди разливается тепло. — Тогда начнем прямо сейчас, — сказал он. — Расскажи мне, что ты почувствовала, когда увидела эту картину. Расскажи мне все, что помнишь о нас. Они долго разговаривали, делая перерывы только на воду. Рассматривали картины, иногда в шутку спорили, и больше не боялись прикасаться друг к другу. Кожа не была обжигающей, она притягивала и ласкала. *** Сидя в ресторане неподалеку от галереи, Чанбин ждал свой заказ, а Наён, напротив него, уже потягивала кофе, перебивая аппетит. Она не стала дожидаться мяса, хотя Чанбин уверял, что навыки готовки он не растратил с потерей памяти. Наён вдруг отодвинула чашку с кофе и взяла в руки свою сумку. — Чанбин, я безумно благодарна тебе за это свидание. Думаю, это важный этап в восстановлении наших воспоминаний и отношения. Меня переполняют эмоции. И… — она достала из сумки небольшую коробочку. — Я долго сидела в студии, смотрела в телефоне наши фото, и, кажется, ты это любишь, — Наён протянула ему коробочку, обтянутую атласной лентой. Чанбин принял коробочку в руки и с удивлением посмотрел на Наён. — Это для меня? — Конечно. Не свидание в галерее, но... это мой подарок на День всех влюбленных Со аккуратно покрутил коробочку в руках и потянул за край ленты. Он отложил атлас на стол и открыл крышку, увидев шоколад с причудливыми узорами. Сладость лежала на мягкой подложке, само угощение было фигурным. Разные сердечки с интересными гранями. Он поднял глаза на Наён. — Я не знал, что шоколад может быть таким красивым, — он снова посмотрел на подарок и улыбнулся, пока Наён краснела. Она думала о том, не поспешила ли она, подарив шоколад в форме сердечек. Со прочистила горло. — Это шоколад с мармеладом и, кажется, до аварии мы часто его покупали. Чанбин аккуратно взял одно из шоколадных сердечек, внимательно рассматривая узор на его поверхности. Он поднес его к носу, вдыхая аромат какао и фруктовой кислинки. — Мармелад… Я действительно люблю мармелад, — пробормотал он, словно вспоминая что-то давно забытое. Он откусил кусочек и прикрыл глаза от удовольствия. — И правда вкусно! — воскликнул он, снова открывая глаза и глядя на Наён с улыбкой. — Ты не представляешь, как это… странно. Как будто я снова открываю для себя маленькие радости жизни. Наён облегченно вздохнула. Ей было важно, чтобы ему понравилось. — Я рада, что тебе понравилось, — ответила она, смущенно отводя взгляд. — Я просто… хотела сделать что-то приятное. Чанбин протянул руку и накрыл ее ладонь своей. — Ты уже сделала, Наён. Спасибо тебе. Этот шоколад… он как ключик. Ключик к воспоминаниям, к чувствам. Наён отвлеклась на официанта, который принес их заказ. Она вежливо поблагодарила его, и, повернувшись к Чанбину, встретила его ошеломленное выражение лица, быстро сменившееся улыбкой. Он положил кусочек шоколада с мармеладом в коробчку. Его звенящий шепот проник под кожу Наён. — Я вспомнил.