Своди меня на вечеринку

      Губы Джисока двигаются по его — мягкие-мягкие, распухшие от поцелуев и влажные от слюны. Чонсу задыхается и скользит ладонью выше по чужому затылку, пропуская отросшие тёмные волосы сквозь пальцы. Они тоже мягкие, тоже приятные и пахнут фруктовым шампунем: химозно-сладкое манго и клубника.       Когда Джисок внезапно прикусывает его нижнюю губу самую малость, Чонсу выдыхает от неожиданности и дёргается. Хватается за бедро Джисока для равновесия, сжимает его.       Мягкий полустон теряется в миллиметрах между их близостью и касаниями. Чонсу сквозь тонкую ткань чужих джинсов ощущает, что Джисок горячий, что бедро его худое, определённо точно мальчишеское, совсем подстать хозяину.       Чонсу ощущает, что чужие мышцы напряжены под его пальцами, сжаты в твёрдость.       Что сердцебиение сбито.       Что они дышат друг другу в рот загнанно-загнанно.       Слышит шаги и скрип той самой предпоследней сверху ступеньки на лестничном пролёте. На лестничном пролёте, который в трёх шагах и двух стуках в дверь в комнату Джисока...       Они отстраняются вспуганными малиновками: красные лица, горячая кожа. Томная тяжесть внизу живота.       Джисок сразу отпихивает от себя Чонсу в панике, и тот чуть ли не падает на пол. В коридоре скрипит половица.       — Под кровать лезь! — сбито шепчет Джисок и урывками поправляет смятую под их телами простынь. Чонсу приходит в себя за рекордные полсекунды и заползает под кровать, попутно стукаясь головой о каркас. Пол холодит его запёкшиеся страстью щёки в тот момент, когда мягкая женская рука касается двери.       И раздаётся два стука.       Джисок бросается к шкафу с вещами, открывает его и вываливает мятую одежду на пол, начиная бездумно перебирать с очень занятым видом. Его голос почти не хрипит, когда он откликается:       — Заходи, мам!       Миссис Квак не заставляет себя долго ждать, прежде чем появиться на пороге комнаты сына. Она, как всегда, приносит с собой шуршание длинной юбки и аромат лёгкого парфюма. А ещё сквозь приоткрытую дверь в комнату закрадывается душистый запах яблочного пирога. Он у неё всегда получается просто отменным. Чонсу сглатывает, надеясь, что пустой желудок не выдаст его урчанием в такой неподходящий момент.       — Джисок, я приготовила яблочный пирог, ты будешь? — речь женщины обрывается. — Что ты делаешь?       — Решил прибраться в шкафу, — бормочет Джисок, не оборачиваясь и раскладывая на непонятные кучи вещи на полу. У него лицо всё ещё — пышет жаром и смущением, а губы хранят отпечаток Чонсу.       — Извини, не буду мешать... Пирог тебе принести? — внезапное желание сына прибраться удивляет, но похоже она решает не приставать с вопросами, чтобы не дай бог не сбить чужой настрой на уборку.       — Нет, спасибо, не надо. Я потом сам спущусь, когда проголодаюсь.       Дверь снова скрипит, закрывается. Скрипит и половица, и вторая ступенька на лестнице, пока шаги окончательно не смолкают, перебиваемые включенным радио на первом этаже. Сквозь динамики даже тут пробивается голос Роя Орбисона с его «Oh, Pretty Woman».       Джисок со вздохом опускается на пол прямо рядом с кучей мятой одежды. Чонсу осторожно выглядывает из-под кровати, а потом полностью выползает, потирая плечо.       — Джисок, — чуть смущённо зовёт он.       — М? — Джисок растирает красные щёки.       — Насчёт яблочного пирога... Ты можешь принести два кусочка? Я, кажется, проголодался...       Джисок поднимает голову с округлившимися глазами, а потом запускает в Чонсу одну из своих футболок:       — Ты! Мог бы и раньше сказать!       Чонсу тихо хихикает и ловит футболку, встряхивая её — любимая Джисока с рок-группой. Он осторожно складывает футболку и подползает к самому Джисоку, коротко касаясь губами его виска. Заключает в объятия.       — Хорошо, принесу. Сейчас только... Остыну, — Джисок бубнит невнятно, прячась за чуть отросшими с лета волосами и обнимая свои колени.       Чонсу не сдерживается и едва слышно фыркает.       Джисок глупый: сначала кажется таким раскрепощённым, кажется великим соблазнителем и просит Чонсу тайно прокрасться к нему в комнату, чтобы целоваться до потери пульса. А потом смущается, сам же горит от своих предыдущих действий, стоит услышать шаги матери, остановиться, дать мысли на мгновение прокрасться в голову и обработать нить поступков.       Джисок глупый, но всё-таки       его.       

***

      Выходные полторы недели спустя отдаются последней теплотой окончательно ушедшего лета: Джисок ступает на тротуар, и под ногами его хрустят опавшие листья, наметённые ветром. Он подставляет лицо под слабо греющие лучи закатного солнца, щурясь, и улыбается, когда замечает старенький красный форд в начале улицы.       Это Чонсу.       Мама Джисока кутается в кардиган, стоя на крыльце дома, когда он залазит в машину.       — Чтобы к полуночи были дома. Оба, — она грозит пальцем, но больше шутливо: понимает по их торопливым обещаниям и кивкам, что они, конечно, постараются, но вряд ли явятся вовремя.       Пассажирское сидение чуть пружинит под Джисоком, когда он устраивается поудобнее и тянется за ремнём, пристёгиваясь. Он ещё раз на прощанье машет матери, прежде чем выдохнуть и повернуться к Чонсу:       — Привет.       — Привет, — уголки губ Чонсу подрагивают в улыбке. Их обоих тянет друг к другу, как магниты с разными полюсами. Тянет невидимая нить, тянут чувства — вцепиться, склеиться, стать целым, делящим один вдох на двоих. Но пока нельзя. Чонсу только ограничивается тем, что ловит взгляды Джисока — тягучие, липкие как патока или сладкая жвачка, — и спрашивает: — Сначала ко мне?       — Ага.       Чонсу нажимает на газ, и машина уже гораздо плавнее стартует, чем несколько месяцев назад — активная практика даёт о себе знать, да и отец стал больше доверять ему старенький форд с покупкой нового авто.       Они выезжают на улицы, украшенные к празднику: самодельные кресты, гробы, тыквы, даже скелеты. По канонам праздника скоро из домов вывалятся первые дети в костюмах и начнут стучать в чужие двери, выпрашивать положенные сладости. Чонсу про себя усмехается — они с Джисоком тоже намерены немного принарядиться.       Через несколько кварталов их красный форд останавливается у дома Чонсу. Время близится к семи, и солнце заплывает за дальние одноэтажные домики. Тени углубляются, тянутся, загустевают. Чонсу глушит двигатель поворотом ключа в зажигании, и резко воцаряется тишина. В салоне уже полумрак, и на улице — будто бы ни души.       Они поворачиваются почти одновременно. Находят друг друга взглядами, руками. Губами.       Джисок на вкус, как и всегда — мятная жвачка, холодящая язык. Чонсу такие на дух не переносит, но только не в этом случае. Не тогда, когда его пальцы зарываются в непослушные тёмные пряди на чужом затылке. Джисок кусает его за нижнюю губу, затем тут же облизывает это место кончиком языка и наконец улыбается. Чонсу в отместку щипает чужое бедро сквозь джинсы и получает ожидаемое подёргивание.       Поцелуй разрывается с уловимым чмоком. Чонсу потирает пострадавшую губу и смотрится в зеркало заднего вида, пытаясь понять, появилось ли покраснение. Он бормочет:       — Я не думаю, что моя сестра поймёт, если мы явимся в таком виде. Или, наоборот, — добавляет, — поймёт всё правильно.       Джисок смеётся. Заливисто и ярко, прикрывая рот рукой. Так по-дурацки, но Чонсу снова влюбляется, потому что он точно такой же — глупый.       И до безумия влюблённый.       Они выходят из машины. Чонсу оправляет примятый бомбер, а Джисок щипает его за руку и хихикает всю их недолгую дорогу до двери. Внутри полупустынно — отец Чонсу вернётся с работы через час, из домашних только мать и сестра.       — Мам, я сегодня переночую у Джисока, — кричит Чонсу, заглядывая на кухню и обнаруживая маму опять у плиты. Джисок нетерпеливо топчется рядом с ним, а когда на него оборачиваются, с улыбкой здоровается.       — А миссис Квак не против? — мама чуть хмурит брови.       — Нет, я уже с ней поговорил, — Чонсу проходит вглубь кухни и крадёт из вазочки, приготовленной для Хэллоуина, конфету. И ещё одну для Джисока, конечно.       Со стороны коридора раздаётся вскрик. Чонсу оборачивается, но Джисока уже и след простыл. Всё понятно — Юджин утащила.       Опять вздох:       — И когда вы уходите?       Чонсу закатывает рукав бомбера и проверяет наручные часы — не самой новой модели, но хорошо сохранившиеся и переданные от отца, качественные.       — Где-то через полчаса. Мы будем праздновать у Гониля, ты его знаешь.       — Разве вас удержишь? Взрослые парни, надеюсь, ничего не натворите, — мама откидывает прядь со лба и делает несколько шагов ближе. Заботливо убирает лезущие Чонсу в глаза волосы, заправляя их за ухо, оправляет на нём снова смявшийся бомбер. Смиряется с тем, что он и вправду, кажется, вырос: — Ладно, идите. Но приглядывайте за Юджин, и чтобы она в одиннадцать была дома: я её на ночёвки ни к кому не отпускала.       — Хорошо, — Чонсу улыбается и коротко чмокает руку матери, которой она нежно огладила его щёку. А потом они расходятся: Ким-старшая снова возвращается к готовке и возне на кухне, а Чонсу взлетает по лестнице на второй этаж и в мгновение оказывается перед дверью комнаты Юджин.       Стучит из приличия пару раз, потому что уже обжигался на этом, и дождавшись глухого «заходи» изнутри, поворачивает ручку.       Как он и ожидал, Джисок тоже здесь — сидит на краю кровати Юджин, подставляет лицо и смешливо жмурится, пока она, склонившись, мягко выводит что-то кисточкой для теней на его коже.       — Что вы делаете? — Чонсу вступает в полумрак комнаты и пытается разглядеть изменения на лице Джисока. Его обдаёт едва уловимым сладковатым ароматом духов и косметики. Юджин протестует:       — Это секрет! Увидишь, когда я закончу. Отвернись или ещё лучше — выйди.       Чонсу не остаётся ничего другого, кроме как подчиниться просьбе сестры и развернуться прочь. И кто после этого из них старше?       В коридоре — привычные обои и засечки на дверном проёме, с первого этажа тянет выпечкой. Чонсу доходит до перебирания в голове списка продуктов, когда дверь наконец-то скрипит и Юджин утягивает его обратно за руку внутрь.       Джисок вампир — Чонсу догадывался об этом образе. Изменения на чужом лице заметны: большие глаза выразительнее благодаря тёмным теням вокруг, кожа на тон бледнее, а пухлые губы — будто бы слаще и насыщеннее из-за бордового пигмента помады. Шальная мысль сцеловать её и попробовать на вкус заседает в голове.       Джисок с осторожностью улыбается, и заострившиеся резцы игриво мелькают — они всё-таки использовали накладные клыки.       — Ну как тебе? — Юджин гордо оглядывает свою работу и переводит самодовольный взгляд на Чонсу. Её неприкрытое самодовольство умиляет.       — Красиво. — Он не удерживается, шутит: — Только как Джисок будет целоваться в таком образе? Помада, наверное, сотрётся?       — Ничего страшного...       — Я надеюсь, он воздержится от поиска девушки...       Джисок и Юджин говорят это почти одновременно. Так же вместе замолкают и переглядываются. Юджин с угрозой прищуривается.       Джисок капитулирует, поднимает невидимый белый флаг — одним словом сдаётся:       — Хорошо, никаких поцелуев, — но украдкой всё равно ловит взгляд Чонсу. Они оба знают, что это обещание — ложное.       Настаёт очередь для преображения Чонсу: Джисока тоже выгоняют в коридор провести время наедине с собой.       Юджин склоняется уже с другой палеткой явно не с тенями.       — Это что? — настороженно уточняет Чонсу.       — Краска для кожи. Не обычная акварель, не волнуйся, — Юджин смеётся.       От неё пахнет духами с фруктовыми нотками, которые дарил ей Чонсу на прошлое Рождество, а длинные чёрные волосы щекотят ему щёку и лоб.       Кисточка влажными касаниями двигается по его коже, выводя цветные линии приятной щекоткой. Их Чонсу не видит, лишь ощущает, но даже так уверен — получится хорошо. Юджин всегда отлично умела рисовать.       Когда всё заканчивается, Чонсу заглядывает в зеркало и осторожно ощупывает кончиками пальцев нарисованные швы: в основном на шее, руках и парочка на лице. Франкенштейн казался ему одним из самым простых вариантов, чтобы сильно не заморачиваться над костюмом.       Сама Юджин уже в ободке с рогами и несколькими каплями «крови» на лице — чёрт. Чонсу окидывает взглядом длину её юбки, но решает смиренно промолчать, чтобы не получать словесных пощёчин за излишнюю заботу и придирки. Тем более, их, наверняка, заждались.       В машине сиденье рядом с Чонсу занимает Джисок, и Юджин расстраивается:       — Чонсу, я ведь твоя сестра. Неужели ты Джисока любишь больше?       Она ноет не всерьёз, больше из вредности, а Джисок на последней фразе улыбается и весело щурится. То и дело стреляет взглядом в Чонсу, но сдерживает все смешки при себе. Как благородно с его стороны. Остаётся только вздыхать.       — Вырастешь, и обязательно будешь в одиночку кататься на своём роскошном форде. А Чонсу не пускай — из него такой себе старший брат, — выдаёт Джисок, оборачиваясь, и этой фразой создаёт небольшой хаос в салоне. Чонсу ощущает себя оскорблённым, а Юджин — почти отомщённой. Чужая поддержка её раззадоривает, и всего через улицу Чонсу вынужден остановить машину, чтобы они поменялись местами: теперь он с Джисоком сидит сзади, а Юджин за водительским сиденьем.       Так поступать неправильно, у Юджин ещё нет прав и маленький водительский опыт, но Чонсу обижен внезапным предательством Джисока и нытьём сестры, поэтому решает удалиться назад.       Юджин возится с зажиганием, когда Джисок опускает ладонь на его колено и негромко спрашивает:       — Ты чего? Правда, что ли обиделся? — он улыбается, однако мягко, без цели поддразнить.       Чонсу хочет ещё немного покорчить из себя униженного и оскорблённого, но на ласковый тон быстро сдувается и теплеет:       — Уже нет, — всегда так.       Наконец машина с трепыханием мотора заводится. Юджин довольно уверенно выруливает с обочины, поправляя зеркало заднего вида.       — Неплохо водишь, — вслух замечает Чонсу, приободряя, и Юджин тут же начинает лучиться самодовольством и неприкрытым счастьем. Джисок хихикает. Под покровом полумрака салона он сдвигает ладонь чуть ниже, пока не нащупывает дырку на джинсах Чонсу и сквозь неё начинает ласково оглаживать колено.       Чонсу вдруг понимает:       — Ты ведь это специально, да?       — Что? — Джисок прикидывается невиновным, но в тёмных глазах у него пляшут чёртики.       — Специально поддержал Юджин и действовал мне на нервы, чтобы мы пересели назад, — говорит тише, хотя этого и не требуется: Юджин слишком погружена в процесс вождения, чтобы их услышать.       — А что, если да? — Джисок — хитрый-хитрый чёрт. Чонсу не должен вестись на его провокации, но сам лезет в мышеловку, и та с треском захлопывается, когда их губы встречаются. Поцелуй — томный, быстрый, сладкий — так и не случается, потому что за секунду до Чонсу слышит обеспокоенный голос сестры, отстраняется:       — Что? Что такое?       Скрип и визжание шин следуют раньше ответа. Юджин вдавливает педаль тормоза со всех силы и выворачивает руль вбок; машину ведёт, благо на трассе никого нет. У них всех на троих сердце замирает, выдерживает паузу, а потом облегчённо ухает.       — Чёрт возьми… — ругается Чонсу, всё еще цепляясь за переднее сиденье. — Я думал, это были мои последние секунды. Что произошло?       Юджин откидывает упавшую прядь с лица и шумно выдыхает, ёжась под его укоризненным взглядом. Она оправдывается:       — Кошка. Дорогу перебежала кошка…       Откуда-то сбоку раздаётся сдавленный голос Джисока:       — Я рад, что кошка в целости и невредимости, но я надеюсь, она была не чёрная, ведь так?..       

***

      Юджин всё-таки довозит их до дома, где проходит вечеринка по случаю Хэллоуина, но приезжают они туда определённо с парочкой седых волосков. Парковка забита, но это сейчас кажется меньшим из зол. Машину приходится оставить чуть поодаль.       Громкая музыка ударяет по ушам уже на подходе, пока они пробираются к эпицентру сегодняшнего веселья. Юджин оглядывается по сторонам в поисках своих подруг, с которыми должна встретиться. Руками она до сих пор комкает подол юбки после пережитого стресса, и Чонсу похлопывает её по плечу, пытаясь расслабить.       — Где вы договорились встретиться? — Джисок первым решается прервать молчание, когда они попадают на обширную территорию дома. Самые крупные скопления людей непосредственно внутри дома и у бассейна. Тут, на переднем дворике, только уставшие от шума и курильщики. Самое главное для них сейчас — сопроводить Юджин до подруг, а уже потом со спокойной душой окунуться в эту гущу событий и затеряться в толпе.       — У крыльца, — Юджин потирает предплечья, и наконец лицо её светится: — Вот они. Всё, я побежала...       — Подожди, — Чонсу успевает поймать её за запястье, и словить на себе удивлённый взгляд. Поспешно стаскивает с себя бомбер и протягивает: — Надень, на улице похолодало. — Юджин немного мнётся, прежде чем принять бомбер. — И не забудь, что в одиннадцать мы должны отвезти тебя обратно домой, иначе отец будет зол... Ну ты сама знаешь.       — Знаю, — она фыркает, делает шаг в сторону. — Ладно, мне пора, — и убегает вплестись в объятья радостных подружек.       Чонсу с Джисоком через обходной путь сразу направляются на задний двор: догадываются, что в прихожей сейчас больше всего народу. Музыка на эти мгновения заглыхает, жухлая трава шуршит под ногами. Джисок не удерживается:       — Ты такой хороший старший брат, я почти прослезился.       Чонсу пытается скрыть смущение, слабо отмахиваясь от него:       — Не дразнись, — потирает скулу. — Юджин впервые на такой людной вечеринке, я волнуюсь за неё.       — Она вместе с подругами, всё будет в порядке, не грузись так, — Джисок подталкивает его плечом. Несмотря на все свои шутки, он хорошо чувствует, когда надо прекратить и успокоить тревожную натуру Чонсу. — Давай пока немного повеселимся.       Во дворе музыка вибрациями-волнами окатывает их в такт ритму, заставляет на пару мгновений оглохнуть. Они на таком мероприятии не впервые, поэтому быстро приспосабливаются, пробираясь сквозь толпу в поисках знакомых и выпивки.       Первым обнаруживается Джуён, когда в толпе Джисок случайно налетает на него, чуть не сшибая с ног. Слышатся чертыханья и ругательства.       — Да кто там... — он обрывается, узнавая. Радуется: — Вы всё-таки пришли.       Джуён перед ними в соответствующему Хэллоуину образе: белое-белое лицо, чёрная помада на губах и длинный тёмный парик на голове — не иначе солист группы KISS.       Чонсу не сдерживает своего любопытства и всё же задаёт вопрос вслух, показывая на лицо:       — Кто тебя так?       — Хёнджун, кто ещё, — Джуён усмехается, вновь отвлекается на стол. — Не хотите в бирпонг?       — Нет, — Джисок качает головой. — Мы лучше возьмём выпивку на кухне, ещё встретимся — он крепче хватает Чонсу за предплечье, чтобы не потерять, и Джуён провожает их взглядом. Иногда Джисоку, кажется, что тот что-то знает или хотя бы догадывается, но потом напоминает себе, что Джуён — это просто Джуён.       Прохладный воздух чуть морозит кожу, но всё внимание Чонсу сосредоточено на тёплой руке Джисока, обхватывающей запястье. Они прорываются сквозь людскую массу в дом, и тело тут же обдаёт жаром. Можно было бы свернуть в сторону источника музыки на импровизированный танцпол, но промилле алкоголя в крови пока слишком мало. Сворачивают на кухню. Тут тише. Гораздо.       — Мы, действительно, пришли сюда только из-за выпивки? — уточняет Чонсу и опирается руками на кухонный островок, наблюдая, как Джисок возится рядом с ящиками с алкоголем.       — По большей части да, — он продолжает подносить бутылки на отсветы лампы из коридора. Сама кухня погружена в тихий полумрак, они одни: все пока довольствуются пивом и пуншем на столах. — Моя мама очень любит Маргариту, но никогда не давала мне попробовать. Хочу приготовить её сам, раз есть возможность.       Чонсу расплывается в лёгкой улыбке:       — Ничего другого я от тебя и не ожидал.       Джисок тем временем находит нужную бутылку и обнаруживает лайм в миске с фруктами. Это почти домашняя идиллия, американская мечта — то, как он готовит напиток, легко пританцовывая и мыча несложный мотив доносящейся песни из зала. Чонсу подходит к нему ближе, наблюдая за тем, как Джисок нарезает лайм, выдавливает его сок в найденный бокал.       — Тебе помочь?       — Нет, я почти закончил, — качает головой.       Чонсу вздрагивает и оглядывается, когда улавливает звук шагов, прервавший тишину и глупое напевание Джисока. В проёме появляется тёмная, плохо различимая фигура, делает несколько шагов внутрь. Джисок оборачивается и улыбается:       — Гониль! — они коротко похлопывают друг друга по спине. Чонсу робко стоит в стороне, потому что с Гонилем лично не знаком, хотя знает, что организатор вечеринки именно он — старше их всех на несколько лет, студент Беркли.       А Джисок... Джисок по ощущениям дружит со всей округой.       — Что делаете? Хозяйничаете тут? — у Гониля улыбка тёплая, а глаза с добрым прищуром. Они встречаются взглядами. — Ты Чонсу, да? Джисок о тебе много рассказывал, но лично мы ещё не встречались. Я Гониль, — рукопожатие его такое же: умеренно крепкое, тёплое.       — Чонсу, — Чонсу кивает, покручивая в голове чужие слова: «Джисок о тебе много рассказывал...». В груди от этой мысли трепещет, и это единственное, что сейчас может волновать.       — Готовим Маргариту, давно хотел попробовать, — взгляд Джисока скользит между ними.       — Ты хоть рецепт знаешь? — Гониль смеётся на обиженный звук и треплет Джисока по голове. Чонсу внутренне передёргивает с этого, он закусывает губу. Гониль же достаёт из кухонных шкафчиков большую чашу и начинает готовить в ней пунш: наливает алкоголь, сок, спускает кусочки фруктов. Всё это он делает быстро и с явным опытом. Наконец подхватывает чашу с готовым напитком и направляется к выходу, подмигнув им на прощанье: — Может ещё пересечёмся.       Джисок возвращается к нарезке лайма с улыбкой и явно приподнятом настроением. Чонсу, ощущая неуютное смятение в груди, подходит к нему сзади, прижимаясь ко спине. Подбородок устраивает на чужом плече, а руки — на животе. Грудная клетка Джисока немного вибрирует, когда он мычит в ритм какого-то заезженного хита. Чонсу утыкается в его макушку, делает глубокий вдох. Пахнет Гонилем — едва уловимым ароматом его недешёвого одеколона. В животе неприятно сосёт от этого запаха.       Джисок добавляет пару слайсов лайма в бокал и облизывает пальцы, на которых остался кислый сок. Он хохочет, когда чувствует, что Чонсу возится с его волосами, неуловимо повторяет движение Гониля ранее:       — Ты что, ревнуешь? — Чонсу отводит взгляд: в такой глупости признаваться стыдно. Джисок вертится в объятиях, разворачиваясь к нему лицом: — Мы знакомы с детства, Гониль мне как старший брат, можешь выдохнуть.       И Чонсу, действительно, выдыхает.       Когда Джисок заканчивает приготовление коктейля, они оба осторожно распивают его из одного бокала, перекатывая на языке необычный кисло-сладкий вкус. В основе Маргариты текила, поэтому напиток крепкий и даже одного хватает: Чонсу морщится и чувствует, как пьянеет. У Джисока в глазах снова чёртики, они едва целуются, едва касаются друг друга жадными, горячими губами, когда кто-то еле стоящий на ногах вламывается в кухню за добавкой посерьёзнее пива и пунша.       — Пойдём танцевать, — Джисок мнёт губы, чуть размазывая помаду, и хватает Чонсу за запястье, утягивая с обрыва в карьер: в жаркую, дышащую толпу неумелых движений и страсти. Из них танцоры не лучше, и Чонсу подхватывает свежий пунш со стола, выпивая его залпом. При определённом градусе скованность пропадает, сменяясь безграничным весельем. Джисок старается не отставать.       В зале музыка почти оглушает их до потери пульса, дыхания, сознания. Чонсу кажется, будто он не слышит биения собственного сердца, будто жизнь существует только в ритмичных ударах песни, по ощущениям проходящей через всё его тело. Оно — вибрирует, звенит словно тонкое стекло бокала при высоких нотах. Джисок рядом точно такой же: горячий, шумно-дышащий, искрящийся будто бы изнутри и такой красивый, что весь воздух снова теряется где-то под ногами. Чонсу очень хочет его: поцеловать, прижать к себе, стать настолько ближе, насколько это возможно, слиться воедино.       Но сейчас — нельзя.       Повсюду людно, и вовсе необязательно, что хотя бы половина танцующих пьяна до такой степени, что не вспомнит на следующее утро их: жадных до поцелуев и касаний друг к другу, с постоянным гнетущим чувством того, что — мало. Мало-мало-мало…       Поэтому он ограничивается: вместо касаний губами — липкие, затяжные взгляды, которые говорят о большем. Они случайно сталкиваются, задевают друг друга локтями, и Чонсу ловит запястье Джисока, посмеиваясь. Нежно оглаживает большим пальцем выпирающую косточку — это кажется интимнее всего, что между ними было ранее.       Толпа вокруг раззадоривает, а возможно всё дело в алкоголе в крови. Джисок сам с собой играет в игру: насколько много он может позволить себе здесь, в окружении кучи людей, и не быть пойманным. Он хватает Чонсу за ворот футболки, притягивает ближе, заставляя склониться, и Чонсу ведётся. Ожидает, что ему что-то скажут, но только ощущает касание губами щеки. В конце концов, Джисок и вправду шепчет:       — А что, если я поцелую тебя прямо тут? Никто, наверное, и не заметит…       Чонсу прянет:       — Даже не думай, — и утягивает его прочь из зала, из толпы, пока Джисок не вытворит ещё чего похлеще, в следующий раз уже не спрашивая. Чонсу знает: он способен.       Вглубь в кроличью нору — дальше по полутёмным коридорам. Они собирают все стены и тумбы, сталкиваются с ещё одной целующейся в скромном закутке парочкой. Чонсу тяжело дышит, щёки его горят, а Джисок сзади по-дурацки смеётся.       Им надо остыть, успокоится, сбросить дурман. Где-то здесь должна быть Юджин... Ещё не одиннадцать, верно? Время ведь не могло пролететь так быстро...       Все беспокойные мысли из головы Чонсу вылетают, когда Джисок внезапно резвеет в одном из коридоров, тормозит и одним движением пихает, приминает Чонсу к стене.       — Юджин, конечно, постаралась над макияжем, но я не был серьёзен, когда пообещал ей не смазывать помаду на губах, понимаешь? — он понижает тон и шепчет быстро, шепчет горячо — специально, чтобы выбить землю из-под ног Чонсу. И, о, он прекрасно понимает намёк.       Целует.       Джисок не сдерживает довольный стон и расслабляется, перестаёт быть напряжённо-натянутой тетевой стрелы. Они пятнаются касаниями и бурлящей несдержанностью, наконец-то впервые за этот вечер целуясь. Джисок шарит рукой по стене, нащупывает ручку ближайшей двери и дёргает её. Щёлкает включателем, затягивает Чонсу внутрь.       Это явно гостевая ванная. Небольшая и тесная. Без излишеств, но они и не нужны сейчас.       Чонсу вырывается из касаний, нервничает:       — А что, если кто-то захочет в туалет, а тут — мы…       Джисок, как всегда, успокаивает:       — Это самая дальняя уборная от зала, до сюда никто не дойдёт. А даже если всё-таки дойдёт, — он прерывается, облизывает губы, — всё равно не сможет попасть, — щёлкает замком на двери. И Джисок точно знает верные способы, выбить лишние волнения из головы Чонсу, потому что это действительно помогает.       Они с новой силой сцепляются как голодные волчата: кусаются, жмутся, толкают друг друга. Чонсу прижимает Джисока к раковине, заставляет опереться на неё руками. Джисок в отместку — прикусывает его нижнюю губу.       И, чёрт, клыки… Чонсу совсем забыл про эту дурацкую попытку сделать из Джисока правдоподобного вампира.       — Они у тебя до сих пор держатся? — он оттягивает чужую припухшую губу, смотрит, что накладные клыки ещё и вправду на месте. Удивительно: макияж уже почти полностью смылся, оставив на лице Джисока только лёгкую бледность и размытые тени вокруг глаз. Помада пока сохраняла тёмно-алый след на губах, но уже размазалась по контурам из-за поцелуев. Сейчас он больше похож на рок-звезду после концерта, чем на древнего кровопийцу, и ведёт себя соответствующе: подаётся чуть вперед, мягко смыкает губы на пальце Чонсу, небольно кусает до ощутимого натяжения кожи и — поднимает взгляд.       Чонсу, наверное, надо было быть осторожнее, но вот он здесь, в ловушке, из которой уже не выбраться. Не слышит абсолютно ничего, кроме гула в ушах, даже не дышит и только чувствует тепло, влажность чужого рта на подушечке пальца. Кажется, ерунда, но мысль, ощущение проносятся разрядами горячего тока по всему телу и достигают самых кончиков ветвистых нервных окончаний. И Чонсу — глупая, неосторожная малиновка, а Джисок кот, сомкнувший пасть на его хребте, так что уже рыпаться и вырывать бесполезно, остаётся только — принять свою судьбу.       Джисок выпускает палец Чонсу изо рта, наклоняется, снова шепчет на самое ухо:       — Хочешь, укушу?       И Чонсу, едва живой, едва дышащий, кивает.       Джисок улыбается самыми уголками рта, смотрит из-под пушистых ресниц, когда склоняется, касанием губ проходит по щеке Чонсу вниз к челюсти. Затем кончиком носа утыкается куда-то под косточку, делает глубокий вдох, и его дыхание щекотит тянущим ожиданием кожу. Чонсу делает сорванных вдох, прикрывает глаза и цепляется за чужие плечи, спину. Джисок горячий, футболка чуть липнет к его лопаткам из-за пота. И сам он на вкус до сих пор — сладость пунша и кислая солоноватость Маргариты. Джисок касается кончиком носа его подрагивающего кадыка, и каждое действие — затяжная непредсказуемость, от которой ещё тяжелее, волнительнее внизу живота.       Когда он останавливается на яремной вене, то у Чонсу в груди — ворох колышущихся сладких чувств. Джисок подстёгивает их, обдавая кожу сначала своим горячим дыханием, потом влажным жаром языка. Слегка облизывает соль кожи и наконец-то прикусывает. Чонсу от сбывшегося предвкушения не сдерживает тихий полустон, прозвучавший в тишине ванной слишком громко. Он чувствует чужую улыбку на своей коже, когда зубы давят, проминают до лёгкого дискомфорта-наслаждения тонкий слой. От мысли того, что его захлёбывающийся пульс Джисок сейчас ощущает самым близким, самым интимным способом, кружится голова. А в животе распускают свои крылья бабочки.       Джисок прикусывает разными способами, иногда почти доходя до грани боли, но никогда не переступает её, ориентируясь на вздохи и мычания Чонсу. Они неосознанно жмутся друг к другу, притираются: жаждущие, неумелые, дорвавшиеся. Дрожащие, как новорожденные оленята. В конце концов, Джисок отстраняется, когда измученная кожа Чонсу начинает гореть повышенной чувствительностью и раздражением. Они снова целуются, вьются, сплетаются, а когда отстраняются, Чонсу ловит в ладони чужое лицо, а взглядом — улыбку.       Внезапно не сдерживается и начинает смеяться, оставляя Джисока в недоумении:       — Что? Что такое?       — У тебя один клык, — Чонсу смыкает губы в тонкую линию, подавляя смешки, но всё равно продолжает улыбаться. — Он сломался.       Джисок на секунду теряется, а потом кончиком языка осторожно скользит по верхнему ряду зубов, ощупывает и вправду находит сломанный клык. Чуть отстраняется из объятий и достаёт изо рта накладные зубы, рассматривает на свету и фыркает:       — Пластик, — выкидывает в урну у раковины. Улыбается широко, смеётся.       Всё это такой абсурд...       Чонсу подхватывает его громкий, заливистый смех, и они хохочут вдвоём до слёз, до напряжения в животе так, что их, наверное, слышно в самом начале коридора. Чонсу хочет подхватить не только чужой смех, но и Джисока под бёдра. Прижать к противоположной стене и поцеловать как следует.       И это между ними — самая что ни на есть любовь.       Кто-то стучится, дёргает дверную ручку. Они моментально смолкают, переглядываются.       — Может... — негромко начинает Чонсу, но Джисок на него шикает:       — Молчи, — в его глазах читается оправдание: «дверь подёргают и уйдут».       Дверь, действительно, перестают дёргать уже спустя несколько секунд, но Чонсу улавливает что-то гораздо более тревожное: ему вдруг слышатся приглушённо их имена. Из-за пульсирующе-оглушающей музыки, плотно закрытой двери и вздохам между ними толком не разобрать, но вдруг это продолжается уже какое-то время?       Джисок тоже затихает и напрягает слух, они переглядываются. Внезапно на Чонсу находит страшное осознание — они совсем потеряли счёт времени. Сколько уже прошло с тех пор, как они напились, как вышли танцевать в зал, а потом заперлись здесь?       Ведь это всё — секунды, минуты, часы…       Чонсу вздрагивает, торопливо сверяясь с наручными часами... Уже одиннадцать. Он как минимум не сдержал обещание родителям привезти сестру вовремя. Где вообще Юджин и что с ней? Быть может, она сейчас ищет его и никак не может найти? Джисок явно поспешил с выводами, когда сегодня в начале вечера присвоил ему звание хорошего старшего брата, потому что прямо сейчас Чонсу себя проклинает и ненавидит. Он говорит со смесью подступающей паники в голосе:       — Нам пора уходить. Юджин… Я обещал завезти её домой к одиннадцати.       Джисок бросает взгляд на его часы и быстро всё понимает:       — Черт. Кажется, нас и вправду кто-то зовёт, — он медлит ровно мгновение, чтобы одёрнуть футболку, пригладить волосы на голове, и щёлкает замком на двери, распахивая её. Этой самой дверью они сшибают…       Джуёна.       Он выглядит немного помято: на нём уже нет того парика, что был в начале вечеринки, а от чёрной помады на губах остался только скромный контур по краям. Но самое главное — Джуён выглядит сильно чем-то встревоженным. Причина не заставляет себя долго ждать, когда он хватает Чонсу за предплечье:       — Юджин в бассейне… Она упала туда.       Они ещё никогда так быстро не трезвели.       — Что? Как это произошло?! — паника и предчувствие нехорошего восходят до пика в Чонсу за пару секунд, когда он с Джисоком срывается вслед за Джуёном ко внутреннему дворику.       — Я точно не знаю, — Джуён оборачивается, запыхавшись, откидывают лезущие волосы с лица. — Вроде бы её кто-то столкнул туда, не знаю точно.       — Где она сейчас?       — Когда я уходил, Гониль помогал ей выбраться из воды. Меня отправили позвать вас, но вы… — он уловимо меняет интонацию, смотрит со значением, — очень хорошо запрятались.       Джисок фыркает и отмахивается:       — Потом поговорим, — и этого почти не видно в полумраке, но Чонсу знает, что кончики ушей его красные.       Они выбегают на улицу и долго Юджин с Гонилем искать не приходится: толпа, собравшаяся у бассейна, явно намекает на их местоположение. Чонсу влетает в самую гущу и расталкивает любопытных, пробираясь к эпицентру, Джисок с Джуёном едва поспевают за ним.       Сердце его падает и разбивается, когда Чонсу застаёт душераздирающую картину: на плитке рядом с бассейном сидит Юджин, вся мокрая, дрожащая, всхлипывающая. Она плачет и поправляет на плечах чью-то кожанку, в руках у неё промокший бомбер Чонсу. Он крепко обнимает её, гладит по влажной холодной спине и видит в ней не подростка, а маленькую девочку, снова плачущую из-за их глупых ссор. В этом плане Юджин совсем не изменилась, и это невольно заставляет Чонсу улыбнуться.       Она сбито, невнятно и с заиканиями что-то рассказывает про красивого парня, про ревность, про ссору с его девушкой-стервой, иногда прерывается, чтобы громко шмыгнуть ему куда-то в ворот футболки, прежде чем продолжить жаловаться. Чонсу успокаивается, понимая, что ничего страшного почти не случилось, просто один из этапов взросления: у него самого пару лет назад были подобные истории недопонимания и колкой ревности к своему очередному объекту воздыхания, пока на радарах не появился Джисок. Такое случалось, случается и будет случаться, особенно на многолюдных вечеринках с пьяными подростками. В конце концов, все живы и здоровы.       Когда Юджин немного отходит, она признаётся Чонсу:       — Та девушка, которая на меня наезжала… Я ей губу разбила.       Чонсу вздрагивает и решает, что ущерб с обоих сторон, в общем-то, равноценен. Он отстраняется, похлопывая Юджин по плечу:       — Будет хорошо, если та девушка не подаст на тебя в суд, но я думаю, вы квиты, — тихо смеётся, а Юджин обиженно пихает его локтем. — Я пошутил, всё будет хорошо, вставай. Я отвезу тебя домой, — помогает ей подняться, и она, поправляя чужую кожанку на плечах, осторожно говорит осипшим от слёз голосом:       — Отец, наверное, будет сильно ругаться, раз я не вернулась в назначенное время.       Чонсу вздыхает:       — Ты тут не при чём, я скажу ему, что вся вина лежит полностью на мне.       Юджин выжимает с себя остатки воды, когда к нему подходит Джисок. Толпа после их прихода не без усилий, но довольно быстро растворяется, к тому же с наступлением полуночи ощутимо холодает: все пошли в дом.       — С ней всё в порядке? — спрашивает Джисок, бросив взгляд на Юджин.       — Ты сам слышал, обычная подростковая история: поругались из-за какого-то парня, который сейчас даже непонятно где. С этим особых проблем нет, но вот по приезде домой… Сам понимаешь, отец будет не в восторге. Теперь даже не уверен, что меня, действительно, отпустят на ночёвку к тебе, — Чонсу неловко потирает затылок, а Джисок понимающе мычит: строгость Ким-старшего порой переходила рамки, учитывая, что следующий год для них выпускной, но несмотря на большую долю самостоятельности, с правилами родного дома приходилось мириться.       — Как ты думаешь, твои родители не будут против, если вместо этого я переночую у тебя?       — А твоя мама что скажет?       — Ты же знаешь, у меня в семье с этим проще. Я позвоню ей, когда мы приедем к тебе, — Джисок пожимает плечами и в успокаивающем жесте ловит ладонь Чонсу, переплетает их пальцы.       Руки приходится расплести, когда всей компанией они выходят на улицу и подходят к нужной машине. Юджин быстро шмыгает на заднее сиденье, а Гониль с беспокойством спрашивает:       — Вы оба не слишком пьяны, чтобы садиться за руль? Может мне вас довезти?       Чонсу качает головой:       — Нет, после всего случившегося я хорошо протрезвел, проехать несколько улиц до своего дома вполне смогу. И, Гониль, — их взгляды встречаются, — спасибо большое. Я расслабился и не уследил, меня не было рядом, но ты помог Юджин. Теперь я у тебя в долгу.       — Не переживай, мне было не сложно, тем более вы друзья Джисока, — улыбка Гониля всё такая же тёплая и размеренная, на прощание они коротко обнимаются. Чонсу не может не пошутит:       — У Джисока половина города в друзьях.       — Ну что ж, его удача.       Джисок слабо щипает Чонсу за запястье в отместку.       Гониль уходит, остаётся только Джуён со скрещенными на груди руками. Перед ним становится немного неловко: он, конечно, простой, но не совсем дурак, чтобы не сложить два и два, обнаружив их вместе в закрытой ванной.       — Джуён, это... — начинает Чонсу, собравшись с силами, но Джуён только отмахивается, прерывая его:       — Можете ничего не объяснять, и так всё понятно.       — Ты никому не расскажешь? — уточняет Джисок и оглядывается на Юджин, обсыхающую в машине.       — Нет, я ведь понимаю, чем это может обернуться.       Его слова и вправду заставляет выдохнуть. На душе у Чонсу становится легче, он спрашивает:       — Хочешь тогда, мы тебя подкинем до дома?       — Не надо, —качает головой Джуён. — Меня Сынмин обещал подвезти.       — Он наконец-то получил права?       — Да, на прошлой неделе, — усмехается так, как будто в первую очередь это заслуга его, а уже потом Сынмина.       — Поздравляю, — Чонсу искренне улыбается и приобнимает Джуёна. — Удачной дороги.       — Смотри, чтобы он не заснул за рулём, — добавляет Джисок, уже садясь на заднее сиденье к Юджин. Чонсу устраивается на водительском месте.       Джуён топчется ещё немного на газоне, ёжась, а когда Чонсу удаётся завести старый форд, машет на прощанье и окончательно скрывается в доме.       Они выезжают с парковки и добираются до нужного места по значительно обезлюдевшим улицам: семьи с детьми уже готовятся ко сну, а неспящая молодёжь их города почти вся собралась в месте, от которого они только что отъехали.       Джисок поудобнее устраивается на сиденье и привлекает внимание Юджин:       — Ну что, расскажи теперь мне, кто тебя отверг. Врагов надо знать в лицо.       При воспоминании о неприятных события еле успокоившаяся Юджин морщится и снова начинает плакать, а Чонсу с Джисоком только смеются. Она их называет самыми худшими.       Когда они почти подъезжают к дому, Юджин успокоенная словами поддержки Джисока, вдруг спрашивает его:       — Джисок, ты что, целовался? — указывает на лицо. Джисок трогает губы, и даже не смотрясь в зеркало знает: помада смазана, сцелована с его губ до скромного остатка в виде бледной красноты.       Он не может сдержать улыбку, мельком переглянувшись с Чонсу:       — Нет, конечно…       — Врёшь, — Юджин небольно ударяет его в грудь. — Я такой красивый макияж тебе сделала, а ты! Надеюсь, что это была очень красивая девушка, иначе тебе нет оправданья.       — О, ты не поверишь, — тянет Джисок и каким-то образом даже не пялится на Чонсу в упор, — это того точно стоило.       

***

      Они подъезжают к дому почти в полночь, когда многие окна на улице провожают их тёмным взглядом, но в доме Чонсу свет на первом этаже ещё горит. Он морально готовится к упрёкам, когда помогает Юджин выбраться из машины и отмечает, что она отчасти высохла.       Входная дверь приглашающе не заперта на ключ, и это говорит об одном — их ждали. Мама заходит в прихожую, когда они снимают с себя верхнюю одежду, и ахает, завидев Юджин:       — Боже, что с тобой случилось? Ты в порядке?       Конечно, Юджин не говорит всей правды и смягчает историю, как они договорились, иначе в следующий раз на вечеринку она точно не попадёт:       — Всё нормально, мам, я просто упала в бассейн. Там было скользко, но мне помогли. Я даже почти обсохла, видишь?       В дверном проёме появляется отец, и Чонсу напрягается, чувствуя, что неприятный разговор уже завис в воздухе. И действительно:       — Почему ты не пришла домой вовремя?       Чонсу не даёт Юджин вставить слово:       — Это моя вина. Я обещал её привезти к одиннадцати, но совсем забыл про время.       — Сейчас почти двенадцать.       — Я знаю, прости.       — И ты не уследил за сестрой, — на это Чонсу сказать тоже нечего, потому что да, он виноват и ещё долго будет вспоминать этот случай. Отец вздыхает и больше ничего не говорит. Возможно, он устал после работы или не хочет разводить ссор перед Джисоком: семья Чонсу его очень любила. — Я надеюсь, такого больше не повторится, — и отец уходит в спальню. Мелькает мысль, что родители не ложились спать, дожидаясь их. Чонсу становится стыдно.       Атмосфера вновь смягчается. Со своим вопросом встревает Джисок:       — Миссис Ким, можно я переночую сегодня у вас? Просто уже так поздно.       — Конечно, только позвони своей матери, чтобы она не волновалась. Телефон в гостиной. — Джисок исчезает в нужном направлении, едва дослушав последнюю фразу, потому что за столько лет их дружбы уже хорошо знаком с домом. Мама Чонсу выдыхает: — Отец очень злился, что вы опоздали, но я смогла его успокоить. Больше не делайте так, прошу, вы же знаете, что он вас очень любит, поэтому так беспокоится…       — Конечно, мам, — Чонсу заключает её в объятия, не давая дальше развивать поток беспокойных мыслей. — Сейчас всё хорошо, мы дома. Иди спать.       Она успокаивается, говорит, чтобы Юджин приняла тёплую ванную и тоже уходит на верх. Через пару мгновений в прихожую возвращается Джисок:       — Моя мама не против.       — Кто бы сомневался, — с лёгким налётом зависти замечает Юджин. Она стаскивает мокрые кеды у порога и по ступенькам поднимается на второй этаж, чтобы закрыться в ванной на ближайший час, как предполагает Чонсу.       — Ну вроде всё обошлось, даже удивительно, — замечает он и позволяет себе расслабится наконец-то за последний час изведённых нервов. Джисок улыбается, быстро оглядывается и чмокает его в щёку, говорит:       — Пойдём к тебе?       Чонсу кивает. Он гасит свет на всём первом этаже, запирает на ключ дверь и даже наслаждается всей этой вечерней рутиной. Расслабленное сознание поддаётся остаткам играющего в теле алкоголя, и Чонсу ощущает себя мягким и невесомым, счастливым, когда ступеньки чуть поскрипывают под его весом.       Джисок обнаруживается перед раковиной в небольшой ванной, смежной с комнатой: стоит напротив зеркала и пытается отмыть смазанные следы помады. Получается пока не очень, но он не сдаётся. От бледности на лице ему уже удалось избавиться, а вот тёмные круги вокруг глаз остались. Чонсу смеётся, когда Джисок с чертыханьем бросает всё это дело и выключает смеситель. Не удержавшись, Чонсу приобнимает его со спины, руки сцепляет на чужом животе успокаивает:       — У Юджин есть какое-то средство, которым она смывает макияж. Попросишь у неё утром, думаю, она поделится с тобой.       — Уговорил, — Джисок расслабляется и повисает на его руках тряпичной куклой, смеётся, когда Чонсу от неожиданности выдыхает, цыкает на него:       — Тихо, у меня родители в соседней комнате спят.       Джисок выпутывается из объятий и показательно закрывает себе рот рукой, но по его весело прищуренным глазам Чонсу знает, что он улыбается.       Джисок уходит переодеваться во что-то более подходящее для сна, пока уже Чонсу борется с гримом на лице, который за вечеринку хоть и побледнел, но остался видимым. С этой задачей удаётся успешно справиться, когда Джисок вновь наведывается в ванну уже в футболке и пижамных штанах. Он прислоняется к дверному косяку и наблюдает, как Чонсу вытирает мокрое лицо полотенцем. Потом вдруг усмехается, говорит:       — У тебя тут осталось.       — Где? — Чонсу всматривается в своё отражение, но ничего не находит. Тогда Джисок делает несколько шагов и касается осторожно его шеи рядом с яремной веной. Чонсу склоняет голову и подставляет кожу под свет, выдыхает. Действительно, кое-что осталось — следы помады с губ Джисока на его шее… В лёгкой панике Чонсу пытается смыть их, но ничего толком не выходит.       — Не расстраивайся так: утром попросишь у Юджин то средство и всё смоешь, — Джисок поглаживает его по плечу.       — А если Юджин увидела этот след, пока мы ехали в машине, и всё поняла?       — Ну что ж, — пожимает плечами, — завтра это и узнаем.       Иногда Чонсу хотелось иметь такое же непробиваемое спокойствие как у Джисока в подобные моменты.       Они достают матрас, расстилают его на полу, кидают туда подушку и одеяло — импровизированное место для сна Джисока на время ночёвок. Больше, конечно, прикрытие, потому что Джисок всё равно оказывается на кровати Чонсу, обнимая его со спины — Чонсу так спокойнее. А Джисоку? Джисоку удобнее в этой позе осыпать чужую шею вереницей поцелуев, получить их обратно взамен, а потом отрубится, чувствуя, как сердце трепещет от отяжеляющего конечности счастья.       И этот длинный-длинный день наконец-то заканчивается.