Аккорд

Простор хоть и не самой большой из комнат, до потолков которой было тяжело достать даже имея стремянку, а окна превышали обычный человеческий рост, до краев был заполнен надрывистой сонатой. Ее источником служил массивный угольный рояль, далеко не первый час покоряющийся воли напряженных, постепенно начинающих изнемогать рук. Он стоял чуть ли не впритык к центральному настежь открытому окну, через которое луна заливала всё тусклой пеленой света. Вся обстановка в помещении была хоть и проста в своей незамысловатости, но все равно отдавала роскошью. И извергающаяся из под крышки музыка бал хоть и точна под стать всему интерьеру, однако выпячивала наружу мечущуюся душу её исполнителя, который в данный момент был явно на пределе. Будучи хорошо одет, сейчас он всё же тяжело вписывался в картину скучающей аристократичности комнаты. Композитор стал все чаще промахиваться по клавишам, ноты становились смазанными, резкими, на кончиках пальцев пиано неожиданно превращалось в форте, пытаясь заглушить голоса, отбивающие свою жестокую сонату, отражающуюся гулким эхом десятками звуков от черепной коробки. Попытки убежать, отвлечься от всего того нависающего и душащего гула голосов казались столько бессмысленными, сколько и отчаянными, грубыми. Бесполезно. Абсолютно бесполезно. Все тело заливалось трелями холодного пота и звенящим гулом крови в ушах. Руки начало трясти, а каждое нажатие на педаль инструмента происходило скорее случайно, нежели по желанию композитора. Всё существо этого маленького человека, казалось, за раз подчинилось внутреннему метроному, давящему колющей петлей на шее. Нервный тик гулял по всему тику, не давая забыть или отвлечься. Когда же количество ошибок превысило всякое терпение, и мелодия стала все сложнее различима, мужчина в истерической панике стал грубо колотить по клавиатуре первые попавшиеся аккорды. Получалось грязно. Получалось омерзительно. Однако после этого на секунду ощущалось успокоение. Оно огласило небольшое затишье перед бурей. Кончики пальцев болели, горели и немели одновременно, ровно как и уставшие, обессиленные кисти и плечи, не желающие более являться частью этого тела. В голове все клубился один единственный вопрос, который был слышен даже громче голосов: "Почему все так?" Глядя на свои руки, дрожь в них не только усилилась, но и перенеслась уже на все тело. Действительно, почему все именно так? Почему он вынужден был ощущать это каждый раз? Почему руки порой так предательски перестают слушать его? Неужели это и есть его жизненный спутник, с которым ему уготовлено встретить свою смерть? Гнев танцевал под сопровождение форте в его собственной голове. Мысли об этом на какое-то время оказались сильнее голосов. Лицо подчеркнуло все свои складки, изобразив на себе гримасу холодной злости. "Не тебе решать, что будет завтра. Завораживает, не правда ли? Идиот." Смех прошелся эхом по всему телу, убегая через пальцы. Наступила ещё одна волна. Голоса стали насмехаться, глумясь над слабостью, глумясь над каждой ошибкой настоящего, прошлого и будущего. Глумясь над беспомощностью, которую постоянно пытались опровергнуть. Они выцарапывали строчки в мозгу, грызли череп. В глазах то и дело темнело от ужаса и пропадающего дыхания. Пытаясь словить каждый свой вздох и не дать вырваться сердцу, Фредерик крепко сжимал складки своих одежд в районе его кровяного мотора, второй рукой закрывая рот, будто бы это хоть как-то могло ему помочь. Не помогло. Мгновение новой волны унижения, расплывающихся алых глаз, перед потускневшим, рябящим взглядом породили страх самого себя. Собственные руки перестали казаться своими. Теперь уже не он пытался спасти сердце и легкие, теперь их хотели у него отнять. Перчатки ощущались чем-то чужеродным, чем-то, чем управляет явно не он. Не видящими глазами, на ощупь он снял их быстро, стремительно, сбросив их куда-то на пол, оголяя мозолистые руки. Голоса начали отступать. Тени тоже. Они стали теряться пеленой белого шума на картинке темной комнаты. Только теперь его злость начала душить уже его самого. Подавленная агрессия за спиной хороших манер начала выходить наружу. Однако сил пребывать в таком состоянии у композитора осталось не много. Мужчина уронил свою голову на клавиши, издав противный звук неподобранных нот. Попытки отдышаться постепенно начали становиться успешными. Наконец расслабленные руки небрежно скатились с клавиатуры на колени. Большой палец на правой руке слегка подрагивал. Успокаивая его, мужчина зажал того в кулаке другой руки. Успокоение растекалось по телу, облагая лёгкую боль в мышцах ощущением блуждающей и переливающейся по всему телу крови. Сердце же постепенно начало замедлять свой ритм. Глубокое мерное дыхание начало раздаваться по всей комнате, чью молчаливую тишину был способен нарушить разве что один человек. Он сидел здесь с самого начала. Сидел и мерно скрёб перьевой ручкой по бумаге. Ранее этот звук был не различим из-за приступа пианиста, однако теперь он заполнял всю комнату целиком на ровне с дыханием шумного предателя. Мужчина же - частый свидетель срывов, однако больших эмоций они у него уже не вызывали. Сидя в массивном кресле, рядом с которым стоял небольшой темный деревяный стол с раскиданными по нему листами, соседствующими с бутылкой и снифтером, полными коньяка, молодой новеллист продолжал писать не поднимая глаз, даже когда светловолосый музыкант был на грани своего сознания. Его шум со временем становился для него как грузный отголосок былых времен. Вызывающий тошноту, но от которого уже не откажешься, потому что отказавшись от него, он бы отказался и от себя самого. Через пару строчек ровного, остро выведенного текста мужчина за роялем вновь издал звук. Резкое помутнение и по верхней части рояля прошел удар. Удар, который с громом разлетелся не только по комнате, но и за ее пределами. От силы удара и раздавшихся вибраций звякнули струны, задетые сбитыми с толку молоточками. Через секунду раздался еще больший грохот. Крышка рояля захлопнулась с такой силой, что испугался даже сам виновник. Такой оцепеневший, такой нервный, такой молчаливый. За все время терзания инструмента он мог лишь время от времени вырывать из себя мычание, либо грузный стон. Но в остальном, молчание его было беспрекословным и, казалось, не требовавшим объяснения. Захлопнувшаяся крышка однако же потревожила не только Фредерика. С глубоким, раздражённым вздохом писатель, чье спокойствие было крепко, как и алкоголь, который он пил, встал со своего места и, взяв с собой небольшую бутылку, выверенным шагом начал подходить к мрачной композиции. Всего четыре шага, не так уж и много. Однако тянулись они как целая вечность. Приближение мужчины однако не осталось незамеченным, ровно как и упавшая трость, которая еще совсем недавно опиралась на рояль, но которую так же сразил удар хлопнувшего инструмента. Постепенно проясняющийся взгляд начал приобретать отчетливый учтивый холод, с каким сталкиваться хотелось немногим. По мере приближения Орфея, композитор не отводил от него взгляд ни на секунду. Однако не ожидая от его приближения ничего хорошего, потянулся за тростью, лежавшую у его ног. Вот только поднять он ее не успел. Темные оксфорды придавили ее к земле, вырвав из напряженных рук. Резкая боль в руке и затылке у основания светлого хвоста напомнила, где он и что он. Грубо схватив и намотав на кулак волосы, Орфею не хотелось церемониться с остолпом, который с собственным разумом управиться не в состоянии. Бутылка больно ударилась о передние зубы, заставив лицо композитора перекосится так, будто его пнули под дых. Алкоголь обжог глотку, ударив спиртом в нос. Промахиваясь мимо рта, он тут же оказывался на одежде, на скамье, даже на инструменте, наполняя мужчину еще большим гневом. Уже комнатной температуры зловонная спиртовая жидкость была повсюду, смешиваясь с болью. Однако стоило ему опомниться и полностью осознать своё положение, как он в ту же секунду всеми силами резко, одним грубым движением постарался схватить руку писателя. Получилось только со второго раза. Получилось, но в физической силе и в позиции композитор уступал. Новеллисту же было ровно так же противно, грязно, удручающе. Увидев, что большая часть содержимого бутылки уже была разлита, он ослабил хватку, давая сосуду с глухим раздражающим ударом улететь на пол под натиском чужой руки, марая паркет и рядом лежавший красный ковер. — Заканчивай концерт. Надоел. — лицо писателя искривилось так, как не было способно искривляться в их обычных колких беседах. Вся ситуация действовала ему на нервы, выводя яркие морщины на бровях и вокруг рта. Фредерика же, державшегося за челюсть, которую всё ещё преследовала встреча со стеклом, ситуация раздражала не меньше. Вот только его взгляд был также холоден, как и обычно в подобных ситуациях. Мужчина вновь опустил взгляд на пол, на свою трость. Смог бы дотянуться — застрелил бы этого горделивого засранца ко всем чертям собачьим и даже не пожалел. Во время своих приступов он был всегда молчалив. Никогда не делился, о чём говорят голоса в его голове. Но сейчас и без этого можно было понять, о чем говорил его собственный голос. — Выметитесь отсюда. Немедленно. Охрипший, низкий голос давал вполне чёткую, понятную команду. Однако оба были слишком горды. Слишком упёртый. Слишком злы. Однако сил уже не было на выражение всего этого. Как не было и ответа на его слова. — Выметайтесь. С растрепанными, всклоченными волосами и весь в алкоголе он был чуть ли не смешон. Однако от того и столь угрожающим. Приказ вновь не был услышан. Вместо того, чтоб уйти, Орфей лишь убрал ногу с трости, после чего вновь приставил этот убийственный предмет к корпусу инструмента, рядом с Фредериком, также подняв и его перчатки. Дальше, казалось, до него дошло озарение и он решился уйти. Однако мужчина лишь подошел к продолговатой тумбе подле выхода, на которой стоял массивного вида граммофон, и поставил пластину. Кривая улыбка поползла вверх, когда в крови ощущалось чуть ли ни веселье от понимания ничтожности положения композитора и его не желания этого осозновать. Светящийся гордыней, но по-прежнему хмурый, писатель вновь вернулся к Фредерику, протянув тому руку. Музыкант аж опешил от подобной просьбы в подобное время. — Ваше предложение смело, однако сможет ли тот, кто выводит буквы, прислушаться к звукам? Ответом стал смешок и смена растянувшаяся по лицу улыбки скорее на безобидно ехидную, хоть и учтивую. Однако руку он все же убрал. — Мог бы и проверь, раз уж так интересно. Звук пластинки не оказывал того эффекта, на который рассчитывал Орфей, однако она работала немного в ином ключе. Пока композитор слышал музыку, это отдаляло его следующий срыв. Алкоголь отрезвлял. И хоть раздражение все еще кипело, голоса становились все ниже и тише. Невероятно. Голос сменил свою тональность, постепенно превращаясь в просьбу, а не в приказ. Однако встав со своего места, потянувшись к своей трости, и это мимолетное спокойное мгновение стало напряженным. Раскрутив ручку, музыкант вытащил пистолет, уперев его ствол в грудь новеллиста, приближаясь к нему вплотную. А тот, казалось был и не против. Голос композитора спустился на октаву: — Не хочу. Ваши идеи ни чем хорошим не заканчиваются. —А твои? Потянувшись к светлому виску, чтобы убрать перемешанную и слипшуюся от алкоголя прядь, Орфей не встретил сопротивления. Пушистые, хоть и жидкие волосы уже и без его рук были беспощадно запачкана алкоголем и весели как зловонные сопли, при этом еще какое-то время они будут нести на себе этот запах. С одеждой то же самое, только чуть печальнее, чуть дольше. Если коньяк вообще хоть как-то удастся вывести с неё. Однако писатель принял их такими. Расстояния между ними уже и без того практически не было, но он всё же сделал свой метафоричный шаг навстречу — занес руки за светлый затылок, высвобождая волосы из резинки. Ответ был незамедлительным: — Прекратите. Просьба звучала твердо, однако сам по себе пианист не шелохнулся. Уставившись взглядом в чужой живот. Время начало растягиваться. — Не прекращу. Пытающиеся управится с космами негибкие, небрежные руки, чужое дыхание, улыбка, тепло, не вызывали в груди практически никакого отклика. Лишь только со временем шуршание волос начало превращаться в шепот, а пальцы, собирающие их в новый хвост, казались новой пыткой. У корней ощущения были еще более острые. Гул от них раздавался эхом по всей голове. Не выдержав этого, Фредерик с силой ткнул стволом в грудь мужчины. Боль холодным огнем быстро разделась по всей грудной клетке новеллиста. В этот раз намек был понят. Пианист согнулся, вновь припав на скамью, поставив свои локти на колени и обхватив свою голову руками. Пистолет упал ему в ноги. Лишь бесполезный метал. Дыхание вновь начало изливаться из него клубами пара. Сердце начало заходится, в глазах мутнеть. Стоящий над этим расстроенным инструментом человек, даже если бы хотел смотреть на это без жалости, то не смог бы. В этой большой, щедро украшенной комнате с высокими потолками, Фредерик казался бешеной крысой. Грязной, безумной. И мужчина не знал, как ему изменить это. Да и хотелось ли ему это? Наверное, нет. Развернувшись, Орфей прошелся до выхода, мерно измеряя комнату, тень улыбки уже не трогала его лица. Однако на двери расчет закончился, и он остановился. Оглядев в последний раз свой стол, на котором остались его черновики рукописи и стакан, на дне которого еще сверкал алкоголь. Ничего из этого забирать он не стал. Писать не хотелось. Пить — тоже. Дверь закрылась с глухим щелчком. Фредерик остался один. Однако для него самого казалось, что в комнате все еще кипит жизнь. Голова кружилась и переливалась темными красками. Хотелось рыдать, но слезы не шли, вместо них просто кололо и пекло глаза, к горлу подходила тошнота. Но хватило одного скребущего, разгоняющего воздух звука позади, чтобы вернуть молодого музыканта в реальность. Резко обернувшись, ворон черным пятном в лучах луны встретил его взгляд на подоконнике отрытого окна. Не известно, чего он хотел и что здесь забыл, но он все равно сейчас был здесь. Это раздражало. Это внушало страх и непонимание. Хотелось прогнать. Ворона же совершенно никак не потревожило то, как мужчина рядом с ним поднялся со своего места и начал двигаться. Птица лишь сделала небольшой прыжок ближе, на крой подоконника, крутя своей головой в непонятном интересе. Однако человеком этот интерес поддержан не был. Здесь для птицы интересного было мало. Если еще и животные будут свидетелями его состояниями, то что вообще дальше? Куда можно пасть ниже? От чего-то эта мысль казалось логичной. Встав на середину комнаты, в которую улетела та самая злосчастная бутылка коньяка. На всю комнату до сих пор играл граммофон, заевший одной мелодией. Зубы вновь заболели, заиграла обида. Не торопясь, ощущая каждый изгиб, каждую мышцу своего уставшего и нывшего болью теля, композитор поднял бутылку. Вскоре слух порезало карканье то ли смеющейся, то ли о чем-то просящего ворона. — Да чтоб ты знал. Секунда и окно разбилось на множество осколков, спугнув надоедливую птицу. Бутылка прилетела в раму, однако ей так и не получилось выпасть из окна. Она осталось. Как и ворон. Он только отлетел всего на пару метров, избегая осколков, но после вернулся на подоконник. Надрывистая мелодия с тумбы как будто бы и та начала смеяться над очередной промашкой. Звук битого стекла был слышен и в коридоре. И именно этот звук заставил идущего по нему новеллиста остановиться, вырывая из его груди томный вздох. Еще через пару мгновений послышалась и пара выстрелов. Кому они предназначались однако было не ясно: вороне или несчастному проигрывателю. Однако ни того, ни другого больше слышно не было. — Фредерик, ты безнадежен.