гортензии

***

      За окном — белый шум дождя. В воздухе спальни слышен почти прозрачный, тихий аромат. «Что-то цветочное», — как предложил Миямура, прежде чем упасть лицом в подушку. Постлюдия. Хори усмехается, лёжа на животе, размеренно дрыгая ногами; «Гортензии», — думает, протягивая руку, хороня пальцы в чёрных прядях шёлка. Он никак не реагирует: спит как убиенный.       Дождь стучит за окном в такт часам. Коридор тёмный, пустой: никого нет за пределами развороченных простыней и рассеянного света из окон. И хорошо, нечего тут высматривать — бессвязные ласки двух молодых людей могут быть интересны только им, и больше никому. Она задумчиво перебирает пальцами, шуршит чужими волосами.       Тихое сопение и её дыхание — всё, что слегка бьётся о хрупкое естество тишины. Тёплые и немного влажные от пота простыни греют кожу, окутывают волнами, местами липнут к телу — по-хорошему их надо бы поменять, но она смотрит на жутко умиротворённое — и умиротворяющее — лицо Миямуры, гладит его по волосам, слегка касается лица подушечками, вслушивается в трепет дыхания — и всё, что за пределами кровати, становится такой ерундой, такой ненужной сейчас суматохой повседневности, к которой они вернутся примерно через пять часов, которая может и подождать, пока на языке не рассосётся сладкий привкус нежности, пока ей не захочется провалиться в постель — так же, как он прямо сейчас, распространяющий ауру сна, спокойствия и тихого счастья. Даже чрезмерного спокойствия.       Чёрт побрал бы этого Идзуми.       Чёрт побрал бы то, как он временами заставляет колотиться сердце, даже без применения лёгкого насилия, как она привыкла. Как она бы хотела в самых тёмных, запятнанных неизвестной жидкостью мечтах, похороненных в прошедших вечерах и стиранных простынях — с синяками на теле, на бёдрах, с неглубокими ямками укусов, с ощущением полной выдачи на все стопятнадцать процентов из ста, будто заполучив заветный трофей. Будто одержав победу в бою, даже если пассивом всё время был ты.       Но Миямура не будет помечать её кожу тёмным намеренно — да и ненамеренно тоже, — не будет выкусывать на ней ничего такого, от чего боль разлилась бы керосином под кожей, он будет... нежным. В меру сил и своего нахальства. Постарается сделать так, чтобы всем было комфортно. Компромисс. Всегда такой мягкий, такой понимающий. Из-за этого она не хочет ничего рушить своими мазохистскими замашками. Она готова насладиться чем-то более душевным, чем бездумная страсть, срывающая кабину на всех порах — или перетерпеть с наслаждением; тут уж не ей решать.       Миямура жмурится, когда ему на лицо попадают пряди его волос. Кёко их смахивает и ложится, погружаясь в плюшевую серость комнаты.             Дождь продолжает барабанить снаружи.