sorry for the cannibalism, i succumbed to cuteness aggression

Осмотр Хёны показывает, что Тиллу примерно три-четыре года. Он питается не слишком хорошо, но в целом здоров. Никаких болезней или других проблем. Она осматривает пухлые щеки и икры Тилла, перебирает мягкие прядки детских волос между пальцами и просит его сказать ааа, чтобы проверить развитие зубов. Тилл весь осмотр остается послушным и спокойным — резкий контраст с тем, каким Иван помнит его в их первые дни в саду. Тилл легко развлекается, держа на коленях крохотный ксилофон. Весь осмотр занимает максимум десять минут, после чего Хёна кивает. — Точно, — говорит она. — Три года. Ближе к четырем, думаю. Три года и десять месяцев? Что-то вроде того. — Он такой милый, — выдыхает Мизи. С тех пор как Тилл контактировал с одним из экспериментальных составов Дьюи, она не отходит от него ни на шаг. Иван почти ничего не знает о случившемся: Тилл копался в лаборатории, сказал что-то вроде Эй, а что это? — и бац, малыш. Чтобы заставить его перестать рыдать, потребовались общие усилия. Хотя в конце концов Иван не может назвать это «общими усилиями», потому что Мизи ворвалась на место происшествия — и всё, вопрос решен. Тридцать секунд в ее объятиях, и рыдания сменились всхлипами, а всхлипы — тревожным сном. — Даже в состоянии малыша Тилл любит Мизи, — сказала Суа после этой катастрофы. — Кто бы мог подумать. — Он такой милый! — взвизгнула Мизи и крепко обняла его. Иван не чувствовал ревности, но испытывал сильное желание стереть её с лица земли хотя бы на неделю. Суа бросила на него взгляд; Иван отмахнулся; она пнула его в голень, а затем направилась к Мизи, предложив помочь с малышом, будто у неё есть хоть капля материнского инстинкта. Всё это к тому, что у Ивана сегодня не лучший день в плане ментального состояния. Три года, десять месяцев. В голове всплывает яркий образ: Тилл сидит на слишком большом для него стуле, с сияющими глазами смотрит на праздничный торт, хлопает пухлыми пальцами. Его детский голосок. У Ивана болят руки. Пальцы постоянно подрагивают. Он прилагает усилия, чтобы держать руки скрещенными и не схватить Тилла с коленей Мизи, чтобы унести его подальше. Логистический кошмар. — Прекрати, — шипит Суа. Её вместе с Иваном отправили в угол в качестве наказания. Тилл, по какой-то причине, держится настороже рядом с ними обоими. Мизи не просила их уйти прямо, но её всё более панические выражения лица сказали достаточно. Так что теперь они тут. Иван, возможно, пребывает в глубинах эмоционального отчаяния. — Прекратить что? — Прекратить сверлить малыша взглядом. — Это не просто малыш. Это Тилл. И я не сверлю. — Сверлишь. — Нет. — Да. — Я— — Я не собираюсь это обсуждать, — перебивает Суа. — Я просто говорю это для твоего же блага: постарайся хотя бы выглядеть нормально, когда дело касается Тилла как ребёнка. Даже если он… Она хмурится, замолкая. Иван тут же пользуется шансом. — Милый. Очаровательный. Вызывает во мне каннибалистские инстинкты, которые, как я думал, давно перерос. Суа в ответ громко и протяжно вздыхает. — Ты не согласна? — спрашивает Иван, сбитый с толку. — Не думаю, что кто-то согласен. Очевидная ложь. Она снова пинает его в голень, прежде чем он успевает возразить. — Сделай что-нибудь со своими руками. И со слюной. Иван касается губ, затем цокает языком. — Я не пускал слюни. — Это ты так думаешь. Ты — катастрофа. Ты выглядишь как ходячее предупреждение о похитителях детей. — У меня сугубо платонический интерес к Тиллу как к ребёнку. — Надеюсь, ты осознаешь, что у Тилла нет матки, а значит, он не может родить ребенка, который был бы его точной копией, — говорит Суа, и всё, что Иван собирался сказать, рассыпается в прах у него на языке. Она смеется над ним с возмутительной наглостью. Пережитые почти-смертельные опыты сделали её жестокой и черствой. Когда Иван очнулся после своего почти-смертельного опыта, она не сказала ни слова сочувствия, не предложила даже благословенной тишины. Вместо этого она просто дала ему пощечину и ткнула пальцами прямо в его пулевое ранение, прежде чем уйти. Это было даже забавно, но никто другой так не считал, особенно медик, который орал на неё из-за нехватки медицинских ресурсов. Как бы то ни было. — Прекрати пытаться высчитать генетические вероятности в своей голове. — Я ничем таким не занимался. — Ага, конечно, — фыркает Суа. До них доносится визгливый смех Тилла. У Ивана пересыхает во рту; болят суставы. Он вдруг осознаёт, что его трясёт. — Лежать, пёс, — говорит Суа. — Насколько сложно добыть еду для малышей в дикой местности? — Очень. Убирайся из комнаты, пока я не натравила на тебя охрану. От кого угодно другого это была бы пустая угроза, но у Суа есть свисток. Мизи стала чересчур опекающей после того почти-смертельного опыта. Вздох Ивана рождается где-то в глубинах его диафрагмы. — Ты хотя бы сделаешь фотографии, пока меня не будет? — Нет, — отвечает она. — Уходи. Иван уходит. В конце концов, в комнате есть камеры; он позже проверит записи с охраны.

***

На второй день новообретённого младенчества Тилла телесные реакции Ивана переходят от подёргивания пальцев к испарине на затылке. В лагере повстанцев — из-за того, что он набит оружием и поэтому «небезопасен для детей», что бы это ни значило — ограничены места, где Тилл может свободно разгуливать. Это приводит к тому, что Иван заходит в столовую на обед, видит, как у Тилла щёки набиты детской кашей, и тут же разворачивается на 180 градусов, направляясь к стрелковому полигону. Там находится Хёна; её меткость всё ещё восстанавливается после пулевого ранения, полученного несколько недель назад. — Что с тобой? — спрашивает она, протягивая ему пистолет. Обойма полная. Приятный жест. У Ивана ноет челюсть. — Тилл ест картошку. — …И? — Я бы хотел, чтобы меня оставили в покое, — говорит Иван. Смех Хёны звенит у него в ушах, пока он опустошает обойму в манекен. Его руки остаются твёрдыми, даже несмотря на то, что его нейроны без конца перебрасывают друг другу образ Тилла, насаживающего на вилку комковатый кусочек картошки. Когда Иван заканчивает, он замечает новую стажёрку, которую раньше не видел. Она аплодирует ему. Аплодировал бы ему так же Тилл? Звук хлопков Тилла во взрослом состоянии довольно резкий и костлявый, почти бьющий по ушам. А вот маленький Тилл не хлопал бы так же. Возможно, он даже не смог бы свести ладошки вместе, учитывая его неуклюжую детскую координацию. Иван откладывает пистолет. — Вау, — говорит стажёрка. — Это просто сумасшедшая точность— — Можешь сделать мне одолжение? — перебивает он. — Ох. Эм. Конечно? — Принеси мне ещё одну обойму. А потом уйди, если не трудно. Она смотрит на него во все глаза. У маленького Тилла тоже такие огромные глаза. Они, наряду с его гладким детским лбом, самые выразительные черты его лица спереди. Если говорить о профиле, то там побеждают щёки: если посмотреть на Тилла под углом, они выгибаются в невозможную, пельменеподобную форму. — Сейчас, — говорит Иван. Она торопливо уносится за новой обоймой. — Ты вообще можешь позволить себе тратить— Жаль, что больше никому не нужно, чтобы он позировал. Когда он работал моделью и, в целом, был показным зверьком для Унши, его любимым занятием было бегать на нелепо дорогом тренажере, который Унша подарил ему на двенадцатый день рождения. Это поддерживало его в форме. Здесь такого нет. Иван мог бы побегать по коридорам, наверное. Или на улице. Улица — тоже вариант. — Спасибо, — говорит Иван, пытаясь улыбнуться. Он уже не помнит, как это делал раньше: прищуренные глаза, все зубы наружу? Девушка отступает назад, её лицо бледнеет. Ладно, значит, не так. Ну и ладно. Он возвращает ей пистолет, выходит из лагеря и быстрым шагом направляется наружу. Мизи присоединяется к нему не слишком поздно, одетая для пробежки: майка, удобные штаны, хорошие кроссовки. Она кивает ему, он кивает в ответ, и вместе они выстраивают ровный беговой ритм. Её выносливость всегда была на высоте, но несколько месяцев, потраченных исключительно на физическую подготовку в лагере повстанцев, дали ей преимущество, которого раньше не было. Бег постепенно замедляется после неопределённого количества времени. Планета, на которой они находятся, не имеет солнца, так что всё освещение здесь искусственное и постоянное. Это свело бы с ума большинство людей, если бы они не выросли в Саду Анакта при точно таких же условиях. Говоря о Саду Анакта. — Где Тилл? — спрашивает Иван. — О, он пришёл со мной. Иван спотыкается о камень. — У Исаака не было дел — а ты же знаешь, что он должен соблюдать постельный режим — так что я сказала ему, что он должен присмотреть за Тиллом, пока я пойду на пробежку. — Мизи продолжает беззаботно. — Ты привела его, — повторяет Иван, чувствуя слабость. Ему нужна вода. — Тилл был в порядке с Исааком? — У Исаака, наверное, успокаивающая аура. Иван этого не замечает — Исаак больше похож на растение, чем на человека, — но, наверное, с другой точки зрения он действительно может так восприниматься. Тилл, похоже, верит в это. Когда Иван оборачивается, он видит, как Тилл прислонился к Исааку, словно тот — тёплая мебель. Почти прижимается. Исаак спит в своём кресле, потому что он за всю свою жизнь так и не научился быть благодарным. Тилл тоже, осознаёт Иван, смотря на него. Их взгляды встречаются. Тилл щурится. На его лице появляется странное выражение. У Ивана начинает потеть кожа головы. — Мне кажется, он тебя любит, — шепчет Мизи. Давным-давно Иван запомнил каждое выражение лица Тилла просто для развлечения. Дёрганье брови означало раздражение. Подъём уголка губ на тридцать градусов — влюблённость. Прищуренные глаза не предвещали ничего хорошего. Сейчас Тилл пытается его разгадать — и, к сожалению, это не значит, что он испытывает симпатию. — Ты оптимистка — говорит Иван вместо того, чтобы объяснить ей всё это. Она потеряется уже на втором предложении. — Просто дай ему время! Он просто немного стесняется, вот и всё. Я уверена, что скоро он захочет с тобой поиграть. Спасибо не кажется подходящим ответом, учитывая, что всё, что она сделала, — это завуалировано снисходительно соврала. Иван отворачивается от детского взгляда Тилла. Возможно, он заболел. — Думаю, я побегаю ещё, — говорит Иван. — Окей. Я вернусь, если только ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой…? В ответ Иван срывается с места. Позже той же ночью, в столовой, он пытается спросить Суа, есть ли у неё теории, почему Тилл так пристально на него смотрит. Она бросает быстрый взгляд. Очевидно, два взгляда для Тилла — это слишком, потому что он тут же отводит глаза и делает жалкую попытку изобразить заинтересованность своим тушёным брокколи. Суа издаёт понимающий звук. — Ясно. — Что ясно? — Он считает тебя уродом, — спокойно говорит Суa. Пальцы Ивана сжимаются на ложке. — Ты боль для его глаз. Он пытается понять, как кто-то может быть настолько невыносим для зрения. — Вау, — единственное, что Иван может выдавить после долгой паузы. — Мгм. Ешь свои овощи. Иван, онемев, ест свои овощи.

***

На третий день Мизи, несмотря на все его усилия держаться на почтительном расстоянии, окончательно теряет терпение. Её метод решения проблем заключается не столько в их решении, сколько в том, чтобы швырнуть в них камень и надеяться на лучшее; в данном случае камень — это рука Тилла, которую она засовывает в руку Ивана. Они оба застывают — Тилл от ужаса, а Иван потому, что есть совершенно реальная вероятность того, что он схватит Тилла и начнёт грызть его щёки. Лежать, пёс, — раздаётся в его голове голос Суа. С величайшим самообладанием — возможно, даже большим, чем в тот раз, когда он нашёл Тилла на пороге своей комнаты в слезах после особенно жуткого кошмара, и тот ощупывал Ивана, чтобы убедиться, что пулевые ранения полностью зажили — Иван умудряется остаться на месте и спросить: — Мизи, что это? — Сплочение, — торжественно объявляет Мизи. Рука Тилла сжимает руку Ивана. В тот же момент одна из его главных артерий разрывается. Вероятно, эти события не связаны. — Понимаю, — говорит Иван. — И куда ты идёшь? — В ванную, — отвечает Мизи. Её глаза скользят влево. — По… по девчачьим делам. — Ясно, — говорит голос Ивана. — Окей. Приятного путешествия. Они наблюдают, как она уносится прочь, оставляя их на травянистом поле. Тилл держит Ивана за руку одной рукой, а в другой сжимает наполовину сделанный венок из цветов. Он пристально смотрит в землю. Иван справится; он шесть лет подряд был удостоен титула Лучшего Старшего Брата в Саду Анакт. У него всё ещё есть трофеи. Теперь они пепельные испарения в остатках инcинератора Унши. — Привет, — говорит Иван. Тилл вздрагивает. Святой Анакт. Иван опускается на колени. Он пытается поймать взгляд Тилла, но тот отворачивается, на что у Ивана абсолютно нет никаких мыслей. — Вижу, ты сделал венок из цветов, — говорит он. Общие наблюдения: безобидные. Хорошее начало разговора. Тилл в мгновение ока начнёт дремать у него на плече. — Ты ещё не закончил, да? Может, поищем ещё цветов вместе? Тилл молча качает головой. Он копается в кармане и достаёт дюжину полевых цветов с целыми лепестками. — Хорошо, — говорит Иван. —Хочешь показать мне, как его плести? Боюсь, я не слишком хорош с руками. Частичная правда; Иван потерял ловкость в детстве, когда его руки слишком много раз топтали за попытки кражи, но Унша их восстановил вскоре после того, как усыновил его. Хотя Тилл об этом не знает. — Хорошо, — тихо отвечает Тилл. Грудная клетка Ивана расширяется и начинает территориальную борьбу с лёгкими. Даже в детстве Тилл был удивительно ловким. Он скручивает стебли, продевает их сквозь цепочку цветов и за считаные секунды подбирает новый цветок, чтобы повторить процесс. Иван хлопает в ладоши. Щёки Тилла розовеют. У него есть маленькая ямочка. Ивану срочно нужна другая мысль. — Я могу чем-то помочь? Он тянется к небольшой кучке цветов — фатальная ошибка. Тилл замирает и с силой отталкивает Ивана. — Нет, — говорит Тилл громче, чем Иван когда-либо слышал его в этой форме. Иван моргает, ощущая отголоски крошечных кулачков Тилла, толкающих его, словно сейсмический удар. Тилл запинается: — Я… я имею в виду. Ты не можешь трогать цветы. П–потому что они… Они грязные. — …Но ты их трогаешь. — Мне можно. — А мне нет? Тилл яростно качает головой. — Нельзя. Очевидно, что объяснять он ничего не собирается, так что пора сменить тактику. — А если мы потом вымоем руки? Тогда это не будет проблемой, верно? — Ты меня не проведёшь, — шепчет Тилл. Это последнее, что он говорит, прежде чем замечает что-то за спиной Ивана, подхватывает цветы и убегает. К Мизи. Мизи переводит взгляд между ними. — Что случилось? — спрашивает она. — Ничего, — отвечает Иван. —Надеюсь, ты насладилась своим девчачьим временем. Я иду спать. — Но сейчас только три часа дня? — Спокойной ночи, — говорит Иван и уходит.

***

Не то чтобы Иван ожидал, что Тилл будет к нему хорошо относиться. Тилл чувствителен, резок, легко раздражается и в лучшие дни совершенно непостижим. Став ребёнком, он лишь усилил бы эти черты, а значит, и свою неприязнь к Ивану. Это логично. К тому же у Ивана нет особой причины беспокоиться из-за того, что Тилл его не любит. Тилл всё равно милый. Если бы Тилл устроил истерику, накричал на него и пробил ему барабанные перепонки, Иван бы с нежностью хранил свою частичную глухоту как чудесный подарок на всю жизнь. Быть нелюбимым Тиллом — не конец света. Вот что Иван твердит себе, уставившись в потолок своей комнаты. Осталось совсем немного времени, прежде чем Тилл снова станет взрослым. Больше не будет этих сияющих глаз, большого лба, шелковистых детских волос, ушей, которые выглядят слишком большими для его головы. Он снова станет взрослым Тиллом, который огрызается на Ивана, беспокоится о нём, делая вид, что нет, и пробирается к нему в постель, думая, что Иван спит. Плюсы и минусы. Потеря детской версии Тилла — не такая уж большая потеря, правда. Просто жаль. Ивану бы хотелось хоть раз его обнять. А если быть жадным — то ещё и рассмешить. Но нет смысла предаваться сожалениям; что сделано, то сделано. Нужно сосредоточиться на других вещах. Например, на записях с камер. Иван встаёт с кровати, подходит к столу и раскрывает чистую страницу в блокноте. Примерная хронология передвижений Тилла уже отпечаталась у него в голове, но лучше её записать, чтобы не забыть и не запутаться при просмотре записей. Он уже наполовину закончил записывать события первого дня, когда в дверь раздаётся стук. — Входите, — рассеянно говорит Иван. Вероятно, это кто-то из новобранцев. Дверь распахивается. По комнате раздаются лёгкие шаги. Иван замирает — а затем с шумом захлопывает блокнот и резко поворачивается к гостю. — Тилл, — говорит он. — Привет. Ты один? Тилл бросает взгляд за спину. В коридоре мерцают тени. — Я не один, — говорит Тилл с ноткой неуверенности в голосе. Иван смеётся. Он такой открытый. Такой послушный, слушает всё, что скажет Хёна и тот, кого она привела с собой. — Ладно, — говорит Иван. — О чём ты хотел поговорить? На этот раз Тилл оглядывается не только назад, но и по сторонам, осторожно двигая головой из стороны в сторону. Мышцы Ивана напрягаются. Он заставляет себя расслабиться. Глубокий вдох и выдох. За два вдоха Тилл успевает подскочить к нему. Он забирается к Ивану на колени. У Ивана жжет глаза — не от слёз, а, возможно, из-за эволюционной реакции. Пытается развить фотографическую память. — Думаю, здесь безопасно, — шепчет Тилл. — Правда? Иван понятия не имеет, о чём он говорит. — Мгм, — вместо ответа просто произносит он. — Хорошо. Я скажу это только один раз, так что тебе нужно слушать. Понял? — Понял, — говорит Иван. Тилл складывает ладони рупором и наклоняется к уху Ивана. Напряжение нарастает. Он вот-вот скажет что-то безумное, вроде Суа нуна столько всего мне о тебе рассказывала, или— — Я знаю, что ты принц, — шепчет Тилл. Иван моргает. Тилл продолжает тем же детским шёпотом уверять его, что всё в порядке. Тилл умеет хранить секреты; Тилл просто великолепен в этом. Он знает, что Иван под прикрытием, и Суа тоже, и он пока не понял, знают ли об этом остальные в лагере, но специально ни у кого не спрашивал, потому что это было бы слишком опасно для Ивана и Суа. Тилл — своего рода эксперт по королевским особам; он слышал миллион сказок перед сном. Кстати, знают ли сл— слух— слук— — Слуги? — пытается помочь Иван, пересохшим ртом. — Да, — говорит Тилл. — Твои слуги знают, что ты здесь? Нет. Можешь не отвечать. Я сохраню это в тайне, ладно? Не волнуйся. Он похлопывает Ивана по голове, словно это Иван маленький ребёнок, и сияет улыбкой. — Ты в безопасности, господин принц. Если бы Иван закашлялся в этот момент, его лёгкие могли бы отсоединиться от трахеи, и Тилл получил бы в лицо кровавую кашу из органов. Иван делает глубокий вдох и медленно выдыхает, пока не чувствует, что угроза миновала. — Понял, — говорит он. В голове всё крутится. Технологии существуют. Наверняка есть хотя бы одна процедура, позволяющая мужчинам вынашивать детей. Неважно, если ему придётся обыскать для этого всю вселенную — он найдёт её. — Спасибо, Тилл.

***

В первый же день, когда Тилл возвращается во взрослую форму, Иван терпеливо и мучительно ждет восемь с половиной минут, прежде чем не выдерживает больше, хватает Тилла и тащит его в свою комнату. Тилл взвизгивает и пинает его в бедро. Иван надеется, что останется синяк. Тилл рычит и дергает его за волосы. — Что за—отпусти меня, ты, безбожное чудище! — Напротив, — выдыхает Иван. — События последних дней сделали меня верующим. — Ты такой, блять, странный! Когда они добираются до комнаты, Иван швыряет Тилла на кровать, запирает дверь, засовывает под ручку стул и начинает двигать свой стол, чтобы заблокировать выход. В ответ Тилл произносит: — Иван. Иван. Чувак. Что ты—Иван. Я возвращаюсь после лабораторного эксперимента, а ты в ответ…сажаешь меня в тюрьму? Тюрьма — слишком холодное слово. Логово или место для сосуществования звучат лучше. Гнездо любви тоже неплохо; я как-то читал это в книге. — Я не сажаю тебя в тюрьму. Мне просто нужно поговорить с тобой. Чем скорее мы поговорим, тем скорее ты сможешь освободиться. Тилл хмурится и скрещивает руки. Его лицо уже пылает румянцем, как только что сваренная креветка. У Ивана текут слюнки. — Ладно, — говорит Тилл. — О чём ты хотел поговорить? Иван репетировал эту речь в голове с самого первого дня, когда увидел последствия зелья Дьюи. — Технологии далеко продвинулись в изучении человека и его физиологии. — Окей? — говорит Тилл. — Людям теперь доступны вещи, которые раньше были невозможны, — продолжает Иван. — Цель нашего ополчения, в конечном итоге, — разрушить систематическую дискриминацию и жестокое обращение, которым подвергаются люди со стороны пришельцев, и— — Ближе к делу, — перебивает Тилл. — Я думаю, ты должен забеременеть, — говорит Иван. — Какого хрена, — говорит Тилл.