Узелок красной ниточки судьбы

— Цин-цзе, не уходи! Прошу тебя, останься с нами! — захлебывался плачем ребенок, в отчаянии вцепившись в подол светло-серого ханьфу.       Его крошечные пальчики, побелевшие от напряжения, с такой силой сжимали ткань, что, казалось, вот-вот порвут ее. Му Цин застыла. Она чувствовала, как дрожит маленькое тельце, прижавшееся к ее ногам, и это ощущение тяжелым камнем давило на грудь. Внутри что-то болезненно екнуло, и на мгновение ее лицо утратило привычную бесстрастность: губы дрогнули в слабой, искаженной улыбке, полной горечи и затаенной боли.       «Я не Цин-цзе. Перестаньте меня так называть. Я никогда не была той, кого вы во мне ищете».       Эти слова, острые и честные, стояли комом в горле, царапая гортань, но так и не сорвались с губ. Вместо них вырвался лишь тяжелый вздох. — Отпусти меня, — произнесла Му Цин.       Она старалась, чтобы голос звучал ровно и отстраненно, но предательские нотки раздражения все же просочились наружу. Она попыталась разжать детские пальцы, но делала это с осторожностью, словно боялась обжечься. Холод, которым она привыкла отгораживаться от мира, сейчас казался не столько броней, сколько тюремной решеткой. Эта маска равнодушия и высокомерия прирастала к ней годами, слой за слоем, пока не стала второй кожей. Даже сейчас, когда ситуация требовала мягкости, ее нутро рефлекторно выплескивало лишь яд и лед.       Однако ледяной тон Му Цин не возымел действия. Напротив, услышав угрозу в голосе, малыш испугался еще сильнее. Он буквально вжался лицом в ее одежды, пачкая ткань слезами и уличной пылью, ища защиты у той, кого сам же и удерживал. — Если я отпущу, то шицзе уйдет! Она снова исчезнет! — закричал он, и его голос сорвался на визг, полный детского ужаса.       Они стояли посреди узкой улочки Сяньлэ, что впадала в широкую центральную дорогу столицы. Вокруг кипела жизнь: торговцы зазывали покупателей, скрипели повозки, пахло жареным маслом и пылью, и неудивительно, что некоторые прохожие, проходя мимо, останавливались и с любопытством смотрели на происходящее.       Один из прохожих решил, что увиденного достаточно. Он шагнул вперед, набрав в грудь воздуха, чтобы отчитать девицу.       Му Цин медленно подняла голову. Ее взгляд, острый, как лезвие только что заточенного меча, вонзился в смельчака. В темных глазах не было ни смущения, ни оправдания — лишь концентрированная, леденящая душу неприязнь и предупреждение: «Подойдешь ближе — пожалеешь, что родился».       Это был взгляд хищника, которого потревожили во время трапезы. Мужчина осекся на полуслове. Весь его праведный пыл мгновенно испарился, сменившись липким страхом. Он смущенно кашлянул, отвел глаза и, бормоча что-то невнятное, поспешил раствориться в толпе, подальше от этого взгляда.       Собравшись с мыслями, Му Цин сделала глубокий вдох, ощущая, как в груди скапливается напряжение. Наконец, решив, что продолжать конфликт не имеет смысла, девушка плавно опустилась на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.             Это движение заставило мальчика на мгновение растеряться и ослабить хватку, но он тут же переключился на ее руки. Его пальцы судорожно скомкали широкие, струящиеся рукава ее ханьфу, будто это было единственное, что его спасало в океане его детского горя. Он тянул ткань на себя, словно боялся, что если отпустит хоть на миг, она растворится в воздухе. — А-Хуан, посмотри на меня. Ты ведь любишь шицзе? — тихо произнесла Му Цин.       Ее голос звучал пугающе ровно. Маска, за которой не было видно ни грамма истинных чувств. Однако рука девушки, вопреки холодному тону, мягко легла на макушку ребенка. Пальцы, привыкшие к рукояти меча или кисти для каллиграфии, теперь неловко, но бережно перебирали спутанные детские волосы, успокаивая дрожащего малыша.       Мальчик, с широко открытыми глазами, внимательно смотрел на нее и, после небольшой паузы, кивнул в знак согласия. — Тогда ты ведь не хочешь, чтобы у шицзе были неприятности? — продолжила она, и в ее голосе появились убеждающие нотки.       Ребенок шмыгнул носом, размазывая слезы по щекам, и энергично замотал головой: «Нет, нет, не хочу!». Сама мысль о том, что его любимой «сестре» могут причинить вред, испугала его больше, чем расставание. — Если я не вернусь сейчас, то у меня действительно будут большие неприятности, потому что я должна работать. — Но, Цин-цзе! — воскликнул он, и голос его снова дрогнул от подступающих рыданий, — Ты так долго не возвращалась! Мы искали тебя повсюду… но так и не нашли! А вдруг ты уйдешь и исчезнешь навсегда?       Эти слова ударили ее сильнее, чем она ожидала. В них было столько неподдельной тоски по тому человеку, которым она не являлась.       «Я не Цин-цзе. Я никогда ею не была и не буду».       Мысль пронеслась в голове вспышкой раздражения, но внешне Му Цин осталась невозмутимой. — Такого больше не повторится, — солгала она, глядя прямо в мокрые от слез глаза.       Осторожно, палец за пальцем, она разжала его кулачки, освобождая свою одежду. Затем выпрямилась во весь рост. Быстрым, привычным движением она одернула помятое ханьфу, разглаживая складки и возвращая себе безупречный вид. — Не переживай, — добавила девушка, пытаясь вложить в слова хоть каплю тепла, на которую была способна, — Как только мне дадут выходные, я снова приду. Обещаю. — Правда? — с надеждой переспросил А-Хуан. — Да, — девушка коротко кивнула и, едва слышно вздохнув, отвела взгляд. Она стояла неподвижно, наблюдая, как мальчик, все еще оглядываясь через плечо, медленно бредет прочь.       Уже почти скрывшись за углом, он обернулся в последний раз и звонко крикнул: — Я буду ждать, Цин-цзе!       «Я не она. Хватит. Перестань меня так называть».       Но слова так и не сорвались с губ. Вместо этого она развернулась и вышла на широкую центральную улицу. Шум толпы ударил по ушам, но она его не замечала. Ноги сами несли ее в сторону дворца, чьи крыши золотились вдалеке.       Как ни пытайся сбежать, как ни меняй маски, от судьбы не уйти. И эта истина давила на плечи тяжелее любых доспехов.       Му Цин устала.       Когда стоишь на самом краю моста, перегнувшись через ржавые перила, и смотришь вниз, в чернильную, маслянистую бездну, происходит странная метаморфоза. Кажется, что все твои проблемы — неоплаченные счета, разбитое сердце, бесконечное одиночество — вдруг теряют вес, рассыпаются в прах. Но есть одна проблема, от которой не убежать, и осознание этого приходит слишком поздно: ты уже перешагнул черту.       Говорят, небеса не прощают самоубийц. Они не дают им вторых, третьих или четвертых шансов. Двери перерождения для них закрыты наглухо. Эта мысль, острая и ясная, пронзила ее сознание не на мосту, а уже в воздухе, когда подошвы кроссовок потеряли опору и мир перевернулся.       В первое мгновение падения время растянулось, словно густая смола. Девушка ощутила пьянящий, почти экстатический вкус свободы. Казалось, с плеч рухнули невидимые кандалы, годами сжимавшие грудную клетку, не дававшие дышать. Ветер свистел в ушах, выдувая из головы хмель и тоску, и это был долгожданный глоток свежего воздуха. Но эйфория длилась лишь долю секунды. Ее тут же смыло цунами первобытного ужаса.       Смертельный холод сковал сердце еще до того, как тело коснулось воды. Вся ее жизнь, казавшаяся беспросветной чередой неудач, вдруг предстала перед внутренним взором не как трагедия, а как глупый фарс. Вокруг жили люди, чьи судьбы были исковерканы войнами, болезнями и нищетой, но они цеплялись за жизнь зубами, находя радость в луче солнца или глотке воды. А она? Почему она, имея все, решила, что пустота лучше?       Удар о воду был страшен. Он выбил из легких весь воздух, словно она упала с высоты на бетонную плиту.       Ледяная бездна сомкнулась над головой, и в этот миг, когда темная вода хлынула в нос и горло, внутри вспыхнуло запоздалое, мучительное прозрение: она хотела жить. Господи, как же сильно она хотела жить!       Несмотря на шок, тело, повинуясь инстинкту, начало бороться. Девушка судорожно била руками и ногами, пытаясь вырваться на поверхность, к далекому свету фонарей. Но каждое движение давалось с титаническим трудом. Ледяная вода была не просто холодной: она была агрессивной, пронизывающей, словно тысячи невидимых игл вонзались в кожу, парализуя мышцы.       Тяжелая зимняя куртка и джинсы, мгновенно пропитавшиеся водой, стали свинцовым грузом. Казалось, сама река отрастила сотни призрачных рук, которые вцепились в лодыжки и тянули, тянули ее на илистое дно. Алкоголь, выпитый в баре для храбрости, теперь играл против нее, затуманивая координацию и лишая последних сил.       Она чувствовала, как жизнь вытекает из нее вместе с пузырьками воздуха. Паника уступила место тягучей, вязкой меланхолии. Мысли путались, сознание заволакивал густой серый туман.       «Ничего не изменить», — пронеслось в голове.       Последним, что она запомнила, был обжигающий холод, проникший в самое сердце, и темнота, поглотившая мир.       Она ожидала вечности. Ожидала ледяных объятий небытия или бесконечного блуждания во тьме, где время теряет смысл. Ее воображение, воспитанное на страшных сказках, рисовало зловещие картины: чертей с раскаленными щипцами, котлы с кипящей серой или мрачные тени, пожирающие душу.       Но вместо адского пламени или могильного холода она почувствовала… тепло.       Теплые, маленькие ладошки. Они осторожно касались ее тела, которое почему-то болело так, словно по нему проехался каток. Кто-то бережно поправлял одеяло?       Первая мысль, вялая и абсурдная, всплыла на поверхность сознания: «Меня спасли?». Но логика тут же жестоко рассмеялась в ответ. Кто мог спасти пьяную дуру, прыгнувшую с моста в глухой промзоне в три часа ночи, предварительно отключив телефон? Это невозможно.       Оказалось все гораздо хуже и сложнее.       Приятно познакомиться, теперь ее зовут Му Цин. Она не знает, как оказалась здесь и что происходит.       Всю изощренную, ядовитую иронию судьбы девушка осознала лишь тогда, когда мутная пелена бреда начала спадать, позволив ей оценить свое новое положение. Она сбежала от серости и боли своего мира, прыгнув в ледяную воду, чтобы найти покой, но вместо небытия очнулась в настоящем аду.       Из устроенного, пусть и несчастного быта XXI века она рухнула на самое дно средневековой нищеты. Вонь гнилой соломы, холод, пробирающий до костей сквозь щели в ветхих стенах, и постоянное, грызущее чувство голода — вот что стало ее «наградой». Это открытие было настолько сокрушительным, что готово было разорвать ее разум на части. Истерика подкатила к горлу удушливым комом, грозя вырваться диким, звериным воем.       Ее спасло лишь то, что тело ребенка, в котором она оказалась заперта, пылало в лихорадке. — Тише, А-Цин, тише, мама здесь, — шептала женщина, склонившаяся над ней.       Ее руки, грубые от тяжелой работы, но невероятно нежные сейчас, меняли мокрую тряпку на пылающем лбу дочери. В глазах женщины плескался такой животный страх за свое дитя, такая безграничная жертвенность, что девушка прикусила язык. Она не стала задавать вопросов. Она просто позволила себе раствориться в этом чужом тепле, пока истерика затихала, сменяясь тупой покорностью.       «Неужели именно так наказывают грешников? Не котлы и вилы, а чужая боль и нищета?»       Ей хотелось выть от безысходности, царапать грязные стены и проклинать небеса за эту злую шутку. Но вместо этого «Му Цин» до скрипа сжимала челюсти. Она училась глотать слезы и возводить внутри себя стены, привыкая к новой, жестокой реальности, где жизнь не стоила и ломаного гроша.       Единственным якорем, удерживающим ее рассудок от распада, стала мама. Эта изможденная женщина с добрыми печальными глазами была для нее ангелом-хранителем, сошедшим в этот грязный мир. Она отдавала дочери последний кусок хлеба, укрывала своим телом от сквозняков. Чувство вины перед ней было невыносимым, и именно оно заставляло девушку подниматься с циновки каждое утро.       Только ради нее, ради этой украденной материнской любви, Му Цин с рассвета до заката пропадала в городе. Она бралась за любую работу: таскала мешки, которые были тяжелее ее самой, стирала белье в ледяной реке до кровавых мозолей, терпела унижения от лавочников.       Постепенно, сама того не замечая, она обросла связями в этом муравейнике нищих. Рыночные торговки, грузчики, бродяги — эти люди стали ее новой средой обитания. А когда самый страшный зверь — голод — немного отступил от порога их лачуги, девушка начала замечать других. Тех, кому повезло еще меньше.       Она видела детей, сбившихся в стайки, словно испуганные воробьята. Грязные, в лохмотьях, с глазами стариков на детских лицах. Ей всегда было жаль беспризорников, но здесь эта жалость приобретала привкус ужаса. В ее прежнем мире существовали приюты, фонды, социальные службы. Там у сироты был шанс. Здесь же бедность была приговором, а улица — эшафотом. Смерть здесь была не трагедией, а обыденностью.       И она начала делиться. Украденная паровая булочка, половина яблока, старая накидка — мелочи, которые спасали жизни.       Так она стала «шицзе» для целой ватаги оборвышей. Это было горько и смешно одновременно: она, убежденная одиночка, которая в прошлой жизни не подпускала людей на пушечный выстрел, теперь стала вожаком и защитницей слабых. — Спасибо, Цин-цзе! Ты лучшая, Цин-Цин!       Каждый раз, слыша это имя, она вздрагивала, словно от удара хлыстом.       «Я не Му Цин».       Но кто ей поверит? Кому она может рассказать, что их дочь, их сестра, их подруга умерла в лихорадке той ночью, а ее тело занял чужак, дух-самозванец? Скажи она правду: ее сочтут одержимой демоном. Ее забьют камнями или изгонят, а сердце матери разорвется от горя.       Девушка в который раз открывала рот, чтобы выкрикнуть правду, чтобы сбросить этот груз, но слова застревали в гортани, и она снова смыкала губы.       Ей не было стыдно. Совесть — роскошь для сытых, она умерла вместе с ней в ледяной воде под мостом. Ей было страшно. Липкий, холодный ужас охватывал ее при мысли, что все, что у нее есть — эти теплые руки матери, эти благодарные улыбки детей, этот скудный ужин, — все это ворованное. Все это принадлежит настоящей Му Цин.       А у нее самой нет ничего. Даже имени.       «Пожалуйста…» — шептала она в пустоту бессонными ночами, глядя на прогнивший потолок, — «Небеса, если вы слышите… Дайте мне хоть что-нибудь, что будет только моим! Хоть крошечную часть этого мира, которую я не украла!»       Было ли это небесной наградой за перенесенные страдания или изощренной насмешкой судьбы, она так и не поняла. Но жизнь совершила очередной крутой вираж, вырвав ее из грязных трущоб и втянув в бесконечную, запутанную цепь событий. Итогом этого водоворота стало то, что она оказалась здесь, на горе Тайцан, среди золотых черепиц и благовоний.       Служить Его Высочеству Наследному принцу… О, это звучало почетно лишь в балладах. На деле же это была изматывающая гонка без финиша. Быть тенью «Любимца Небес», подавать чай, стирать одежды и сносить его бесконечные причуды было утомительно. Но пытаться совершенствоваться рядом с ним, бежать в ногу с гением, которому все давалось легко, как дыхание, — это было не просто утомительно. Это было адским трудом, ломающим кости и стирающим волю в порошок.       Путь совершенствования оказался каменистой тропой, усеянной шипами, а не лепестками роз. Однако те крохи, которые перепадали ей с барского стола, с лихвой окупали стертые в кровь ноги и бессонные ночи. Несмотря на ядовитый шепот за спиной, несмотря на презрительные взгляды знати, видевшей в ней лишь выскочку-служанку, она была искренне благодарна Се Ляну. Он дал ей в руки не метлу, а меч. И это меняло все.       Пройдут годы, пелена очарования спадет, и взгляд ее станет цинично-ясным. Однажды, глядя на безупречный профиль принца, она поймает себя на крамольной мысли: «Святая простота. Самая настоящая, благородная тряпка, о которую вытрут ноги все кому не лень».       Фэн Синь в ее глазах превратится в твердолобого барана, чья преданность граничит с идиотизмом. Остальные ученики монастыря предстанут теми, кем и были на самом деле — моральными уродами в шелковых рясах, гнилыми изнутри. А советник Мэй Няньцин? Просто высокомерный старый мудак, играющий чужими судьбами, как фишками в го.       Этот мир культиваторов оказался таким же грязным, как и трущобы, только грязь здесь прятали за красивыми словами о Дао и спасении мира.       Но, несмотря на все это разочарование, несмотря на желчь и злость, никто и ничто во всех трех мирах не заставит ее разжать пальцы и выпустить рукоять меча.       Ей плевать на вознесение. Ей не нужны небеса с их лицемерными божками.       Все, что ей нужно, — это холодная тяжесть стали в ладони. Ей нравится этот момент истины, когда мир сужается до острия клинка. Ей нравится чувствовать, как тело становится продолжением оружия, сливаясь с ним в едином смертоносном танце. В эти мгновения, рассекая воздух и слушая песнь металла, она чувствует себя не служанкой, не «Му Цин», не самозванкой из другого мира.       Она чувствует себя живой.       Наверное, именно поэтому Му Цин сейчас стояла в глубокой тени, намеренно отделившись от пестрой толпы других участников шествия. Ее пальцы нервно постукивали по рукояти длинного чжаньмадао. В этом году судьба отвела ей роль свирепого демона, которого должен повергнуть Бог.       Несмотря на внешнее спокойствие, внутри нее кипела холодная ярость. Сценарий, оттачиваемый месяцами, был переписан Его Высочеством вчера вечером. Буквально за сутки до выхода! Это было безумием. И хотя сама она чувствовала себя готовой — ее движения были отточены до автоматизма, а клинок стал продолжением руки, — ее возмущала сама легкомысленность этого решения. Она прекрасно понимала: если что-то пойдет не так, если представление провалится, виноватым сделают не сияющего принца, а ее.       «Гадкие мерзавцы-шисюны, будьте вы прокляты!»       Резкий, вибрирующий удар бронзового гонга разорвал густой воздух, мгновенно оборвав тихие перешептывания танцовщиц и музыкантов.       Му Цин вздрогнула, вырываясь из паутины мрачных мыслей. Она лениво повернула голову в сторону главного советника. Мэй Няньцин, явно нервничая, нервным движением оправил свой парадный халат, расшитый журавлями, и дрожащими пальцами извлек из-за широкого пояса свиток. — Приготовиться! — его голос сорвался на визг, но он тут же откашлялся, — Перекличка! Воины, прокладывающие путь? — Здесь! — рявкнул хор мужских голосов, от которого зазвенело в ушах. — Танцовщицы? — Здесь! — звонко отозвались девушки, шелестя шелками. — Музыканты? — Здесь!       Советник сделал паузу, пробегая глазами по списку, и его взгляд стал тяжелее. — Демон? — Здесь, — голос Му Цин прозвучал глухо из-под тяжелой маски злого духа.       Она закатила глаза, скрытые лакированным деревом, и с силой сжала рукоять сабли. Оружие было великолепным: изящное, с хищно изогнутым лезвием и тонкой, удобной рукоятью. Холодная сталь успокаивала, дарила ощущение контроля посреди этого балагана. Ей не терпелось выйти на свет, не терпелось взмахнуть клинком и показать всем этим напомаженным куклам, что такое настоящая сила. — Воин, радующий Богов! — торжественно провозгласил советник, ожидая привычного, уверенного ответа.       Тишина.       Вязкая, тяжелая тишина повисла в воздухе. Слышно было лишь, как где-то вдалеке ржет лошадь да шумит ветер в флагах. Никто не ответил.       Му Цин, чувствуя, как внутри поднимается волна злого веселья, снова закатила глаза.       «Ну конечно. Классика».       Она видела, как советник медленно, словно ржавый механизм, поворачивает голову в ее сторону. В его глазах читалось нарастающее безумие. — Исполнитель роли Шэньу? — переспросил он, и голос его дрогнул, — Где Его Высочество Наследный принц?       Му Цин поняла, что тянуть больше нельзя. Она подняла руку и резким движением стянула с лица громоздкую маску демона. В лицо ударил поток свежего воздуха, холодя влажную от пота кожу. Она сделала глубокий вдох, наслаждаясь свободой, и, глядя прямо в расширенные от ужаса глаза наставника, произнесла с убийственным спокойствием: — Его Высочество Наследный принц отошел.       Эффект был мгновенным. Лицо Мэй Няньцина побелело так стремительно, словно из него разом выкачали всю кровь. Он пошатнулся, хватаясь за сердце, будто увидел не ученицу, а настоящего демона. — К-как?! — прохрипел он, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, — Как он мог отойти?! Куда?! Сейчас?! Вот-вот почетный караул выйдет из ворот, повозку вытянут на главную улицу! И что люди увидят? Пустую платформу? Одного демона?!       Его голос сорвался на панический крик, он схватился за голову, едва не вырывая волосы: — Они же разорвут меня! Каждый простолюдин подойдет, чтобы плюнуть мне в лицо! Император казнит меня! Вы и моих старых костей не соберете! Му Цин, негодница, почему ты не вцепилась ему в ногу?! Почему не задержала?!       «Как же ты надоел со своей истерикой».       Му Цин смотрела на метания великого советника с брезгливой жалостью. — Его Высочество перед уходом просил передать вам, — произнесла она ровным тоном, в котором сквозила сталь, — Не стоит беспокоиться. Просто действуйте согласно плану, не нарушайте строй. Он скоро появится. — Да разве можно тут не беспокоиться?! — взвыл Мэй Няньцин, окончательно теряя лицо. Он заметался по площадке, его глаза лихорадочно бегали, ища спасение, которого не было, — Что значит «скоро»?! Это понятие растяжимое! А если он не успеет? А если застрянет? Что тогда?! Мне самому надевать маску и прыгать с тобой?!       Девушка, утомленная истерикой наставника, резким движением водрузила тяжелую маску демона обратно на лицо. Деревянная личина скрыла ее выражение, но глаза под прорезями в очередной раз закатились, на этот раз с такой силой, что заболели глазницы. Раздражение клокотало в горле, как кипящая смола. Глядя на бледного, хватающегося за сердце Мэй Няньцина, она поймала себя на жестокой, но соблазнительной мысли: «Как жаль, что старик в сознании. Упади он в обморок прямо сейчас, было бы гораздо тише».       Снаружи, за высокими стенами ворот, нарастало гудение. Это был не просто шум толпы, а рев гигантского многоголового зверя, который проголодался и требовал зрелищ. Крики, свист и нетерпеливый топот тысяч ног сотрясали землю.       Внезапно к советнику подбежал запыхавшийся монах, его лицо лоснилось от пота. — Ваше Превосходительство! — выпалил он, едва дыша, — Государыня прислала личную служанку. Она спрашивает, почему почетный караул застыл? Время уходит!       Услышав это, Мэй Няньцин закрыл глаза. На его лице отразилась такая вселенская мука, словно он молил всех богов, демонов и призраков разом, чтобы прямо сейчас город осадила армия мятежников. Чтобы небо обрушилось на землю, чтобы начался пожар или наводнение — что угодно, лишь бы этот проклятый Праздник Фонарей полетел в тартарары вместе с его ответственностью.       Му Цин фыркнула под маской.       «Мечтать не вредно».       И тут темный зев коридора главных врат прорезала стремительная тень. Кто-то ворвался внутрь с такой скоростью, что полы его одежд хлопнули на ветру. — Ваше Превосходительство! — громовой голос эхом отразился от каменных стен, — Почему до сих пор не отдан приказ выступать?!       «Легок на помине. А вот и второй акт этой комедии».       Советник встрепенулся, словно утопающий, увидевший соломинку, и заорал, брызжа слюной: — Фэн Синь!!! Где Его Высочество Наследный принц?!       Фэн Синь замер, будто налетел на невидимую стену. Его тело дернулось, словно от разряда молнии. Осознание ситуации обрушилось на него тяжелой плитой. В следующую секунду растерянность в его глазах сменилась яростным пламенем. Он резко развернулся к Му Цин. Его взгляд, тяжелый и обвиняющий, буравил ее насквозь, словно пытаясь прожечь дыру в маске.       «Ну разумеется. Кто виноват? Слуга. Не Его же драгоценное Высочество, решившее поиграть в непойми кого перед главным событием года». — Сейчас нет времени на объяснения! — произнес Фэн Синь. Голос его был сухим и жестким, как треск ломающейся ветки, но взгляд он так и не отвел от девушки, — Немедленно выдвигайтесь! Его Высочество... Он вас не подведет!       Мэй Няньцин, поняв, что выбора нет и петля на шее уже затянулась, в отчаянии махнул рукавом, словно отрубая себе руку: — Музыку! Всем занять места! Выдвигаемся!       Мир взорвался звуками. Грянули сотни труб, взвыли струнные, и воздух задрожал от слаженного рева императорской гвардии. Огромная платформа, украшенная золотом и нефритом, дрогнула и медленно поползла вперед, выкатываясь из тени ворот на залитую огнями главную улицу.       Атмосфера мгновенно сгустилась. Воздух стал вязким от напряжения и запаха благовоний, смешанного с потом тысяч людей. Едва фигура Му Цин показалась на свету, толпа взревела, но в этом реве не было восторга. — Демон?! Почему только демон?! — Где Бог Войны?! — Нам обещали Шэньу! Уберите эту нечисть!       Волны негодования и гнева накатывали на платформу, как шторм на одинокую скалу. Му Цин чувствовала эти взгляды кожей; липкие, полные осуждения. Но вместо страха это вызвало в ней холодное, звенящее спокойствие. Она полностью отключилась от внешнего мира, сосредоточившись на весе клинка.       Она закружилась в смертоносном танце. Ее сабля свистела, рассекая воздух, и со звоном сталкивалась с бутафорским оружием монахов, изображающих совершенствующих. Она двигалась грациозно и жестоко, отбивая атаки, и каждый ее выпад был полон скрытой угрозы.       Вдруг с верхнего яруса одной из пагод, нависающих над улицей, донесся визгливый, истеричный вопль, перекрывший даже шум оркестра: — Где мой царственный брат?! Это что за чертовщина?! Я не хочу смотреть на эту дешевку! Мать вашу, где Наследный принц?!       Свист рассекаемого воздуха предупредил ее за мгновение до удара. Чайная чашка из фарфора, пущенная рукой Ци Жуна, летела точно ей в затылок. Удар должен был быть сокрушительным, тяжелая керамика могла не просто оглушить, а раскроить череп, залив праздничные одежды кровью и окончательно погубив представление.       Но Му Цин не была обычной актрисой.       Не прерывая танца, она едва уловимо сместила центр тяжести. Корпус развернулся с текучестью воды, а сабля, которая мгновение назад была оружием убийства, вдруг стала мягким продолжением руки. Она не отбила чашку. Она поймала ее.       Кончик длинного, изогнутого лезвия поддел летящий предмет с ювелирной точностью. Фарфор, вместо того чтобы разлететься на осколки, мягко звякнул о сталь, описал дугу и послушно застыл на самом острие клинка, балансируя вопреки законам физики.       На секунду улица погрузилась в ошеломленную тишину. А затем взорвалась овациями.       Му Цин, сохраняя ледяное спокойствие под маской, легким движением кисти подбросила чашку в воздух. Монах, стоящий внизу у колес платформы, разинул рот, но успел поймать драгоценную посуду.       Девушка же, даже не взглянув на беснующегося на балконе Ци Жуна, продолжила свой танец. Сабля вновь засвистела, разрубая воздух.       Внезапно мир взорвался. Толпа, до этого гудевшая, словно растревоженный улей, теперь разразилась настоящим ураганом восторженных воплей. Этот звук, мощный и оглушающий, перекрыл и гром барабанов, и визг труб. Тысячи голов задрались вверх, тысячи глаз устремились в одну точку.       Сверху, разрывая небосвод, медленно спускалась ослепительно-белая фигура. Белоснежные одежды развевались, словно крылья журавля, а золотая маска на лице отражала огни фонарей. Это было не просто появление актера — это было нисхождение божества. Наследный принц приземлился на платформу мягко, почти невесомо, встав прямо перед зловещим демоном. Его поза излучала спокойствие и величие, резко контрастируя с напряженной, источающей угрозу фигурой девушки.       Под маской демона у нее вырвался тяжелый вздох, в котором смешались облегчение и раздражение.       «Наконец-то. Явился, не запылился».       Монахи, поняв, что их роль сыграна, поспешно отступили в тень, освобождая сцену для главных героев. Платформа опустела, оставив их двоих в круге света.       Девушка перехватила рукоять чжаньмадао поудобнее. Кожа перчаток скрипнула о дерево. Внутри нее, вместо угасания, вдруг вспыхнуло новое, еще более ярое пламя. Гнев за ожидание, за страх перед наказанием, за навязанную роль — все это требовало выхода.       Она медленно подняла тяжелую саблю, нацелив острие в грудь «божеству». Мир вокруг — крики толпы, музыка — превратился в далекий, незначащий шум. Существовали только она, он и сталь между ними.       Му Цин сорвалась с места рывком, превращаясь в черный вихрь. Она атаковала не как актер, а как воин: жестко, быстро, вкладывая в удар вес тела. Лязг металла резанул по ушам. Се Лянь, не сдвинувшись с места ни на шаг, парировал удар своим мечом. Его клинок встретил ее саблю с такой легкостью, будто она была сделана из бумаги.       Принц чуть склонил голову набок, его глаза за прорезями золотой маски сузились. — Му Цин? — тихо, с ноткой недоумения произнес он.       Это имя. Опять это имя.       Оно прозвучало как выстрел, как пощечина, как приговор.       «Я не она! Замолчи! Хватит!»       Это было словно нажатие на спусковой крючок. Рассудок помутился. Ярость, горячая и ослепляющая, затопила сознание, смывая остатки самоконтроля. Она не ответила. Вместо слов она вложила всю свою ненависть к этому имени в новый удар.       Се Ляню ничего не оставалось, кроме как принять бой всерьез. Их фигуры заметались по платформе, сливаясь в смазанные пятна — черное и белое, тьма и свет. Это был танец смерти, завораживающий и страшный. Оружие сверкало в свете тысяч фонарей, высекая искры при каждом столкновении. Зрители затаили дыхание: они ожидали красивой постановки, но видели перед собой настоящую битву.       Девушка нападала с яростью загнанного зверя. Ее сабля, тяжелая и длинная, свистела, рассекая воздух, ища брешь в обороне противника. Она была быстрой, ловкой, смертоносной. Но Се Лянь был подобен воде: текучий, неуловимый, мягко отражающий любую агрессию, оборачивающий силу врага против него самого.       Дыхание сбилось, легкие горели, сердце колотилось в горле, отбивая бешеный ритм. Удар. — Му Цин, что с тобой? — шепот принца, едва слышный в звоне стали. Блок. Выпад.       «Не смей. Не зови меня так!»       Каждый раз, когда он произносил это имя, пытаясь достучаться до своего друга, он лишь подливал масла в огонь ее безумия. Она чувствовала себя воровкой, которую поймали за руку. Самозванкой, чью маску пытаются сорвать.       «Я не Му Цин».       Удар сплеча, от которого задрожали руки.       «Я не она».       Серия быстрых выпадов.       «Я…»       Она на мгновение замерла, отражая контратаку.       «А кто я? Кто я такая?!»       Пустота в том месте, где должно быть имя, ужаснула ее больше, чем лезвие у горла. Она забыла. Она забыла, кем была до падения с моста.       Это секундное замешательство, эта микроскопическая пауза, вызванная экзистенциальным ужасом, стала роковой. Се Лянь не мог упустить такой шанс. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию, входя в «мертвую зону» ее длинной сабли. Его движение было плавным и неотвратимым, как прилив.       Ловкий поворот запястья, звон металла о металл и рукоять сабли вырвалась из ее вспотевших пальцев. Оружие описало дугу в воздухе и с грохотом рухнуло на доски платформы.       Девушка застыла. Ее руки все еще сжимали пустоту. Она смотрела на упавшую саблю, не веря своим глазам, а сердце, казалось, вот-вот пробьет грудную клетку.       Толпа взревела. — Ура! Слава Наследному принцу! — Зло повержено! — Убей демона!       Эти крики радости ударили по ушам как физическая боль. Для них это был спектакль, триумф добра над злом. Для нее — крах. Лишившись оружия, она лишилась опоры. Ноги подкосились, и она тяжело опустилась на одно колено перед победителем. Девушка уперлась кулаками в настил платформы, низко опустив голову, чтобы никто не видел ее глаз.       Безысходность, холодная и липкая, накрыла ее с головой. Она была повержена. Она была разоружена. И, что самое страшное, она по-прежнему была заперта в чужом теле, в чужой судьбе, под чужим именем, пока толпа скандировала славу тому, кто ее победил.       Она ждала финального, сценарного удара, сжимая зубы до скрипа, и ненавидела этот мир каждой клеточкой украденного тела.       Однако внезапно торжествующий гул толпы разрезал чужеродный, леденящий душу звук. Сверху, с головокружительной высоты городской стены, раздался тонкий, полный смертельного ужаса вопль.       Они с Се Ляном одновременно вскинули головы. В свете фонарей мелькнул крошечный, беспомощный силуэт, который сорвался с балкона и теперь стремительно падал вниз, кувыркаясь в воздухе, словно сломанная кукла.       Сердце девушки пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. На долю секунды реальность поплыла. В этом падающем комочке она увидела не чужого ребенка — она увидела себя. Тошнотворное чувство невесомости, свист ветра в ушах, черная вода, несущаяся навстречу... Она вспомнила тот миг на мосту. Момент, когда пути назад уже не было. Момент, когда она умерла.       «Нет...»       Краем глаза Му Цин заметила движение белых одежд. Се Лянь уже напряг мышцы, готовясь сорваться с места. Но тут же его порыв был грубо пресечен истеричным выкриком советника, перекрывшим шум толпы: — Не сметь! Держать строй! Это дурное знамение, не прерывайте ритуал!       Принц застыл, разрываясь между долгом и совестью. Этого мгновения колебания было достаточно. Внутри Му Цин все заледенело. Страх за собственную шкуру испарился, выжженный вспышкой чистой, концентрированной ненависти к этим лицемерным правилам. Она метнула на советника взгляд, полный обещания мучительной смерти.       «Старый ублюдок. Если выживу — лично закопаю тебя под ближайшим деревом. Живьем».       Она не думала. Тело, натренированное годами адских тренировок, сработало быстрее разума.       Девушка с силой оттолкнулась от деревянного настила платформы. Доски жалобно скрипнули под ней, и она взмыла в воздух, словно черная стрела, выпущенная из лука. Гравитация, казалось, утратила над ней власть. Время растянулось в вязкую субстанцию. Она видела искаженные ужасом лица в толпе, видела расширенные глаза Се Ляня, но все это было неважно.       Она перехватила мальчишку у самой земли.       Удар был жестким, но она спружинила ногами, гася инерцию падения. Руки крепко прижали к себе дрожащее тельце. В этот момент резкий рывок сорвал плохо закрепленную маску с ее лица. Деревянная личина с грохотом ударилась о брусчатку и раскололась.       Мир замер.       Шум толпы, музыка, крики — все исчезло, поглощенное вакуумом шока. Тысячи людей смотрели на «демона», чье лицо оказалось прекрасным и человеческим, бледным от напряжения, с разметавшимися черными волосами. По площади пронесся единый вздох изумления.       Му Цин, тяжело дыша, опустила взгляд на свою ношу. В ее руках, вцепившись в дорогой шелк ее костюма мертвой хваткой, сидел мальчик лет восьми. Грязный, одетый в какие-то жалкие лохмотья, едва прикрывавшие истощенное тело. Его волосы слиплись от пыли, а лицо было перепачкано сажей и старыми ссадинами. Правый глаз ребенка был скрыт под грязными, пропитанными чем-то темным бинтами. Но левый...       Левый глаз смотрел на нее с такой неистовой смесью восхищения, неверия и обожания, словно он увидел не человека, а сошедшее на землю божество. В этом взгляде сияли звезды.       Му Цин моргнула, приходя в себя, и медленно подняла голову. Ее взгляд встретился с ошеломленными лицами королевской семьи на главной трибуне. Император хмурился, Государыня прикрыла рот ладонью.       Ее словно ударило током. Холодный пот проступил на спине.       «Что. Я. Наделала?»       Она только что сорвала главную церемонию года. Она опозорила принца. Она нарушила священный ход ритуала. Это конец.       Вдруг сбоку мелькнула тень. Фэн Синь, воспользовавшись моментом, оказался рядом с ней. Он пнул отлетевшую маску (к счастью, раскололся лишь край) в сторону девушки и прошипел одними губами, так, чтобы никто больше не услышал: — Живо! Еще один круг!       Му Цин, все еще пребывая в состоянии прострации, рефлекторно поймала маску. Она коротко кивнула, понимая: это шанс. Призрачный, но шанс спасти лицо. Хотя бы принцу.       Прежде чем снова надеть личину демона, она перевела взгляд на мальчика, которого все еще прижимала к себе. Он не хотел ее отпускать. Его пальцы побелели от напряжения, сжимая ткань ее рукава. — Отпусти, — тихо, почти неслышно произнесла она. Голос был хриплым.       Мальчик моргнул, но хватку не ослабил. Му Цин на мгновение задержала взгляд на его единственном, сияющем глазе. Кривая усмешка тронула ее губы. — Что ж... Запомни этот момент, малыш. Вряд ли он когда-нибудь повторится в твоей жизни.       Мгновение, и черная фигура вновь взмыла в воздух, приземляясь на платформу напротив Се Ляня.       Оркестр, опомнившись от пинка советника, грянул с удвоенной силой, пытаясь заглушить неловкость момента. Шествие продолжилось.       Сердце Му Цин колотилось как безумное, но в голове царила странная, кристальная ясность.       «Меня точно казнят завтра. Или изгонят. Это неизбежно».       Она сделала выпад саблей, продолжая спектакль, но внутри нее разливалось мрачное удовлетворение.       «Зато это будет точно моя казнь. Не за ошибки настоящей Му Цин, не за интриги дворца. А за то, что я решила спасти жизнь».       Она сделала пируэт и, не удержавшись, бросила быстрый взгляд вниз. Мальчик все еще сжимал в руках ее одежду, не сводя с нее восторженного взгляда своего единственного глаза, игнорируя сияющего принца, игнорируя все на свете. Он смотрел только на нее.       Му Цин фыркнула под маской.       Ну хоть ребенка спасла.