Кожей

      Отношения Трэвиса и Сала набирали обороты медленно, но стабильно.       Они оба еще боялись друг друга, одергивая себя в каких-то чересчур резких выражениях, противу этого чувствуя тягу друг к другу. Сал уже непринужденно и уверенно брал Трэвиса за руку, обнимал и не страшился положить руку то на колено, то на плечо. Фелпс редко зеркалил его движения, менее смирно реагируя на тактильность, иногда откровенно избегая, но не порой совсем не противясь — сжимал руку крепче, прижимался в объятиях ближе, откликался на случайные прикосновения, совсем не торопясь действовать первым, но яро отвечая вторым.       Притирались друг к другу сложно. Открываться — страшно, но держать все в себе тоже хуйня. Вскрылось много чего — и семейные ссоры, и шрамы, и проблемы с отцами, с обществом. Рот порой совершенно не открывался, и Сал, глядя в любимые глаза, откровенно терялся — вскрывать свои отстойные стороны было пиздец как страшно.       Много было еще впереди не раскрытого и еще томящегося в шкафу, соседствуя со скелетами (Сал старался обходить тему его лица под протезом, до ужаса боясь снять его, но и мечтая о том, чтобы своими шрамированными губами прикоснуться к чужим, не говорил о кошмарах, прошлых школах и издевательствах в них, игнорировал побочки от антидепрессантов и свои маниакальные эпизоды; Трэвис все еще лавировал от темы собственного прогрессирующего селфхарма, ожогов и никак не сходящих синяков, суицида его матери в детстве при нем же, испуганной агрессии к людями и отвратительно отношения к себе, при котором он невероятно искренне не верил в то, что его кто-то может полюбить).       Медленно притирались друг к другу, боясь и не доверяя до конца.       От любого хоть чуть-чуть более долгого и нежного касания плавилась кожа, по нервам проходил электрический разряд — это было самое смущающее. У Трэвиса хотелось потрогать волосы, коснуться губ (руками и неспешно — просто дотронуться до потрескавшихся губ, ничего такого, честно-честно), обвести бледными пальцами кадык и редкие ямочки на щеках. Пусть его парень и избегает тактильности, может, и не осознанно, однако желание никуда не делось.       Блять, как же у Сала неиронично чесались руки.       Весь такой нарочито «крутой», а на самом деле — мягче зефира, взгляд скользяще медовый и ласковый. Так неуклюже заботится о нем и также пытается не проявлять слишком откровенные чувства, не замечая, как смуглые пальцы сами тянутся к рукам Фишера. Как тут не полюбить?       А еще у Трэвиса очень красивые руки. Правда, с них надо сделать слепок и отправить в какой-нибудь музей исскуств. Изящные длинны пальцы, острые костяшки и, ох ебать, вены на запястьях, поднимающиеся выше; по всей руке то тут, то там — тонкие шрамы и багровые ожоги, некоторые легкие, случайные, а другие сделанные осознанно им самим, и те, и другие хотелось поцеловать (Фелпс тщательно прятал, стеснялся их, а надо, чтоб не стеснялся, отпустил ситуацию и больше так никогда не делал — свои шрамы жгут фантомным огнем).       Только вот что плохо — руки свои он не берег, особенно зимой. Перчатки Трэвис стойко отрицал, и так же стойко желал брать Салли за руку — даже на полупустой ветреной улице, где и Фишер хотел сменить свои, без пальцев на теплые вязанные, от которых слишком чешутся руки. Закономерный результат — обветривание. Кисть, щеки и губы краснели и шелушились, обжигая Фелпса дискомфортом при соприкасание сухой кожи к воде или ткани. Трэвис пытался отпираться, но под натиском парня сдался и теперь, держа руку Фишера, надевал его перчатку, и, почти не выебываясь, позволял мазать кремом его руки и лицо.       Теперь Трэвис пах не только каким-то дезодорантом и легким душком сигарет, но и свежеподаренным кремом для рук. От этого вгоняло в краску — слишком слащавым он себя ощущал, слишком яро-заботливыми казались его действия.       Сал все еще не понял, с каких пор он начал говорить тем самым тихим странным голосом, с каких пор каждая встреча с Фелпсом воспринималась как мега важный экзамен, где каждое слово должно быть четно выверенным, с каких пор чужие раны и синяки стали волновать настолько, чтобы носить с собой бесконечные пластыри и бинты (только для него). Не заметил, с каких пор этот странный нелюдимый парень стал для него важнее самого себя.       Любые мелочи и детали, как например неловкая нетактильность парня, возводились в степень значимости. Вызывало вопросы, к себе особенно.       В квартире Сала были только они вдвоем — редко, но оттого еще более ценно время, когда и Генри нет, и у его парня не было дел. Вдали от чужих глаз можно было и смотреть на Фелпса подольше, и без причины трогать его руки чаще.       Именно за этими закрытыми дверьми Трэвис становился мягче и податливее; почему-то именно на его кровати привычное и нарочито дружеское «Сал» превращалось в растянутое и нежное «Са-а-алли», где каждая буква беззлобно цедилась ровными зубами. Парень хотел, чтобы Фелпс всегда вел себя так мило и искренне.       Сейчас в его комнате тепло и тихо, воздух стал тягучим, словно патока. Лицо Трэвиса чересчур близко, горячее дыхание упирается в губы гипсового протеза, а руки (уже менее обветренные) застыли на чужих коленях. В любимых глазах лишь два слова «можно, пожалуйста?» вежливо, пусть и совершенно не прикрыто читающиеся в прозрачной полутьме.       Дальше никто не заходил — они застыли, будто загустевший воздух действительно мешал им шевелиться. Нерешительно, но с искренним желанием.       На самом деле, первый поцелуй произошел у них достаточно давно. Просто в один момент, Трэвис зашел в комнату, когда Фишер не надел протез. Оба спохватились моментально: Сал тут же склонил голову и закрыл лицо волосами, а Фелпс, моментально закрыв ладонью глаза, принялся извиняться. Почему-то с закрытыми глазами двигающиеся губы показались особенно притягательными, будто подсвеченные как квестовый предмет, и он сам не понял, как приблизился к все еще закрывающему глаза Трэвису и поцеловал.       Всего простой, целомудренный чмок, братский цемк, после чего Салли тут же сбежал, но внутри сердце стучало так сильно, так чужо ощущались свои быстрые шаги, так горели губы, хранящие поцелуй, что парень ночью тупо лыбился в потолок (был настолько счастлив, что отказали мозги — переживания о том, что в тот момент подумал Фелпс, настигли его прям с утра следующего дня, ебнув по сонному мозгу кувалдой вины).       Трэвис избегал его почти две недели. Удивляло, как он смог провернуть буквально свое исчезновение в крохотной старшей школе (серьезно, Сал видел его только на уроках и в толпе у столовой), но в результате Фишер все-таки выхватил его сразу же после последнего урока. Отвертеться Фелпсу не получилось — ни грубыми словами, ни быстрым шагом — Сал зажал его в туалете уже пустой школы.       Они будто опять вернулись к началу: тот же ледяной кафель туалета, тот же смущающийся и отводящий взгляд Трэвис, такой же аккуратно подбирающий слова Сал. Только в тот момент он смог выдать слова экспромтом, лишь поделившись своим виденьем ситуации, руководствуясь тогда только желанием помочь. Сейчас он пытался делать вид, словно не репетировал их диалог на протяжении двух недель каждый день по несколько раз, да и собственная уверенность заметно поубавилась.       В голове неоновой вывеской жгла мысль, что Сал должен донести до своего парня мысль верно, не исказив не единой черты.       Успокоившийся Фелпс, все еще нерешительно и медленно, рассуждал так взросло и так откровенно («Я не ожидал, Салли, но мне понравилось. Я хотел бы еще раз… поцеловать тебя»), что Сал влюбился в него заново. Теперь этот все еще краснеющий парень смотрел ему в глаза, держал его за руку и более-менее уверенно говорил о своих чувствах. Он будто с новой стороны открылся Фишеру, показав, что может говорить и совершенно искренне, доверяя Салу.       Этот Сал же доверится ему не может — страх того, что Трэвис покинет его, как только увидит лицо за протезом, растет с каждым днем. Невероятно красивому Трэвису не нужен такой урод, как он — эти мысли все еще бьют набатом в голове.       Они продвинулись еще чуть-чуть ближе друг к другу (Фишер боится снимать протез и одновременно и рад, что парень сам закрывает себе глаза, но и расстроен, что Фелпс не настаивает).       Сал боялся все сделать неправильно. Трэвис перестал бояться — плотно закрыл себе глаза рукой и жадно и неумело поцеловал его снова.       Поцелуй почему-то был соленым. Слезы были точно не Трэвиса (он боится, что Фелпс не хочет вообще видеть его лица. Даже голос в голове, говорящий ему не надумывать, не помогает).       Он с самого начала понял, что долго они так не протянут, по крайней мере, Сал точно. Целоваться здорово, ощущать чужие неловкие руки на своем теле и тяжесть чужого, очень близкого — вообще ебейше классно, но тему искромсанного лица Фишера они оба все еще обходили, каждый раз с трудом игнорируя очень громкого слона в комнате. Каждый раз что-то внутри Фишера с треском рушилось.       Салли в настоящем слабо кивнул — поцеловать его можно пока только так, — и нерешительно стянул с него галстук.       К такому они пришли вторым поцелуем.       Почему-то в тот день Трэвис нацепил галстук и вдруг до парня дошло, будто закрывать одной рукой глаза себе — неудобно до жути. Стопнув их сеанс поцелуев, он наскоро завязал себе глаза галстуком и привычно скинул с Сала протез, резко и наощупь.       (Когда Трэвис трогал руками его лицо, нежно и изучающе, на запястье и предплечье левой руки зияли свежие ожоги. У Салли сложился ужасающий пазл — раны никогда не пропадали).       Фишер сначала подумал, что контраст темной ткани и будто золотых в темноте волос выглядит донельзя пошло (именно сексуально пошло, оттого он сильно смутился), а потом понял, что если Трэвис еще раз проведет этими руками по его шее, лицу (непривычно, но приятно-сладко) и колену — прийдется после его ухода как-то разбираться с проблемами ниже пояса.       Но тут же парень резко встал, вышел за дверь, а Салли резко осознал, куда он лез своей рукой и какой звук только что издал.       Блять, пиздец-пиздец.       Этот момент остановил Сала очень жестко, пощечиной напомнив ему, кто такой Трэвис и как он относится к сексу, а особенно к гомосексуальному. Если Фелпс может его целовать и терпеть прикосновения — это не значит, что он будет способен на более близкие вещи с парнем (Салли беспокоит не своя ориентация, а только свои действия и реакция организма — головой понимает, что противозаконного тут ничего нет, возбуждаться на жаркие поцелуи со своим, блять, парнем вообще-то нормально, но одновременно он не может посмотреть Трэвису в глаза от жгучего стыда).       Тем более, Сал до сих пор не знает, как парень отнесется к тому, что находится под безликим протезом, и комплексы по поводу собственного лица все укореняются.       Радовало лишь то, что галстук на парне появляться не перестал, но попытки как-то потрогать его пооткровеннее, чем просто побродить руками по чужой одежде, прекратились — страшно и противно от себя.       Сейчас, смотря как смуглые руки завязывают Трэвису глаза, он не может выйти из оцепенения — доказать себе, что дальше ничего не зайдет и предсказать реакцию парня на свое ебло, он не может. — Стой.       Свой голос показался оглушительно громким, словно раз двадцать отразившийся от стен. Трэвис замер, так и не завязав галстук.       Салли тут же забыл, про что хотел сказать. «Я не уверен, что ты уверен, хочешь ли ты такого после предыдущего раза? Я думаю, что ты думаешь, что я думаю, будто ты виноват в том, что мы не продолжили? Верно ли я думаю, что ты думаешь, будто я не собираюсь снимать протез при тебе вовсе?» Его будто ударило током, и Фишер, не подумав не секунды выпалил (слова давались тяжело): — Мое лицо. — Что твое лицо? — не понял Фелпс, отложив галстук в сторону и недоуменно глядя ему в глаза. — Ты… то есть, я сниму… эм, я имею ввиду, что, если я с-сниму протез?       Сал не хотел смотреть ему в глаза. Блять, он не мог посмотреть ему в глаза. — Салли? — настолько мягко и деликатно, как только мог Трэвис, позвал его парень и ощутимо придвинулся ближе. Кровать скрипнула, чужое тело стало отдавать жаром. — Если ты хочешь, то да, конечно.       Салли хотел продолжить таким же нейтрально-серьезным голосом, но не смог; изо рта вышло совершенно жалостливое: — А ты хочешь?       Трэвис укоризненно нахмурился и серьезно кивнул, тут же перебив только открывшего рот парня напротив. — Салли, я столько раз твое лицо успел облапать — уже наизусть его знаю. Знаешь, с закрытыми глазами удивительно обостряются все чувства, и я…       Он замялся — сцепил свои руки в замок, нервно затряс ногой. — Снимешь? — так и не договорил Фелпс. — Если я по-мудацки среагирую, ударь меня.       Хотелось что-то возразить, сказать «ты имеешь право среагировать как угодно», а лучше оттолкнуть расстегивающего застежки на его протезе Трэвиса. Но он не мог — оцепеневше сидел, все также склонив голову, размытым взглядом пялясь на задирающийся край его свитера.       Лицо, теперь будто голое без защиты, обдало холодом. Трэвис пальцем аккуратно поддел его подбородок, подталкивая поднять голову — не принуждая, а лишь предлагая. — Салли? — снова позвал его парень. Голос показался невыносимо громким, другие звуки, кроме своего быстрого дыхания, в мгновении ока исчезли. — Салли? Ты в порядке?

Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли? Салли?

— Ну ты чего, эй-эй-эй, — Трэвис обнял его, быстро расцеловывая щеки (ощущения на своей коже казались чужими, будто его лицо обкололи анестезией). — Бля, ну не реви. Все нормально, слышишь? Все хорошо, Салли.       Наваждение прошло также быстро, как и началось. Утыкаясь в его свитер, влажный от слез, и чувствуя знакомый запах его кожи и крема для рук, дыхание все замедлялось. Ощущение ткани, стискиваемое своими бледными пальцами, становилось все реальнее. — Все нормально, — просипел Сал и шмыгнул носом. — Пиздец, ты не пугай меня так больше, ладно? — Прости, я не знаю почему так, Трэв. Я просто… так боялся, что ты… — Фишер замолчал. Свои мысли показались слишком глупыми и надуманными: «Что ты разлюбишь меня?». Да, это полный бред, но смолчав об этом, Сал даже в мелочах находил подтверждение своим рассуждениям, утопая в болоте, которое, по сути, сам и намесил. Идиот. — Разлюблю тебя? — прочитал мысли Фелпс, сказав их на удивление тихо. Салли лишь хмыкнул и кивнул.       Трэвис как-то трогательно время от времени всматривался в его лицо, мягко скользил взглядом по его шрамам, но тут же, дико смущаясь, отводил взгляд, делая вид, что пол очень занимательный, а затем поднимал голову снова и круг повторялся. — Ну я же не давал повода, — нахмурился Трэвис, отстранившись от парня (тому сразу стало зябко). — Салли, я же…       Он не договорил — смутился и проглотил важные слова, замолчал и опять сцепил руки. — Это из-за того раза?       Фишер непонимающе сдвинул брови и посмотрел на парня. Трэвис не выдержал долгого взгляда, что-то пробурчал и сильно покраснел. — Какого того раза? — Когда я ушел после того как мы почти… — прохрипел парень напротив, а резко догнавший Салли смущенно дернулся. Щеки опалило румянцем так неожиданно, что он рефлекторно закрыл их влажными от напряжения ладонями. — Нет-нет, Трэв, конечно нет! Ты вообще не виноват, правда! Просто я хочу быть для тебя… лучше. Если бы ты ушел после этого, я бы чувствовал себя намного хуже, чем если б на твоем месте был кто-нибудь другой — я ведь правда люблю тебя.       Торопливый шепот вышел немного сумбурным, но Фелпс, снова завороженно осматривая его лицо, вроде как утвердительно кивнул — уверенности чуть прибавилось. — Я ушел не из-за тебя, если что, — вскользь упоминает Трэвис, с преувеличенным интересом рассматривая покрывало кровати. — Понимаю, — закивал Сал. — Для тебя это, наверно, слишком резко, прости. Надо было тебя спросить для начала — если ты не хочешь, прости, бля…       Трэвис весь вдруг сжался, затряс ногой сильнее, но все-таки наощупь нашел руку Фишера и сжал. — Я хочу, но…       Сал ободряюще сжал его руку в ответ. — Ты же видел их, да? — пробубнил парень так тихо, что Фишер еле расслышал. Трэвис, видя вопросительный взгляд в глазах напротив, судорожно выдохнул, расцепил их руки и в мгновение ока, скрестив руки на крае свитера, быстро снял его.       Сал открыл рот, чтобы возразить, но ни звука из него не вырвалось — он не мог оторвать взгляд от чужого тела.       На смуглой коже просто десятки разнообразных ожогов — на груди, животе, руках, везде-везде есть хоть одно крошечное покраснение, будто от ординарного раздражения. Но тут же белое пятно кожи странной формы, окаймленное тонким выступающим на коже шрамом обводки или заживающий волдырь. На предплечьях тоже самое, и только на запястьях добавляются крошечные кружочки от зажженной сигареты.       Все они сплетаются в единую жуткую и ужасно больную картину, пересекая тонкие шрамы и лиловые синяки.       Трэвис специально, как на исповедь, вытянул тонкие руки и выпрямился — чтобы Сал рассмотрел все-все. Фишер от ужаса не мог отвести взгляда, хотя очень хотелось.       Салли бродил взглядом по красным пятнам, не знал что сказать, как реагировать. В голове ошеломляюще пусто — не по-приятному от влюбленных бабочек в животе, а от сгнивающего скручивания. От боли и собственного бесполезного и тупого бессилия. — Трэв, — позвал он его дрожащим голосом (к горлу подкатил тяжеленный ком слез, и Сал еле сдержался). Фелпс, все также сидя прямо, как палка, поднял голову, но на лице абсолютно ноль эмоций. Опять закрылся: не уверен, что ему надо выдать, и потому отвечает лишь нейтральностью. — Можно я тебя обниму?       Трэвис не ответил — тут же сгреб парня в объятия и уткнулся носом в ямочку ключицы (стало щекотно, но намного, намного легче). — Чем? — после небольшого молчания коротко спросил Фишер, водя кончиками пальцев по обнаженной широкой спине. — Когда как, — так же коротко и глухо ответил Фелпс. — Горячей водой, зажигалкой там… иногда сигаретами или к горячим трубами прислонялся, — пожал плечами. — Зажигалкой? — Да, просто по коже водил и… — Он опять замялся, шмыгнул носом и прижался ближе теплым, дрожащим как от холода телом.       Сал безумно хотел спросить его «Почему ты это делал?», но понимал, что точного ответа на этот вопрос он не получит. Вспоминались его «золотые года» селфхарма, когда попытки выпустить свои эмоции превратились в ебаную зависимость — зависимость от боли, зависимость от быстрого, но скоротечного избавления от ненужных, по его мнению тогда, негативных эмоций. Сам парень уже почти оставил подобные мысли, может, даже и не винит себя так сильно, но схожая проблема любимого человека трогала сильнее любых своих переживаний (За Трэвиса безумно больно; этот милый человек не заслуживает подобного отношения к себе). — Я не могу остановиться, — будто прочитав его мысли, выдал Фелпс; Салли будто слушал себя из прошлого, стиснул его в объятиях сильнее и уткнулся лбом в его подрагивающее плечо. — Так легче, но потом… мне стыдно, перед тобой в том числе. — Трэвис, я понимаю, что тебе тяжело, — осторожно и медленно начал Салли, буквально ощущая, как Трэвис стал прислушиваться, затих и задышал ровно, — я тоже… занимался таким же, так что ты не один. Да, Трэвис, ты прав — это пиздец, я в ахуе, но я не осуждаю тебя. Просто… чувак, скажи, как мне тебе помочь, чтобы тебе стало лучше. Если хочешь, мы можем поговорить об этом.       Фелпс все еще молчал; даже его руки, робко, но крепко сжимающие его талию замерли. — Ты не заслуживаешь этого дерьма, — добавил Салли, смазанно улыбаясь.       Защита Трэвиса дает трещину и ломается — бесстрастный парень, которым он притворяется, постепенно сдает позиции. — Ты из-за этого так переживал? Думал, я буду осуждать тебя?       Фелпс слабо кивнул. — Это ведь плохо. — Да, но только для тебя. Чел, ведь ты не виноват.       Парень не ответил, замотал головой, спутав золотистые волосы и опять замер. Сал выгреб откуда-то свою руку и стал распутывать его волосы, нежно-нежно, щадяще и аккуратно — будто Фелпс разобьется при любом неловком движении. — Ты ведь не отвернулся, когда я снял протез? — Это другое, — тут же возразил Трэвис. — Ты не виноват в этом, а я… я делаю это сам. — Это не делает тебя плохим. — Даже это? — Даже это. — Ты меня любишь? — жалобно, тихо, нерешительно. — Люблю. Твои даже умышленные ожоги не меняют моего мнения, чел.       Парень неожиданно сильно обнял его, беззлобно фыркнул, все повторяя «спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…». Сал ухнул и сам не заметил, как его губы растянулись в улыбке. Трэвис резко отстранился, смотря на него прямо, но потом снова взглянул на него самым любимым взглядом Фишера, — «можно, пожалуйста?» — а через секунду Сал сам понимает, что смотрит на парня напротив абсолютно таким же настороженно-ласковым взглядом. «Не резко ли?» — должна проскочить мысль, но она быстро нырнула куда-то из его сознания. Всю голову сейчас занимает Трэвис, его реакция — даже минимальное движение мышц лица важнее всего на свете.       Кивка не нужно — они оба все прекрасно поняли. Брови Фелпса нерешительно подняты, яблочки щек ванильно-розоватые.       Трэвис целует его снова: бурно, изучающе, совсем по-серьезному. Фишер лишь пытается сдерживаться, но получается паршиво — собственные губы не контролируются даже мыслями.       Салли максимально вдумчиво чувствует кожей, как постепенно Трэвис кладет руку ему на талию под кофтой, чуть задирая ее — сначала касается мягкими подушечками пальцев, а потом проводит всей ладонью по бледной коже. Для Фишера это слишком неожиданно по-приятному, и по коже проходят мурашки.       Старается скопировать его движения, не обращая внимания, насколько неловкими и слишком маленькими ощущаются собственные руки (его кожу хочется чувствовать еще больше, ближе, касания кажутся смертельно нужными), старательно обходит ожоги, быстро целует чужие щеки и губы.       Он до смешного не знает, что делать, и пока только несмело претворяет в жизнь то, о чем давно мечтал — наслаждается чужими выверенными поцелуями, без стеснения проводит руками по спине и груди.       Трэвис с незавязанными глазами дарит четкие, не смазанные поцелуи — видит, куда целовать, знает, что Сал не против.       Жарко и по-приятному тесно.       Салли корил себя за сексуальные мысли о Трэвисе, ведь о нем так думать нельзя. Ну бля, все только начиналось, его парень и так спорно реагирует на свои отношения с мужчиной, а тут — получите-распишитесь, какой-то пиздюк мечтает о вас в таком ключе. С Фелпсом ведь так нельзя — нужно осторожно, бдительно и ласково.       Отложить свои мысли, погнать их прочь, нахуй, чтоб не мешались, не получалось. Мило поправляющий ему волосы парень, который даже улыбался как-то по особенному, вызывал не только умиление своей рефлекторной заботой, но и неуместное напряжение в низу живота.       Осознал это совсем уже внезапно, поняв, что неприлично раздетым женщинам с реклам и журналов не достает андрогинной хрупкости, а мужчинам — нужного лица и вьющихся от влаги волос (если бы Салли смотрел порно, ситуация была бы в разы хуже).       Но сейчас Трэвис жадно целует его везде, где-только можно и хочется (наверно), лезет руками под почти снятые джинсы и смотрит снизу вверх так преданно и с любовью, тихо перевздыхает-недостонет (слишком коротко для стона, слишком пошло и возбуждающе для простого вздоха), что Салли сквозь возбужденную пелену вспоминает — не только он может хотеть парня. Желание взаимно, и о блять, каким же нормальным Сал себя чувствует.       Фелпс с жаром целует его ключице, спускается к груди и ниже, к животу, и останавливается, прижавшись горячей щекой к расстегнутой ширинке джинс.       Не двигается. Фишер смотрит на него в ответ, чувствуя только жар чужой кожи животом и слыша только их короткие вздохи. — Какой ты красивый, — шепот Трэвиса очень громкий, тот доверительно смотрит в голубые глаза и хмурится, Сал не выдерживает и притягивает к себе, берет его лицо в свои ладони, жадно целуя алые губы. — Я хотел бы, чтоб ты увидел себя моими глазами, Салли. Нельзя быть таким блядски прекрасным, нельзя…       Хочется сказать, что он тоже хочет, чтобы Фелпс увидел себя со стороны: с взмокшей челкой, влажными покусанными губами и сверкающими в полутьме глазами — такой прекрасный, такой притягательный, — но из гортани разлается только будто чужое поскуливание. Он подтягивает его к себе ближе за подбородок, руки Трэвиса больно упираются в колени, а свои — где-то слишком внизу, между горячими бедрами его парня.       Парень напротив пахнет чем-то родным — собственным запахом кожи, его кремом для рук и неподходящим, слишком терпким для него дезодорантом? Было неловко от своих желаний втянуть носом его запах, пройтись пальцами по выпирающим позвонкам на шее. Теперь он мог делать это наяву — гладил живот, целовал шею и кусал мочку уха. Они оба дрожат от этого, а Сал перестает понимать, где какая и чья часть тела находится.       Фишер успевает запечатлеть тот самый момент, когда плечи Фелпса судорожно поднимаются, а голова с наслаждением откидывается назад. Своя рука двигается несмело, но быстро, оттого парень напротив прижимается к нему тесно, особенно животом, горячим выдохом проходя по щекам и скуле. Чужое колено чувствуется пахом, а в голове быстро-быстро вертятся мысли (ни одной приличной).       Салли всегда мог скрывать свой румянец на щеках, тупую улыбку и вообще любые эмоции под протезом. Маски на нем нет, — и впредь не будет — и от осознания того, что его парень все видит (еще и не отворачивается, шепчет ему на ухо так, будто с его лицом все в порядке) он испытывает противоречивые чувства: страшно, но желанно.       Такие чувства он видит и на лице Трэвиса, которое получается удерживать тонкими дрожащими пальцами. Парень вырывается, но не сильно успешно, и от настолько уязвимого и извивающегося от теплых рук Фелпса возбуждение и мрачное чувство собственничества подскакивает сильнее всего. Неприлично пялиться, но отвести взгляд от сдерживающего стоны парня невозможно.       Трэвис выскальзывает и в отместку оставляет укус на челюсти — приятно, дразняще больновато.       Джинсы хочется снять, но любые мысли пропадают, как только Фелпс случайно стонет ему на ухо — быстро, тут же замолкнув от молчаливого смущения и уронив голову ему на плечо, — но ноги уже свело судорогой от внезапного удовольствия, от которого хочется еще ближе прижаться стояком хоть к чему-нибудь, желательно к кому-нибудь по имени Трэвис Фелпс. Пожалуйста-пожалуйста.       Свои движения становятся быстрее, а дыхание лежащего на плече тяжелого Трэвиса становится все оборваннее и слаще. Фелпс двигает коленкой, слишком плотно прижимаясь к его промежности, как может осыпает ключицы поцелуями, и Сал чувствует, что скоро не выдержит. Пожалуйста-пожалуйста.       Трэвис снова стонет, кусает его в шею и тут же выгибается, от накрывшего его оргазма, а Салу становится приятно до белых пятен перед глазами и лихорадочной дрожи в груди, будто его всего искололи крохотными иглами; чувствуется, как дрожат его ноги, как в боксерах становится липко, как расслабляется парень в его объятиях и как же хочется лечь на него в ответ.       Блять.       Фелпс пытается отдышаться, через время понимает, что произошло, и задыхается то ли от стыда, то ли от хохота. Сал встает под глухое хихиканье, почти падает от слабости в ногах обратно на обмякшего парня — ноги трясутся — и даже делает попытку назидательно шикнуть на него — все тщетно (даже с ванной он слышит лающий смех Трэвиса. Уши горят розовым от смущения, но на исцелованных губах растянута улыбка. «Придурок» — нежно думает он). — Трэвис, не смей меня избегать теперь, ладно? — все еще задыхаясь шепчет вернувшийся с ванной Фишер, падая рядом с парнем на кровать. — Я даже и не думал, — нагло пиздит Трэвис, отводя взгляд в сторону. Наверняка продумывает план побега, мудила. — Не смей, чувак, слышишь? Я тебя не прощу, — предупредил Салли, загребая в объятия уже (зачем-то) одетого Фелпса. Тот что-то нарочито недовольно мычит, но не вырывается. — Не буду, — нехотя обещает Трэвис, покачиваясь и нервно перебирая пальцами браслеты на руке Сала. Его руки все еще шелушатся, и от этой крошечной детали глупо колотится тупое влюбленное сердце.       Тот все-таки кивает, чуть подумав, спрашивает: — Точно все хорошо, — он обводит себя пальцем, — с этим? «Ожоги, шрамы» — вздыхает Сал, и только угукает — хочется тут же упасть лицом в подушку и уснуть.       Об этом они поговорят потом: их ждет обширная тема самоповреждений, слез и теплых объятий. — Если тебе норм мое лицо, то конечно да, — зевает парень и заваливается набок, утягивая Фелпса с собой. Через закрытые глаза образовавшаяся тишина кажется еще более плотной и даже уютной. Салли чувствует кожей, как парень смотрит на его лицо, оглядывает каждый шрам со всех ракурсов. Подумалось, что он выглядит даже хуже, чем обычно: хвостики превратились в нечто из волос и резинок, лицо наверняка красное и ужасно потное, — и Фишер зачем-то расплел прическу и, все еще с закрытыми глазами, принялся поправлять волосы.       Ведь не отводит взгляд же, сверлит глазами — все ощущается же как никогда остро, понимаешь, милый?       Фелпс отрешенно угукает, отнимая его руку от лица, распутывая тонкие голубые волосы, но Сал, полностью отдаваясь истоме, точно знает, что он не лжет.       Все у них будет хорошо — сквозь теплую полудрему кажется, будто все что было до этого было настоящим сном, а именно сейчас Салли возвращается в реальность — но в хэппи энд верится только сильнее. «Я тебя люблю» — думает он напоследок, прижимаясь к чужой вздымающейся груди, надеясь, что Трэвис может читать его мысли. (Сквозь только начавшийся сон он еще влажной кожей чувствует смазанный и целомудренный поцелуй. С кровати уходит тяжесть второго тела, лишь в последний на сегодня раз проведя костяшками по лицу Фишера — теперь уже без протеза).       Сал не может знать, как сильно этот день поменял их обоих — резко засыпает со спокойной душой.       Во сне видит зацелованную шею и смутно знакомую спину. Спит крепко, слабо улыбается изкромсанными губами.