Особняк Вальпургиевой Ночи

      Слухи о бале ходили неделями, словно шорох ветра в заброшенных коридорах, обещая ночь тайн и разложения. Готический особняк на окраине города, затянутый чёрным плющом, снова распахивает свои двери для избранных. Бал-кабаре, доступный лишь музыкантам, поэтам и художникам — тем, чьи души давно принадлежали ночи. Официальные приглашения были редкостью, но Энди Бирсаку и Оливеру Сайксу не требовались карточки с именами. Их группы — два непримиримых музыкальных культа — должны были выступить там в одну ночь.       Энди стоял у каменной стены, сигарета горела тлеющим углём, выдыхая серый дым в холодный воздух. Он чувствовал себя чужим даже среди этой мрачной эстетики, пока за спиной не раздался голос: — Только не говори, что и ты купился на это представление.       Оливер выплыл из тумана, ухмыляясь так, что хотелось разбить ему лицо. Их вражда давно стала легендой: каждая встреча — война взглядов, каждая песня — вызов. Энди стряхнул пепел, не глядя на него: — Удивлён, что ты пришёл без оркестра и фанфар. — Не всем нужна фанфара, чтобы заметили, — лениво отозвался Оливер.       Его пальцы неторопливо коснулись цепочки на шее, скользнули по коже, как будто это было небрежно. Энди почувствовал, как в груди сжалось, и тут же возненавидел себя за это. Между ними повисло молчание, густое, как туман вокруг особняка. Где-то далеко доносились звуки фортепиано — плавные, тревожные. Дом будто слушал их, ожидая.       Энди раздавил окурок и шагнул к массивной двери, чувствуя на затылке его взгляд.       Внутри пахло вином, воском и чем-то железным, едва уловимым. Полумрак тянулся, как чёрный бархат, а тени извивались по стенам, будто жили собственной жизнью. Танцовщицы в корсетах мелькали в арках, фразы стихов звучали, как заклинания, а смех гостей — как отголоски сна.       Энди не мог избавиться от ощущения, что попал в ловушку, пока ждал своей очереди выступить. Он заметил Оливера в дальнем углу — в его тонких кистях абсент в высоком бокале переливался ядовито-зелёным светом. Он пил медленно, взгляд не отрывался. На секунду Сайкс прищурился, словно приглашая в игру.

 Игра. Вот что это было.

      Поколебавшись, Энди направился к бару. Вокруг гудел зал, гости смеялись, как будто всё происходящее было лишь театром. Он остановился рядом, не глядя прямо, но чувствуя, как напряжение между ними дрожит, как струна. — Ты выглядишь так, будто только что вышел из могилы, — голос Оливера был низким, почти ласкающим. — Как и ты, — отозвался Энди, усаживаясь рядом.       Музыка перетекла в томные, обволакивающие ноты — будто дым, напитанный опиумом. Кто-то шепнул: «После полуночи двери закроются». И в этот момент Оливер чуть склонил голову набок, водя пальцем по краю бокала. Медленно. Почти интимно. Его губы тронула тень улыбки. — Думаешь, мы выберемся живыми? — коварно прошептал Оливер. — А тебе страшно? — парировал Ди, но ответа не последовало.       Слуги в масках скользили между гостями, разнося бокалы с вином в тяжёлых кубках, будто для ритуала. Зал будто медленно сдвигался, искривляясь краями; стены пульсировали светом, словно под кожей дома билось сердце. Огоньки пламени свечей дрогнули, когда двери особняка с гулким эхом закрылись. Энди уже собирался уйти, но голос Оливера настиг его с ленивой насмешкой — той особой интонацией, которую легко узнают у людей, привыкших купаться в чужом внимании: — Если нас тут замуруют — надеюсь, ты не начнёшь читать свои тексты вслух. Это будет хуже смерти, — протянул Оливер, склонив голову набок, будто наслаждаясь собственным остроумием. — Оставь свои фантазии при себе, — буркнул тот, скривив губы, как от плохой шутки.

Но его выдавал собственный пульс — чуть быстрее, чем должен быть.

— Ты вообще знаешь, что это за место? — Оливер обвёл зал взглядом.       Энди усмехнулся: — Очередное прибежище декадентов с припадками гения и дурным вкусом? — Не только. Говорят, этот особняк — как живая сущность. Он забирает себе тех, кто боится своих желаний. — Какая жалость, что тебя он пока не забрал.       Эхо прокатилось по коридорам, как стон раненого зверя. Музыка оборвалась, оставив в ушах вязкую тишину, где переговоры становился громче собственного дыхания. Гости начали шептаться и оглядываться — смех сползал с их лиц, как грим под дождём, уступая место тревоге. Кто-то стоял, вцепившись в бокал, кто-то уже бросал взгляд в сторону выхода.       Энди поднялся. Тени по стенам будто изменили очертания — удлинились, стали напоминать силуэты людей с пустыми лицами. Где-то за витражами мелькнула тьма гуще ночи, а пол под ногами вздрогнул. — Кажется, вечер обещает быть интересным.       Они оба почувствовали — дом проснулся.       Оливер встал рядом с Энди, но уже не так безмятежно. Он выпрямился, слегка повернув голову, словно в этом звуке прозвучало что-то, что понял только он. Его взгляд потемнел, и на лице проскользнуло едва заметное напряжение — мимолётное, почти неуловимое, но слишком редкое для того, кто всегда играл на публику. — Слышал? — пробормотал он.        В этот момент в зале что-то щёлкнуло — не физически, а словно в самой структуре пространства. Реальность будто дёрнулась. И вскоре над головами прогремел первый крик — рваный, нечеловеческий, разрывающий тишину, как лезвие.       Энди обернулся. Паника началась мгновенно. Гости бросались к дверям, к аркам, кто-то опрокинул стол с бокалами, раздался звон стекла. Тени на стенах будто ожили и начали ползти вверх. — Чёрт, что здесь происходит? — резко выдохнул Энди, отступив на шаг. — Я же говорил. Этот дом питается теми, кто боится собственных желаний. А таких, как ты, он, наверное, просто считает деликатесом, — произнёс Оливер уже не с насмешкой, а почти с усталостью, будто повторял истину, которую давно принял.       Энди сжал зубы. — Не неси чушь. — Он оглядел зал, коротко кивнул сам себе. — Я сам посмотрю, что здесь происходит. — Вперёд. Хочешь ответа — иди. — Сайкс пожал плечами.

***

      Энди шёл все дальше, глубже, чувствуя, как особняк буквально дышит вокруг него. Стены, украшенные старинными картинами, казались живыми: из теней выступали фигуры, размытые, словно нарисованные кровью на промокшей бумаге. Половицы скрипели под ногами, воздух был пропитан запахом воска, старого дерева и чего-то ещё — металлического, едва уловимого.       Где-то впереди мелькнула тень. Энди резко остановился. — Кто здесь?       Тишина. Только шёпот далёкой музыки и глухие удары сердца. — Гремишь, Бирсак, как цепи в монастырском подвале, — голос Оливера раздался прямо за спиной.       Энди развернулся слишком резко и врезался в него грудью; воздух вышибло. Он машинально упёрся ладонью в плечо Оливера и оттолкнул его на полшага. — Чёрт… явился, как морок. Предупредить трудно?       Оливер усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло напряжение. — Ты не услышал. Не польщайся: я пришёл не за тобой. Просто не хочу умирать в одиночестве. — Никто не умирает, — процедил он.       Оливер склонил голову набок, сквозь полуприкрытые веки, неторопливо изучал его, словно Энди был чем-то, что его забавляет. — Ты правда в это веришь?

Стук.

      Где-то впереди, за массивной дверью, раздался звук. Глухой, тяжёлый. Они оба замерли. — Ладно, теперь мне уже не так весело, — пробормотал Оливер, теряя ухмылку и хмурясь.       Энди сделал шаг вперёд. — Постой, — Оливер осёкся: от двери тянуло мертвенным холодом. — Ты уверен, что стоит туда заходить? — А что такое? Боишься?       Сайкс не ответил, просто смотрел на Энди, и на этот раз в его взгляде не было насмешки. Только что-то глубокое, мрачное, похожее на предупреждение. Энди не верил в мистику. Не верил в призраков. Но почему-то от этого взгляда его окатило холодом. Он сжал пальцы на дверной ручке.       Оливер тихо выдохнул, смиряясь с неизбежным. — Ладно. Если мы умрём — знай, это будет на твоей совести.       Они вошли внутрь. Тьма сомкнулась вокруг них, как тяжёлый бархатный занавес, поглощая даже слабый свет свечей из коридора. Единственный источник света — узкие окна под самым потолком, через которые пробивался бледный свет луны. Комната была огромной, почти как заброшенный зал для приёмов. Высокие стены украшали потускневшие фрески: мрачные фигуры, будто застывшие в безмолвных криках. Лунный луч, просочившийся из узкого окна, скользнул по штукатурке: на одной фреске краска вздулась, как живая кожа; на другой в тени глаза будто следили за ними. — Отличное место для смерти, — пробормотал Оливер, осматриваясь. — Ты чертовски позитивен. — Просто реалист.       Энди подошёл ближе к центру зала. Вдруг его шаги стали тише — словно пол под ногами сменился. Он посмотрел вниз. Каменная мозаика. Круглый узор, запутанный, как древний лабиринт. В центре — две фигуры: одна стояла с поднятыми руками, другая склонялась перед ней, прикованная цепями. — Ну, конечно. Без странных символов было бы слишком просто, — Оливер встал рядом и замер, Энди лишь почувствовал, как чужое плечо слегка задело руку. — Тебе не кажется, что в этом месте дышится слишком трудно?       Энди только собирался ответить, когда воздух вдруг действительно стал тяжелее.

Зал будто сжался. Потемнел.

И голоса.

Едва слышный шёпот, вкрадчивый, как змеиный яд.

      Энди мгновенно обернулся. Оливер тоже напрягся, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Слышишь это? — Да. — Мне это не нравится. — Вот как? По мне, так ты первый ценитель здешней мрачной роскоши, — произнёс Энди и осёкся, будто пересохло в горле.       Оливер коротко выдохнул через нос и тронул пуговицу на вороте, будто готовясь ответить, но внезапно зал ожил. Свечи вспыхнули неестественным цветом вдоль стен. Люстра звякнула хрусталём, и по витражам пробежала стеклянная дрожь. Тени на фресках начали двигаться. Из углов выступили фигуры — выше колонн; плечами они задели карнизы, и из щелей тянуло сквозняком. Медленные, высокие, почти призрачные. Они не двигались как люди. Они скользили.       Энди резко схватил Оливера за рукав. — Чёрт. — Что за дьявольщина?       С их приближением задребезжали оконные рамы; в витражах пошёл тонкий звенящий треск. Их лиц не было — только пустые, чёрные пятна там, где должны быть глаза. — Ну же, остроумец, уверь меня, что это всего лишь чёртов маскарад.       Но Энди больше не мог в это поверить. Они оба попятились назад, пока не упёрлись спинами в стену. — Надо убираться прочь отсюда, — прошипел Оливер. — Как тонко подмечено, — Энди нащупывал за спиной хоть что-то, что могло бы быть выходом. Но позади была только гладкая стена.

Шёпот густел

Тени ползли ближе

А потом заговорили

      Голоса ломались, как игла граммофона на треснувшей пластинке: — Вы хотите правды.       Энди почувствовал, как кровь застыла в его венах. Фигуры замерли в нескольких шагах. — Вы боитесь желаний.       Что-то холодное скользнуло по его шее. Коснулось. Пробралось внутрь. И тогда Энди увидел образ.       Чёрные стены, кровь на белых простынях, оттиски ладоней на ткани, тепло у уха, тяжёлый ритм чужого дыхания. Оливер — имя мелькнуло, как шрам. Сладкий ужас понимания.       Энди судорожно вдохнул. Зал качнулся перед глазами. Фигуры исчезли. Но Оливер был рядом.       Энди понял, что всё это время его пальцы всё ещё сжимали запястье Сайкса. Слишком крепко. Оливер смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то дикое. Он видел то же самое. Пауза растянулась; свеча треснула, воск потёк; Оливер отдёрнул взгляд, но пальцы на вороте побелели. — Энди… — голос Оливера был хриплым. — Нам надо выбираться отсюда, — Энди брезгливо отдёрнул руку. — Ты ведь тоже это видел? — Замолчи.       Но это было бесполезно. Словно что-то сорвалось с петли: в раме звякнуло стекло, у висков защемило. Теперь особняк не просто пугает их, а будто снимает с них кожу молчания, заставляя увидеть то, что они не готовы принять. Слова для этого в газетах не печатают; за такими историями идут шёпоты и скандальные колонки.       Они шли быстро, почти бежали по длинному коридору, пропитанному холодом и тенями; Энди шёл впереди, сам не замечая, что ведёт их, а Оливер держался по пятам. Они не знали, куда бегут. Энди чувствовал, как пульс бил в висках молотом, но ещё сильнее его сводило с ума то, что он видел — и то, что успел увидеть Оливер. — Энди, — голос позади был напряжённым. — Не сейчас, — грубо бросил он.       Оливер коротко вдохнул, челюсть напряглась: — И дальше будешь делать вид, что ничего не было?       Бирсак внезапно остановился. Оливер едва не врезался в него. Их взгляды сцепились — ближе, чем следует. — Я не собираюсь обсуждать… это, — Энди старался держать голос ровным, но чувствовал, как внутри всё дрожит.       Оливер дышал глубоко. В его глазах было то же напряжение, та же лихорадка. — Ты видел это так же отчётливо, как и я, — он говорил тихо, но каждое слово вонзалось в грудь, как лезвие.       Энди молчал.       Да. Видел. И сейчас он не мог не видеть. Ладони, скользящие по телу, тепло у уха, сбивчивый ритм чужого дыхания. Зубы, оставляющие следы на ключице. Горячее дыхание в ночи. Нет. Нет.       Это была игра разума. Проделки особняка. Иллюзии. — Это было нелепое наваждение, — Энди сжал кулаки. — И если ты столь простодушен, чтобы принимать это за что-то реальное— — О, да ладно тебе! — Оливер резко шагнул ближе, его голос дрожал от злости. — Ты знаешь, что это было.       Энди не отступил. — Мало тебе непристойных грёз? Тянет, чтобы при людях их вслух называли грязью? — Замолчи. — Ой, прости, тебе не нравится, когда твои желания называют грязными?       Слишком резко. Слишком жестоко.       Что-то мелькнуло в глазах Оливера — на секунду, даже на долю секунды. Но вместо того, чтобы уйти или отступить, он схватил Энди за ворот рубашки и рванул на себя. — Ты думаешь, что я всё это придумал? — его голос был низким, острым, почти хриплым.       Энди ощутил его дыхание у своей щеки. Его пальцы сжали ткань у горла; почти коснулись кожи. Грудь стянуло; пальцы похолодели, голос сел на вдохе. Слишком близко для приличий; слишком долго — для двоих врагов. Энди мог его ударить. Должен был ударить. Но почему-то…       Чёрт.       Почему-то не мог.       Они стояли так, пока пламя на свече трижды качнулось. Где-то вдалеке завыла скрипка, растягивая жуткие ноты. Оливер выдохнул. Его пальцы ослабли. Он отпустил Энди и шагнул назад; ткань прошелестела, каблук сухо скрипнул по камню. — Довольно, — сказал он негромко.       Он резко развернулся, подставив Энди спину, и замолчал. Поправил ворот и застыл у стены — рядом, но отстранённо. Ни шага прочь; только выпрямленные плечи и тишина. Энди уже тянулся за колкостью, как пол под каблуком дрогнул и повёлся, будто дыша. Из щелей тянуло сыростью. — Сайкс. — Он сдержал голос. — Не устраивай немую сцену: пол шевелится.       Из трещин в штукатурке потянулся шёпот. Холодные тени обвили лодыжки, тянули вглубь коридора, туда, где тьма сгущалась в подобие воронки. Он попытался вырваться, но пол внезапно стал мягким, словно зыбучий песок. — Сайкс! — сорвалось у него, но стены только отозвались хриплым, множественным смехом.       Энди рванулся к нему сам, сжал запястье Оливера.       Они рванули вперёд, пока коридор не раздвоился, словно чёрная змея, раскрывшая пасть. Слева — лестница, уходящая вверх, в прах и паутину. Справа — зеркальный зал, где их отражения множились, искажались, превращаясь в пародии на них: Энди с окровавленными губами, Оливер с пустыми глазницами. — Куда тепе... — начал Оливер, но Энди перебил и потащил его влево.       На ступенях они споткнулись о тело — того самого гостя, что кричал раньше. Его лицо было застывшей маской ужаса, пальцы впились в собственную грудь, будто он пытался вырвать сердце. — Не смотри, — Оливер встал между ним и телом, потянул за рукав, но Энди отстранился. — Ты знал. Знал, что здесь происходит.       Риторический вопрос повис в воздухе, тяжелее трупного запаха. Оливер замер, его профиль в полумраке казался высеченным из мрамора. — Этот дом… я же говорил. Он — зеркало. Показывает то, что мы прячем даже от себя, — он повернулся, и в его голосе зазвучала горечь. — Ты думаешь, я хотел, чтобы ты видел это? Видел меня?       Энди не ответил. Вместо этого он схватил Оливера за плечо, прижал к стене, где штукатурка осыпалась, как кожа мертвеца. — Довольно вздора. О чём ты?       Оливер рассмеялся — звук был похож на лязг цепей. — Ты правда не понимаешь? — он наклонился; тёплое дыхание коснулось уха, и слова стали ядом: — Мы оба ненавидим свою тягу.       Свечи погасли. Тьма ударила по сознанию, слепая и беспощадная. Энди почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его горлу, а затем — тепло. Вкус горького абсента, резкий нажим — без обычной насмешки. Поцелуй был как удар — по телу, по разуму, по всем лживым убеждениям.       Особняк застонал. Стены затрещали, из трещин сочилась чёрная смола; липкая тяжесть тянула вниз. Энди оторвался, задыхаясь, но Оливер не отпускал. — Ты бредишь.  — бросил Энди и отвернулся, тыльной стороной ладони грубо стерев поцелуй. — Нет. — Оливер перехватил его запястье и прижал к холодной стене; под пальцами прошла глухая дрожь. — Слышишь?       Дом ответил низким гулом; где-то внизу орган взял ноту. Пол под ними рухнул.       Они летели, пока камень не выбил дыхание. Приземлились в зале, где стоял орган, корпус сложен из позвоночников, а вместо труб — пучки сухожилий. На пюпитре лежала партитура, написанная кровью на пожелтевших страницах. Оливер поднялся первым, осматриваясь.       Оба молчали, вслушиваясь: из глубины корпуса шёл низкий стон, с карниза осыпалась пыль. Холод от пола пробирал к костям. Пересохло во рту, язык прилип к нёбу; пальцы онемели — решать пришлось на сухом горле. — Сыграем, — наконец сказал Оливер. — И дом, возможно, перестанет дышать нам в спины.       В куполе прошёл глухой шорох, как будто камень перевёл дыхание. Зал слушал. Энди перевёл взгляд с Оливера на орган; в груди качнуло тепло, пальцы предательски дрогнули. Он хотел сказать «нет», но тянущийся гул будто притягивал к клавишам. — Ты безумен. — А у тебя есть лучший план?       Они шагнули к органу. Особняк замер. Орган ждал. Его клавиши, выточенные из древних костей, мерцали в свете кроваво-красных витражей. Оливер провёл пальцем по одной из них — инструмент издал стон, глубокий и томный, как предсмертный вздох. — Твоя очередь, — он отступил, жестом приглашая Энди занять место рядом.       Энди осторожно присел и коснулся клавиш. Холод пронзил пальцы, будто кости ожили, впиваясь в кожу. Первый аккорд прозвучал как вопль. Струны органа — сплетённые из волос и сухожилий — затрепетали, обвивая их запястья, словно пытаясь слить их пульсы в один ритм. — Не останавливайся, — прошипел Оливер, ударив по октаве ниже.       Звуки переплелись в дисгармонию, которая резала слух, но заставляла тело гореть. С каждым ударом по клавишам через дерево и кость отзывалось чужое касание — будто по скрытому нерву; их пальцы шли параллельно, не касаясь, манжеты прошелестели рядом, тёплое запястье — на расстоянии дыхания. В пальцах бился чужой пульс, будто переложенный на его кисти, отдаваясь под локтем и в плечах. Он дёрнулся, но струны держали его на месте. — Чёрт… — он зажмурился, ударив по клавишам так, что орган взвыл.       Оливер взял короткий проигрыш: три ноты — пауза — три ноты; Энди ответил ниже, и рисунок стал петлёй. Они повторяли его, пока остинато не село в пульс: клавиша — вздох, пауза — задержка дыхания. На каждом повторе холод клавиш проступал через ткань, и через кость шёл отклик — будто невидимая ладонь скользнула под рубашкой по торсу, задерживаясь на коже; дыхание оставляло влажный след. Они не касались — пальцы шли параллельно, — но дерево переносило тепло, и в каждой паузе под ключицами выступал пот.       Особняк дрожал. С потолка сыпалась штукатурка, обнажая рёбра балок, словно скелет гиганта. Мелодия становилась плотнее, осязаемой: стоны органа сливались с их дыханием; удары шли из пола и по балкам, будто сам дом бил такт.       Энди рванулся вперёд, цепляя аккорд, который заставил Оливера выгнуться. Струны впились в его бока; жёсткие жилы оставили тёмные полосы. — Прекрати! — Энди попытался оторвать руки, но клавиши приросли к пальцам.       На одной клавише их пальцы едва прошли рядом, не касаясь, и орган тут же воспроизвёл звук — низкий, дрожащий, почти неприличный. Стены поплыли. Энди увидел их отражения в разбитых зеркалах: отблеск зубов у ключицы; тёмные полосы на лопатках. Фантазия? Пророчество? — Это не мы… — прошептал он, но орган заглушил его, вытянув из клавиш мелодию, от которой содрогнулись даже тени.       Оливер прижал лоб к его плечу, голос сломанный, чужой: — А если?       Инструменты не давали им отстраниться. Струны, кости, жилы — всё сплелось в паутину, сдерживающую движение. Каждый звук становился касанием: удар — крепкий хват у бёдер; скрип — горячее дыхание у шеи. Крик сорвался; горло обожгло. Жар и горечь смешались в одном коротком звуке.       Оливер поймал его взгляд. В его глазах не осталось насмешки — только голод. — Перестань бороться, — прошептал он вплотную, и орган сорвался в какофонию; наклонился — резкий укус, без насмешки.       Потолок треснул; осыпалась пыль. Витраж погас, в ушах хлопнул воздух — тьма сомкнулась.

Особняк рухнул. Или это рухнули они?

***

      Реальность треснула, как перегретое стекло. Энди дёрнулся — под спиной оказался не каменный пол, а провал мягкого матраса. Воздух, пахнувший плесенью и старым бархатом, ударил в лёгкие.       Он распахнул глаза.       Комната — низкая, с потолком, затянутым паутиной. Стены, когда-то обитые багрянцем, теперь походили на застарелые струпья. На полу валялся единственный источник света — тусклый фонарь в форме черепа; отсвет плясал по потускневшему металлу кровати.       Оливер.       Он сидел верхом на Энди: колени по бокам бёдер, пальцы вцепились в изголовье. Рубашка расстёгнута; пряди волос падали на лицо, скрывая выражение, но дыхание — прерывистое, горячее — выдавало его. — Привет, принцесса, — произнёс он с привычной издёвкой; голос сорвался на хрип.       Энди попытался подняться. Оливер надавил сильнее. — Слезь. Немедленно. — А если нет? — он наклонился; в тусклом свете вспыхнули расширенные зрачки, блеск на грани безумия. — Ты это чувствовал.       Он провёл ладонью по шее — там, где внизу оставили следы «струны». Кожа была чистой. Энди стиснул зубы: тело помнило каждую ноту, будто по нервам провели раскалённой проволокой. — Бред. — отрезал он. — Не ври, — Оливер перехватил его взгляд. — Ты дрожишь.       Это было правдой. Внутри всё кипело, как от глотка расплавленного металла. — Что, Сайкс, решишь поучить меня «подавленным желаниям»? — Энди усмехнулся, но вышло туго. — Нет. Хочу, чтобы ты перестал врать — себе и мне.       Он придвинулся; их груди почти соприкоснулись. Череп-фонарь зашипел, будто не желая видеть большего. — Мы оба уже выдали себя. Ты меня хочешь, — сказал он тихо. — даже если это тебя бесит. Даже если на людях это — позор.       Энди ударил его — резко, в плечо, чтобы сбросить. Оливер перехватил запястье и прижал к матрасу. Ткань под ладонью прошелестела, пружины скрипнули. — Руки, — холодно сказал Энди. — Прочь.       На мгновение повисла тишина; где-то в стене еле слышно прошуршал мышиный ход, лампа треснула. — Видишь? Даже во гневе ты тянешься.       Он откинулся на пятки, не сходя с постели; между ними расстояние в ладонь и слишком много несказанного. Энди медленно приподнялся торсом, упираясь локтями, примеряясь к весу собственного тела.       Тепло его пальцев еще держалось на коже, и стыд за эту память, и злость на самого себя, и жажда - все смешалось. Энди резко дёрнулся, будто хотел скинуть с себя его тяжесть, повернуть всё иначе, скрыть подальше открытость мгновения, но Оливер лишь перехватил движение: его колено мягко впилось в бок, пальцы скользнули на плечи и удержали — не яростно, а сдержанно, словно предупреждая. Энди замер. Не потому, что подчинился. Потому что увидел — рука Оливера дрожит. Они оба дрожали. — Признай, — прошептал он хрипло, словно с долей сожаления. — или что, гордость выше жизни?       Он вновь нависал над ним — почти смиренно; злость осела просьбой, будто и сам чувствовал: если они не признаются в правде, дом не отпустит их живыми. Доски жалобно потянулись, стены прильнули ухом.       Его губы коснулись уголка рта Энди. Мимо. Нарочно.       Мгновение хранило в уголке губ отзвук того осторожного поцелуя, и Энди сам не знал — дрожь в нём от отвращения или от тяги. Воздух сгустился тишиной, словно дом ждал признания. И всё же он рванулся — скинул Оливера на пол. Тот упал с глухим стуком, спиной в сырую штукатурку; боль, похоже, вернула ему ясность. — Дьявол… — он провёл тыльной стороной ладони по лицу, оставляя на щеке алую полосу — кровь из рассечённой губы, которую Бирсак не помнил, как нанёс.       Энди поднялся с кровати. Рубашка висела на нём клочьями, на ключицах темнели синяки — отпечатки пальцев Оливера. Каждое — как клеймо. — Доволен? — голос Энди был низок и сух.       Оливер молчал. Его взгляд блуждал по комнате, цепляясь за трещины на стенах, за тени, что стали обыденны; дом будто вздохнул: половицы мягко просели, обои натянулись, лампа дрогнула — не зло, с огорчением. Дом, казалось, тоже стих — не злобный, а растерянный, словно опечаленный их упрямством. — Хватит. — Энди поправил рукав, повторяя уже больше самому себе.       Оливер коротко, горько усмехнулся. После, подошёл к умывальнику с треснувшей чашей, задержался, коснулся края ладонью. Казалось, он откроет кран и даст воде унести бред этой ночи по трубам, в небытие, но он стоял. В тусклом стекле отразились оба: Энди — натянутый, как струна, Оливер — с опущенными плечами, словно лишённый опоры. — Взгляни, — произнёс он тише обычного. — Мы долгие годы называли это враждой. А поистине — — Прекрати. — резко бросил Энди. — Нет, выслушай, — он провёл пальцем по мутному стеклу, оставив тонкий след влаги. — Я истомился притворством. Даже пред самим собою. Всякий раз, когда ты близко — — Да хватит! — Энди дернул его за плечо. — Ты правда думаешь, что это хоть что-то переменит?       Оливер чуть дёрнул уголком губ: — Может, не все, — сказал он сдержанно. — но меня - да.       Он отступил, задел разбитый фонарь. Уверенность ушла; осталась усталость.       Энди замер. Перед ним всплыло — как он привык видеть Оливера в прошлом: насмешливый профиль за дымом сигарет, резкий жест рукой на сцене, колкость в голосе. А сейчас — сломленный, почти испуганный — был чужим. — Почему сейчас? — вырвалось у Энди. — Почему не тогда, не раньше...       Оливер резко поднял голову. — Потому что боялся простого: ты не примешь, а люди доконают. — Он хмыкнул, но без злобы. — И, как видишь, не ошибся.       Он поднял взгляд к треснувшему зеркалу: тусклые глаза, дрожащие руки — чужой лик. Отражение будто обвинило их обоих в молчании. Энди шагнул вперёд, сам не понимая зачем. Воздух между ними снова загустел, но теперь в нём не было ярости — только тягучее, невыносимое напряжение. — Я не… — он начал, но слова застряли в горле.       Оливер медленно потянулся рукой, будто боясь спугнуть. Его пальцы дрожали, когда он коснулся щеки Энди — там, где осталась царапина от его ногтей. — Это было лишним. — Не надо. — Энди отшатнулся. — Не надо чего? Жалеть? Чувствовать? — Оливер убрал руку и чуть повёл плечом. — Хорошо. Как скажешь.       Он развернулся к двери, нащупывая ручку в полутьме. — Оливер.       Тот замер, но не обернулся.       Всё, что Энди хотел сказать, застряло комом в груди. Но когда Оливер потянул дверь, тело двинулось само — он схватил его за запястье, прижал к косяку, вдохнул запах крови и абсента. — Не смей… — вырвалось хрипом; пальцы Энди впились в рукав, словно в спасение. — Не приказывай, — глухо отозвался Оливер, не вырываясь. — Определись. Или дай уйти.       Особняк затих, будто затаив дыхание. Где-то далеко упала капля воды, звонко ударив по металлу. Энди закрыл глаза и всё же потянулся вперёд.       Их губы сошлись без ярости, без борьбы. Медленно, неловко, будто оба забыли, как это — не кусаться. Оливер втянул воздух сквозь зубы, пальцы запутались в волосах Энди, а тот, к своему ужасу, понял: останавливаться больше не хочет. За их спинами зеркало треснуло окончательно; осколки посыпались на пол, но они уже не видели отражений.       Кровать, обитая бархатом цвета засохшей крови, приняла их как соучастник. Запах пыли и выцветшего текстиля смешался с их дыханием. Оливер прижал Энди к изголовью, украшенному резными демонами; его губы скользнули по челюсти, намеренно медленно, вызывающе. — Ну что, принцесса, — прошептал он, целуя шею там, где пульс бился сухо и часто, — признаешь, кто из нас ведёт? — Получишь пониже, — Энди вцепился в его волосы, но не оттолкнул, а потянул ближе, грубо прикусив нижнюю губу.       Тот рассмеялся — звук смешался со стоном, когда Энди перевернул их, пригвоздив к матрасу. Рубахи, разорванные в спешке, валялись на полу среди осколков зеркала, словно аллегория их прежних масок. — Вечно сгущаешь краску, — Оливер выгнул бровь, но голос сорвался, когда пальцы Энди впились в его бедра. — Заткнись. — Заставь.       Энди схватил его за шею, втянул в поцелуй — яростный, беспощадный, лишённый всякой нежности. Это было как битва: зубы, боль, слюна с привкусом крови. Оливер застонал, вцепившись в его плечи, и Энди понял — он ненавидит его. Ненавидит за то, что тот заставил его так чувствовать.       Пальцы Сайкса вцепились в ремень на его бедрах, прогнав прочие мысли. Осталось только жгучее желание. Он подчинился ему, скользя руками по взмокшему торсу, отмечая большим пальцем напряжение мышц. Противоречивость чувств делала движения резче; ногти оставляли на коже огненные царапины. В этот миг даже дом содрогнулся, тихо откликнувшись треском половиц.       Ди склонился ниже. Кожа к коже — и в голове стало пусто, будто все мысли вытеснил один-единственный пульс. Тяжёлый вдох сорвался с рассечённых губ и утонул в поцелуе. В углу цокнуло железо: цепи качнулись, звеня о камень. В то же мгновение пальцы Оливера, справившись с пряжкой, нахально скользнули под ткань.       Он распахнул глаза от жара сомкнутой ладони поверх белья. Под пальцами чувствовалась ткань, разогретая телом; оттуда тянуло солоноватым теплом кожи. Опустил взгляд — и споткнулся на увиденном. Сайкс был доволен: губы распухли, на щеке темнела царапина. Грудь вздрагивала в такт глубоким вдохам, отдававшимся смесью железа и абсента.       В ответ Бирсак прикусил шею — коротко, без игры. Пульс под языком побежал чаще. Кожа поддалась; как чернильное пятно в воде легла тёмная полоса. Оливер издал протяжный стон, тело изогнулось от удовольствия. Он хищно оскалился, длинные пальцы резко впились в волосы, наматывая пряди на кулак; резкий рывок — и Ди открыл ему горло. — Осторожнее, принцесса. — прохрипел он вполголоса. — Ещё внушишь мне мысль, что тебе по нраву грубость.       Его бёдра подались навстречу — обозначая, но не наседая. В зелени глаз блеснула насмешка. Ладонь соскользнула ниже; очередное ругательство оборвалось хрипом. Оливер прижал его к себе — твёрдо, давая ощутить напряжение без слов. — И впрямь полагаешь, что верх за тобою?       Энди застыл — впервые оказавшись под чужим ведением, он растерялся, смущённый тем, как легко контроль перешёл к другому. Оливер завёл руку за его спину; пальцы пробрались глубже, грубо и уверенно, заставляя тело подчиниться. Движение было бесстыдным — и от этого у Энди перехватило дыхание. В груди стало тесно, лицо залило жаром. Мышцы напрягались, сопротивлялись и сдавались, и он едва сдержал стон, зубами впиваясь в губу. — Смотри-ка, — прошипел Оливер. — Герой тает от первого прикосновения.       Тело Энди встретило непривычное вторжение болью и сухостью; мышцы дрожали, не зная, как принять. Он выдохнул сквозь зубы, губы побелели от напряжения, лишь хватка за простыню выдала, что он терпит. Тогда Оливер смягчил — ладонью скользнул по груди, обвёл сосок, дразня, после скользнув ниже, обхватил его спереди; сзади движения ускорились. Энди захлебнулся дыханием. Бёдра подались навстречу, губы сорвались на стон. Жар, стыд и смятение налетели разом. Он зажмурился, но каждое движение лишь сильнее выдавало его. — Кто бы подумал, — хрипло усмехнулся Оливер. — Великий певец, а горло перехватило. — Заткнись, — сорвалось у Энди. — Сам напросился, — ответил тот и усилил хват.       Затем, неожиданно, Оливер перевернул их, уложив Энди на спину — властно, но бережно. Губы двинулись ниже, оставляя горячие следы на груди и животе; дыхание Энди сбивалось в короткие всхлипы. В особняке пахло древесиной и свечами, и этот запах смешивался с телесными запахами. Когда тёплый рот сомкнулся ниже, смущение накрыло его, но тело дрогнуло. Оливер довёл его до дрожи — горячий язык скользил всё ниже, пока Энди не застонал вслух, сжимая простыню. Он задержался, играл ритмом, то лаская, то усиливая напор, пока дыхание Энди не сбилось окончательно.       Лишь тогда отступил, раздвинул его ноги и, не спеша, навалился. Первое проникновение было мучительно медленным: только край, и тело брюнета напряглось, будто всё внутри сопротивлялось. Оливер задержался, ощущая его дрожь, провёл рукой по бедру, скользнул ладонью к животу. Он вошёл чуть глубже, мягко, но настойчиво, и Энди зашипел, вцепившись в простыню. Оливер снова выждал, пока напряжение спадёт, и только тогда толкнулся ещё, позволяя тесноте постепенно привыкать. Каждый новый сантиметр отдавался в Энди дрожью, боль и жар перемешивались, и дыхание превращалось в короткие всхлипы.       Когда вошёл полностью, Оливер остановился, удерживая его бёдра. Теснота сомкнулась жарко и непривычно; оба выдохнули разом. Оливер прикрыл глаза от нахлынувшего жара, а Энди вцепился в его плечи, словно держась на воде. В этот миг исчез привычный вызов — осталась накопленная за годы тяга и тихое согласие. Взгляд Энди потеплел; лёд дал трещину.       Для Энди он был уже не соперником, а тем, кто видит его насквозь. Его цепляли мелочи: лёгкая улыбка Оливера, тёплое дыхание у виска, касание по ребру. Оливер, будто делая зарисовку в памяти, отмечал, как Энди сморщил нос, как дрожь пробегала по плечам; это простое доверие казалось ценнее любых слов. Их взгляды держались так же крепко, как хватка пальцев. — Ты краснеешь, — усмехнулся Оливер.       Энди отвернул взгляд, щёки залило жаром. Оливер улыбнулся краем губ и начал двигаться вновь. На этот раз движения были не просто бережными — в них появился напористый ритм, будто метроном отсчитывал секунды. Тела скользили друг о друга горячей кожей, липкой от испарины. Мышцы перекатывались, жилы проступали, словно струны, натянутые до предела. Пот блестел на висках и падал на спутанные волосы.       Оливер взял его руку, прижался щекой и прикрыл глаза: — Твоя дрожь заводит сильнее любой песни.       Энди улыбнулся краем губ и провёл большим пальцем по его скуле — шершавость щетины царапнула ладонь. Он скользнул пальцами в волосы, подтянул ближе. Поцелуй вышел терпким: с привкусом свечного воска и хриплого дыхания. Через полуприкрытые ресницы Энди ловил зелень его глаз, пока тепло губ и солоноватый вкус языка переплетались. Оливер ответил, двигаясь внутри мягко и размеренно — как ход настенных часов в соседней комнате. — Я не из хрусталя. — выдохнул он сквозь усмешку. —  Давай... более резко. — Как скажешь.       Ритм изменился, словно спустили с привязи: толчки стали быстрыми, острыми, уверенными. Кровать заскрипела в такт, изголовье гулко ударялось о стену. Сжатое изнутри тело Энди раздвигалось под каждым движением, напряжение уступало — влажность естественной смазки облегчала вход. Энди запрокинул голову, стиснув зубы, но вскоре сорвался на громкие стоны.       Мышцы на спинах перекатывались под кожей, словно волны, жилы на руках вздувались, держась за простыню. Горячие слёзы катились к вискам, смешиваясь с потом; волосы липли ко лбу, падали на глаза, он вскидывал голову и снова тянулся навстречу. Таз Оливера двигался в ритме без пощады, каждый толчок отзывался глухим шлепком по телу и дереву кровати.       Энди смотрел вверх и ловил каждый штрих: плавный, тяжёлый ход таза, как блестят мышцы пресса в свете свечи, как грудь напряглась и выступила. Оливер сжимал его бёдра так жёстко, что ногти оставляли красные полоски на коже. Глаза Энди цеплялись за зелень его взгляда, за резкую аристократичность лица — и за ту жадную хищность, что прорывалась сквозь маску, пока он вёл его без пощады. И в эти мгновения Энди уже не различал ни свечей, ни стены — только то, как ритм безжалостно вбивается в тело, раздвигая его до предела. Жар, стон и давление слились в одно, крышу срывало: всё, что оставалось в сознании — что его трахают яростно и блаженно, и он тонет в этом.       Сверху Оливер видел его распластанным: плечи открыты, грудь ходит часто, щёки горят, губы распухшие, взгляд расплывается и снова цепляется. Затылок вдавлен в подушку, горло блестит потом; бёдра развёрнуты, кожа под пальцами жаркая и влажная — полосы от ногтей выступают через миг.       Каждый толчок встречала тугая, живая теснота; она сжималась и отпускала, и Оливер чувствовал, как его собственный пульс рвано отвечает внутри Энди, подхватывая ритм. Он сжал бедро сильнее, провёл большим пальцем по натянутым сухожилиям, наклонился ниже, щекой коснулся его виска, втянул запах пота и воска. Ладони скользнули по рёбрам вниз, к талии, и вновь сомкнулись на бёдрах, ведя его жёстче. Энди стонал, хрипел, пытался ухватиться за плечи, а Оливер видел только его раскрытое лицо — красное, потерянное, и это разжигало его сильнее. Он усмехнулся, глядя на него, и прошептал с насмешливой нежностью: — Слышишь? Наконец-то берёшь мою ноту. — Заткнись и веди, — прохрипел Энди, срываясь на стонах.       Оливер вышел из него резко, и Энди дёрнулся от внезапной пустоты — грудь сжало, губы дрогнули в тихом всхлипе. Он не успел опомниться, как его перевернули на живот; ладони впились в талию, бёдра рванули вверх. — Потерпи, — выдохнул Оливер, и в ту же секунду снова вошёл, глубоко, резко.       Новый угол ударил по нервам иначе, плотнее; Энди вскрикнул, выгнулся, пальцы вцепились в простыню. Оливер раз за разом входил сзади, толчки были глубокими и резкими, бедра били в его тело с влажным шлепком. Энди то тянулся навстречу, то откидывался вперёд, дыхание срывалось на хрип. Кожа под хваткой пальцев горела, бёдра дрожали, и каждый новый удар вырывал из него стоны всё громче, пока он уже не мог и пытаться их сдержать.       Тогда ладонь Оливера скользнула выше, сомкнулась на его горле и потянула на себя, увлекая назад. Хватка — плотная, но ровная; воздух оборвался и вернулся рывком, когда горло сжали на миг. К уху лёг хриплый шёпот: «Мой», на грани сознания и тьмы. Другая рука взяла его спереди и повела в том же счёте. Сзади ритм не ослаб — стал жёстче и точнее; дерево стонало, дыхание путалось. Энди выгнулся, пальцы вместо простыни вцепились в руку Оливера на его горле, будто держась за сам воздух. Зрение плыло, тьма подступала по краям, но каждый толчок возвращал его в тело. Низкий стон сорвался сам, вплетаясь в хриплый выдох: — Ещё.       Оливер тянул его на себя за горло и бёдра; такт уходил в самую спину, как шаг маятника в пустой зале. В тот миг волна накрыла Энди: тело выгнулось дугой, мышцы сжались в судорожном рывке, живот вздрогнул, и тёплые толчки оргазма прокатились по нему до самых кончиков пальцев. Зрение поплыло, края потемнели; он кончил в руку Оливера, что всё это время вела его спереди, содрогнувшись и оседая вперёд на локти, дрожа всем телом.       Оливер почувствовал, как его тугое нутро сжалось вокруг, дрожа, и это только сильнее рвало его собственный пульс. Усмешка скользнула по лицу — и он не остановился. Удерживая Энди, продолжал вбиваться сзади — жёстко, властно, вбирая каждый его спазм. Теперь каждый новый толчок отзывался гулко и невыносимо остро в уже истерзанном теле; Энди захлёбывался стонами, полуосознанный, потерянный, а Оливер гнал его дальше, выше, за предел, наслаждаясь тем, как он полностью под ним.       Волна настигла и его: ритм перед краем сорвался в бешеную скачку, толчки стали безудержными, и Энди уже почти кричал, захлёбываясь от ударов. Оливер держал его крепче, чувствовал, как каждый спазм сжимает его, и это добивало. Вдавился глубже, удерживая бёдра, и с глухим, рваным стоном кончил в нём. Тело его дёрнулось, горячее пролилось внутрь, теснота жадно приняла. Он прижался крепче, зажмурился, ощущая, как пульс сходит на нет внутри Энди, а дыхание обоих срывается в единый ритм.       Оливер ещё мгновение держал его, потом с тяжёлым выдохом скатился рядом, оставив ладонь на его спине. Энди рухнул на простыню, грудь ходила рвано, пот капал на подушку. Он чувствовал себя выжатым до дрожи; мышцы сводило, зрение всё ещё туманилось. — Доволен? — прохрипел он, не открывая глаз. — Более чем, — усмехнулся Оливер, проводя пальцами по его влажной пояснице. — Едва ли ты когда-то выглядел красивее, чем сейчас.       Энди приподнялся на локтях и посмотрел на него — в глазах мелькнуло что-то смущённое, словно слова задели глубже, чем он хотел бы признать. Но губы изогнулись в усмешке: — У меня всё болит, какая к чёрту, красота.       Оливер фыркнул и, не слушая, притянул его ближе. Щекой упёрся в его плечо, губами задел влажную кожу, ладонью скользнул по спине, задержавшись на талии, будто не хотел отпускать. Дыхание стало ровнее, в груди ещё гулко отзывался недавний ритм. Энди, смущённый, хотел было отстраниться, но пальцы Оливера только крепче удержали его, и он сдался, прижавшись лбом к его шее. В этой тишине осталась лишь их близость — тихая ласка, лёгкие поглаживания, тепло двух тел. Постепенно напряжение уходило, веки тяжели, и они уснули рядом, всё ещё держась друг за друга.

***

      Утро пробилось сквозь разбитые витражи, полосы света легли на пыльный пол в тускло-алых разводах. Энди просыпался, прижатый к Оливеру; тот мягко тронул его за плечо, чуть шепнув в ухо. Энди пробурчал что-то нечленораздельное и закрыл глаза крепче, но ладонь на его боку не позволила снова уйти в сон. — Вставай. Пора. — Убью, — прохрипел Энди, морщась, но голос звучал без злости.       Одеваясь, они оба морщились: каждая мышца ныла, словно после побоища. Рубахи держались на прорехах и разошедшихся швах; пуговицы болтались, нитки торчали. Энди пытался натянуть одну рукавину и скривился: — Теперь точно придётся шить новую.       Оливер рассмеялся, затягивая ремень на перекос, и бросил: — Мы оба теперь больше похожи на разбойников, чем на музыкантов.       Коридоры особняка, ещё ночью путающие и безысходные, теперь смиренно вели их к выходу. На рассвете он выглядел почти обычным домом, будто никакой тьмы и не было, но в них самих что-то изменилось. Двери распахнулись сами, впустив запах влажной земли и углей из камина. Энди скользнул взглядом на Оливера: в зелёных глазах было меньше яда, больше тепла. Тот в ответ усмехнулся краем губ, и этого оказалось достаточно.       У ворот их ждали остальные: их музыканты переглядывались с явным облегчением, рады видеть обоих живыми, но в глазах таилась тревога — будто они ждали услышать о куда худшем исходе. Гитарист Оливера, в костюме, заляпанном сажей, усмехнулся: — Ну что, живые? Что дом подкинул — привидения, тайные обеты? — Из привидений — только ваши рожи на рассвете. — язвительно ответил Оливер, поправляя разорванную рубаху. — Разочарую: весь вечер искали абсент и ругались со шкафами. — Так и поверили, — фыркнула клавишница, отмечая, как их руки слегка соприкоснулись.       Двумя группами они двинулись к ближайшему тракту; впереди звенели пряжки и перекликались шаги, дальше по дороге уже темнела вывеска трактира у въезда в деревню. Люди переговаривались вполголоса — настороженно, но без прежней резкости. Сзади же Оливер и Энди шли плечо к плечу, чуть тише остальных: локти порой касались, пальцы кратко находили друг друга и снова расходились. Разговор тек негромко, простыми словами, и этого хватало. На этой тихой волне ожидание ссоры рассеялось само собой: казалось, дом связал их надёжнее любой клятвы.