Важнее всего на свете

      Поле. Бескрайнее незасеянное поле. Я сижу на этом кривом неровном суку, который будто специально вырос таким, чтобы испытать мою итак шаткую терпеливость. Изгибистый, шершавый, он впивается своими острыми буграми в меня. Даже плотная ткань широких, практически прямых и бесформенных, джинсов не способна противодействовать всему этому кошмару на улице Вязов. Но сдвигаться куда-нибудь или искать другое место где бы прибздеться резона нету никакого. Ради такого и потерпеть можно сполна. Неудобно? Конечно, а как иначе? Но самое главное — терпимо. Как будто сама жизнь напоминает: «Ничего не даётся просто так, даже удобное место».       — Вот блин горелый, — немного нервозно выплеснул я. Так, чтобы никто посторонний не услышал. — Из-за сукА не хватало ещё такое зрелище пропустить.       Города далеко, окрестные сёла не очень близко. Далековато, если честно. Вокруг — чистое поле, бескрайнее, как мои мысли, порой глупые, неэтичные. Воздух ещё прохладный, что называется, мартовский, но в нём уже чувствуется опаливающее дыхание весны. Солнце висит высоко, почти прямо над головой, и его лучи греют моё острое лицо, очерчивая вместе с этим короткостриженые кудряшки.       Птицы… Они повсюду. Вороны, жаворонки, воробьи или снегири — хрен разберешь. Их песни — как симфония, которая разливается по полю единой, понятной только им, песней. Одни щебечут, будто спорят друг с другом, другие — словно смеются над кем-то аль чем-то, перелетая с одной сухой травинки на другую, более выгодную. Воробьи носятся туда-сюда, как маленькие хулиганы, играя в догонялки. А высоко в небе, почти касаясь облаков, небольшими группками парят жаворонки. Их трели — словно серебряные нити, тянущиеся к самому великому, что у нас есть: солнцу.       Ветер ходит налегке, малой волной по широкой реке. Как по единовременно отданной команде, там, где синее-синее небо, вдруг начали замечаться крошечные точки, едва различимые на фоне безграничного простора. Они были далеко, очень далеко, верст 30-ть если утрировать собираться. Они двигались. Медленно, почти невесомо, спускались всё ниже и ниже, плавно планируя над этими бескровными местами. Я прищурился, пытаясь разглядеть их лучше. Тщетно. Зрение то у меня будь здоров, самый зрячий позавидует. Ладно, не позавидует, но сильно удивится, как в глубоком детстве подарку под новогодней ёлкой. Как бы то ни было, точки так и оставались точками.       — Ну, глядишь, не выглядишь нихрена, — парировал я, вглядываясь в голубой безоблачный небосвод, — сейчас раскроются и пояснее станут.       Человечки, плывущие в небе, походили на протестантов, бросивших вызов самой гравитации. Их силуэты постепенно становились всё чётче и чётче, по мере их приближения к земле, я не мог оторвать взгляд: завораживало, как ребенка, увидевшего впервые самолёт. Сердце забилось чаще, будто предчувствуя что-то невероятное. После над каждой малюсенькой фигуркой раскрылось белоснежное полотно. Парашюты. Они расправлялись в воздухе, как огромные крылья, и казалось, словно небо расцветает гигантскими цветами. Мускари, например или гортензиями. Они мне очень нравится, в своё время мама любила их высаживать возле крыльца нашего домика, трепетно ухаживала за ними и своевременно, конечно же, поливала.       Я замер, затаив дыхание. Это было так красиво, что словами не передать. Каждый парашют плыл плавно, грациозно, будто танцуя в такт ветру. Я чувствовал, как мурашки бегут по коже. Это зрелище было одновременно захватывающим и умиротворяющим. Люди в небе, парящие над самой матушкой землёй, представлялись такими свободными, такими… невесомыми. Эх, мне бы такую силу духа, как у тех десантников, что легки на подъём, точнее на спуск. Сколько себя помню, столько и боялся высоты. Ни по чём мне темнота была, истории страшные, что травили смельчаки у костра посреди самой тёмной ночи, жуки-пауки всякие, жужжащие. Ничего не боялся, а вот высоты… не до испражнения прямо в штаны, конечно, никогда. Но и восторга оказаться где-нибудь внутри небоскреба, знаете, не наблюдалось.       — Товарищ капитан! — внезапно загорланил какой-то юнец, что стоял от меня в полусотне метров примерно. Громко, однако. Даже здесь учуял.       — Савчук не смог! — продолжал кричать он. — Сашка должен где-то на бугор попасть, 25-го номера в небе не наблюдается. Срочно!       Затем, небольшая группа людей, во главе которой стоял мой недавний знакомый, двинулась с места. Нет, буквально рванула туда, куда указал тот вопящий рядовой, вероятно и месяца на службе не отходившего. Командование учениями находилась от моего сука левее, метров 30-ть было. С глазомером всё в порядке. Застегнув лёгкую весеннюю куртку наполовину возможного, да прикрыв обнажённую шею горлом свитера, я отправился вслед за всполошившимися.       «Болеть сейчас вообще не следует, — на миг проскользнуло у меня в голове, — а то вся задача по меру пойдет, как в тот раз. Как бы не продуло сильно горло, всё с него начинается, собака-сука сутулая».       С божьей помощью, я чуть не влетел в относительно умеренное скопление людей объятых военной формой, так невовремя засмотревшись на играющих в догонялки птичек. Кое как смог протиснуться через живую стену ещё зеленых рядовых да ефрейторов, всё-таки моя гражданская одежда сыграла свою не последнюю роль: некоторые её почему-то шарахались и пропускали, может думали, шишка верховная прибыла, аль сынишка генерала пожаловал. Да не такой молодой я, для сынка то, 25-ть отроду всего. Картина предстала, надо сказать, нелицеприятная от слова совсем. Многое мне и моей камере приходилось видеть впервые, дело доходило вплоть до законсервированных человеческих тел в бочке из-под дорогущего машинного масла. Но то, что узрел сейчас… неприятно, очень неприятно и как-то даже обидно.       Рыженький парнишка, да уж. Лежит передо мной, такой молодой, что даже страшно становится. Ему ведь только восемнадцать недавно стукнуло, да? Совсем ещё ребёнок, я у таких как он — первокурсников практику вёл, когда преподаватели в университете просили заменять. А теперь… теперь он вот так. На земле, что родной ему казалась. В военной форме, которая кажется слишком большой для его хрупкого тела. Рядом — рюкзак, огромный, набитый чем-то, быть может армейскими снаряжениями всякими, и зелёный мешок. В нём парашют. Нераскрывшийся. Я смотрю на него, говорить лишнего совершенно не хочется. Вопрос только: почему? Почему он не раскрылся? И почему он не сработал? Эта инженерная хреновина призвана, чтобы обеспечивать гарантии безопасности, так ведь. Но нет же… он лежит здесь, сложенный, как ни в чём не бывало, совершенно цинично издеваясь над всем, что здесь сегодня произошло.       Я медленно, с одновременно неохотой и любопытством, добираюсь взглядом до лица потерпевшего. Его глаза… Боже, его глаза. Они широко открыты, залиты кровью, и в них столько ужаса, что хочется повеситься. Рыжеволосый словно смотрит прямо в меня, насквозь пробивая дырку, что должна быть обязательно у сердца. В этих очах — весь его страх, вся боль, всё, что он чувствовал в последние секунды своей жизни. Я не могу отвести взгляд, но и продолжать смотреть… Это невыносимо. Его губы, они такие розовые, такие мягкие, как у ребёнка. Но теперь из них медленно стекает кровь. Яркая, алая, аки самый желанный бархат, она кажется неестественно живой на фоне его бледного лица. Тело всюду переломано, изогнуто, как будто им в баскетбол играли. А что сказать, почти так и было, далеко ходить не нужно. Руки, ноги — всё неестественно вывернуто, почти наизнанку, вон даже кости торчат из-под кителя. Наверняка рёбра вырвались наружу. Я морщусь. Чувствую, как слегка меня начинает подташнивать. Это неправильно, всё неправильно. Как будто в древнем Риме находимся. Он не должен был так умирать! А хотя кто я, чтобы вердикт выносить? Верховный судья или сам Господ, великий и для кого-то ужасный. Риторический вопрос.       — Отошли все на два метра, — прокричал стоящий рядом человек, рукой слегка отталкивая любопытных новобранцев. — В шеренгу выстройтесь, не обязательно по росту и званию, — добавил он уже чуть тише. Я отошёл чуть в сторону, мало ли, попаду под горячую руку. Хотя капитан этим не славился.       «Странно, почему он про звания затёр, все ж дети здесь, недавно только, новобранцы дак все, выше-ниже никого. Может я ошибаюсь, а может переволновался он».       Солдаты быстро построились в шеренгу. На всеобщее удивление, у них получилось это сделать даже по росту, в кратчайшие сроки. Молодой темноволосый капитан по фамилии Воля жалобно оглядел всех, затем с украдкой посмотрел на меня, вздохнул.       — Кто укладчик парашютов? Почему он не раскрылся?       — Я, товарищ капитан Воля!       — Можно было и без моей фамилии обойтись, товарищ старший прапорщик, — командир говорил спокойно, в какой-то степени даже тихо, измотанно, — Дегалло, ты из прапорщиков вообще не хочешь переводиться?       — Да н-н-ет, в-вы что! — запричитал светловолосый 2-х метровый бугай, снимая с себя фуражку. Выглядело это представление забавно, такого в никогда цирке не видал, ей богу. Воля хоть и высоким уродился, плечистым, сродни мною, весь, казалось, такой из себя, но с этим прапорщиком физически ему отнюдь, категорически воспрещено. Дегалло настоящий богатырь, спорить бессмысленно. Всё при нём: мускулы, рост, могучесть, можно сказать форма черепа даже — богатырская. Тупая в простонародье.       — Я прошу прощения, в-виноват, товарищ капитан, н-но всё уложено было как надо, точно вам заклинаю! Здесь, — здоровяк рванул к лежащему на травке телу, — трос, — повисла непродолжительная пауза. Он перевернул сумку, указал пальцем. — Трос оторван. Шпилька парашюта загнута неестественно, по заводскому образцу иначе выходит. Ну вы же знаете, — он обратился к рядовым, надеясь на братское понимание. Братское, конечно, утрировано. Скрыть волнение было сложно, в его случае практически невозможно. — Товарищ капитан, я всё делал по инструкции, как надо, не темнил…       — Головные уборы снять, — тихо скомандовал темноволосый, опустив голову. Погрустнел, видно. Все последовали команде, затем, через непродолжительное время, головы военнослужащих стали покрытыми, как под копирку на принтере.       Воздух вокруг этой «компании» стал тяжелее, словно сполна насытился невидимым свинцом. Командир сейчас выглядел, откровенно говоря, словно после похорон самого близкого человека. Его глаза, обычно острые, как лезвие ножа, сейчас были тусклыми, словно потухшие угли. Он тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал как стон, вырвавшийся из самой глубины его души. Грудь поднялась и опустилась медленно, будто каждое движение давалось ему непосильным трудом. Воля не смотрел на солдат, а куда-то вдаль, словно там вдалеке искал ответы на свои вопросы. Молодой ещё, мне ровесник наверняка, а тут такое. Даже боя не было, уже потери.       — Дегалло, сообщи в штаб корпуса, что у нас происшествие, уровень… — стоящий напротив служащих задумался, — красный уровень, пускай будет красный.       — Есть! — бойко отозвался старший прапорщик, затем достал рацию и принялся докладывать обстоятельства.       Под начищенными почти до блеска ботинками мягко прогибалась молодая травка, уже значительно набравшая силу после не очень то холодной зимы. Она была ярко-зелёной, сочной, будто сама земля радовалась первому тёплому дыханию весны. Лёгкий, почти невесомый ветерок, перебирал мои кудри, вернее, то что от них осталось. Перед рабочей поездкой меня благополучно остригли. Переживаний не было, напротив, новый имидж, даже нравилось.       — Кто? — капитан Воля подошёл ближе к служивым. На этот раз взгляд его не был поникшим или сломленным, наоборот. В ответ молчание. — Я ещё раз повторяю, кто загнул трос… — он запнулся, — шпильку парашюта.       — Артус, с-сука! — завопил один из невысоких рядовых, рьяно бросившись в противоположный конец строя. Один из сослуживцев, вероятно приходящимся другом, поймал его и оперативно скрутил руки.       — Да тише ты, не стучи, Малыш!       — Отпусти, слышишь! — слюни так и норовили вылететь. — Хватит держать, хватит я сказал! Дай ему задам, покажу кузькину мать, — видимо наконец-таки поняв, что отпускать его никто не собирается, невысокий солдат залился горькими слезами. — Я видел, к-к-как ты ему месяц назад… в учебке снотворное на обеде подсыпал, чтобы во время стрельб замели, чтобы своих случайно сдуру пострелял. Я у поварихи спрашивал, она подтвердила, — последовала пауза, тяжёлые всхлипы рядового действительно удручали, — у него аллергия на феназепам, ты знал с-сука. Тебе там его подставить не удалось, опять за своё взялся, гнида Каховская, пидор гнойный!       Неожиданно все замолчали, даже этот несчастный, что горем сейчас убивался, только всхлипы слышны были, редкие, как дождик зимний. Командир медленно направился вдоль всей шеренги, его тяжелые и вычищенные до ослепляющего блеска ботинки безжалостно приминали молодую травку, а шаги отдавались в тишине, как судорожные удары сердца. Я чуть отошёл чуть назад, дабы видеть его лицо чуть лучше. Он остановился. Прямо напротив высокого, чуть сгорбленно парня, с казавшимися пепельными волосами. Взгляд Воли острый, пронзительный, будто скальпель, впился в обвиняемого. Внутри всё сжалось: неужели взаправду этот.       — Ты? — старался мягко и, что называется, с легкой надеждой, спросить капитан. Совсем несвойственно ситуации.       — Ну я, — презрительно высказал рядовой. Взгляд остролицего командира вмиг стал совершенно изумлённым, абсолютно потерянным.       — Артус, зачем? — за фигурой говорящего нагромоздился старший прапорщик Дегалло.       — Эх-х- маэстро, — послышались рьяные возгласы с того конца строя, — какого парня завалил, мокрушник! Дай мне волыну, я завалю его! — спустя мгновение справедливые, на мой взгляд, вопли прекратились.       — А мы ещё с детского дома друг-друга ненавидели, — надменно стал говорить горбатый солдат, проворачивая нижнюю челюсть то туда, то сюда. — Он выскочка чистой воды, капитан, а вертикаль я уже установил! Порядок установленный менять собрался, революционер… — на последнем слове обвиняемый скривился, изображая максимальное презрение погибшему.       Лицо камрада резко исказилось. Губы сжались в тонкую белую линию, а тонкие чёрные брови сдвинулись так низко, что глаза почти исчезли в тени. Но то, что я увидел в них, заставило меня внутренне содрогнуться — это была злоба. Чистая, необузданная, словно огонь, готовый на все сто и один процент вырваться наружу. Ноздри Воли слегка расширились, как будто он вдыхал не воздух, а саму ярость. Спина изрядно выпрямилась, стала напряжённым, словно пружина, готовая когда угодно сорваться.       Презрение читалось в каждом его движении, в каждом взгляде, который он бросал на того, кто стоял перед ним. Это было не просто неодобрение или раздражение — это было абсолютное, ледяное презрение, словно капитан смотрел на что-то недостойное даже его малейшего внимания. Его губы дрогнули, едва сдерживая слова, далеко не цензурного содержания. Даю все что у меня есть, стоящему убийце глубоко плевать на слова камрада, которые с удивительной легкостью могли бы ранить сильнее любого оружия. Злить этого человека, уверен, не стоит.       — Ты, сучёныш, — Воля молниеносно двинулся вперед, заставив меня чуть было не подорваться с места.       — Не надо, Матвей Матвеевич, — воскликнул стоящий сзади старший прапорщик, поставив впечатлительных размеров мускулистую руку прямо перед капитаном, не давай совершить задуманное. Темноволосый мрачно смерил своим взглядом Дегалло, но отступил. Перед всей ротой отношения выяснять было бы взаправду глупо, Матвей не стал разгонять.       — Тебя ждёт трибунал, гнида, ты понимаешь, что своими циничными действиями угробил человека? Я лично, — капитан подошёл чуть ближе к обвиняемому, — буду ходатайствовать о том, чтобы тебе избрали высшую меру пресечения.       — А делайте что хотите, товарищ капитан, мне теперь уже всё, — горбатый слегка улыбнулся, заглядывая в глаза мрачному «собеседнику». — Какая разница, что там помирать, что здесь, в тылу. Мне уготована судьба мученика, а вы, — он игриво оскалился, — товарищ Воля, хоть и палач, но я не злюсь на вас…        Вдруг — хлоп! Резкий, такой хлёсткий сухой звук, как будто кто-то нарочно хлопнул входной дверью. Кулак прилетел в нос наглого рядового так быстро, что я даже не успел понять, откуда он взялся. Видимо старшего прапорщика Дегалло удар командира тоже застал врасплох. Голова говорящего дёрнулась назад, как в замедленной голливудской съёмке, и я увидел, как брызги крови разлетаются по всему пространству, пачкая окружающих. Капли яркие, почти алые на фоне чистого голубого неба. Он замер на секунду, словно не понимая, что произошло, а потом его бренное тело начало по инерции клониться вперёд, но просто упасть ему не позволили: легко б отделался.       Довольно жилистая рука капитана Воли вцепилась в его волосы, резко, чётко, намертво, без единой капли жалости. Я, да и наверняка все остальные, слышали, как убийца застонал, но это был не стон боли, не похож по характеру воспроизведения, скорее стон унижения. Его голову дёрнули вверх, заставив смотреть вперёд, на всю шеренгу, которая замерла в молчании, боясь пошевелиться или издать лишний звук. Затем горбатого поставили на колени — нежно, но с такой демонстративной силой, что это было даже страшнее, чем сам удар. Он опустился на колени, его спина ещё сильнее сгорбилась.       — Запомни, — чётко и сдержанно говорил командир, — это последний раз, когда ты видишь свою роту, Артус. Живым. На рассвете тебя расстреляют, будь уверен. Жаль только, что за пулю счёт не придёт, — он выдохнул и привстал, жестом показывая обомлевшему Дегалло, чтобы тот заковал рядового в наручники и увёл.       — Сволочи, — напоследок бросил Воля, вставая на ноги. Его взгляд пал на меня — совершенно стороннего наблюдателя, по чистой случайности оказавшегося здесь, на этой земле, в этот самый момент времени. С нескрываемым любопытством осмотрев мою фигуру с ног до головы, капитан, вопреки всему, направился куда глаза глядят, по своим управленческим делам. Временное командование принял на себя какой-то левый солдат, вышедший из строя. Ему было суждено довести роту обратно в военную часть. С ними отправился и я.

***

      Обстановка стояла пасмурная, почти нерадостная. Небо изрядно захмурело, словно злилось на нас — людей. То и глядишь дождь бы пошёл, он теперь не редкость, как ещё месяц-два назад, а вполне обыденность. Вчера вот был ранним утром, перед самым рассветом, сегодня тоже грозится вечером пройтись. Погода вообще нынче неспокойная, переменчивая, словно женщина в известные всем дни. Сегодня так, а завтра так, никак определиться не может.       Порывы ветра практически отсутствовали. Всё благодаря, если так можно выражаться, власти советов, что в далёкие-далёкие времена засадила эти бескрайние поля, на которых мало что и вырасти могло, соснами. Благородное решение, надо сказать. При чем росли эти еловые очень интересно, необычно, по крайней мере. Каждое дерево располагалось ровно за другим, никак иначе. Как колонна автомобилей или служащих солдат: все друг за дружкой. Получалось симметрично, в отличии от того, как росли деревья, например, в лесу. Как раз в одном из таким боров располагалась наша воинская часть.       Я лениво толкаю дверь провиантского магазина. С противным и раздирающим скрипом она открывается, выпуская меня на улицу. Представляю, как бы меня он раздражал, если б тут работал. Не дай бог, конечно, оказать здесь за прилавком. Воздух прохладный, весенний, с едва уловимым запахом земли и талого снега, которого здесь ещё было предостаточно. Над головой — серое вечернее небо, низкое, будто нагло нависающее, но мне это даже нравится. Такая погода — самое то для сигареты.       Я достаю пачку из кармана куртки, слегка помятую, но всё ещё крепкую. Одной рукой ловко вытряхиваю одну сигарету, подношу её к губам. Зажигалка покорно, в принципе как и всегда, щёлкает. Рыжее пламя на мгновение освещает моё лицо, и я делаю первую затяжку.       — Чуть не обжог, растяпа, — спокойно констатировал я. Дым заполняет лёгкие, накопившиеся за весь день напряжение медленно уходит. Это странное, почти ритуальное удовольствие — момент, когда ты остаёшься наедине с собой, с дымом, с тишиной. Её, по правде сказать, здесь не наблюдалось, всё-таки оживлённое место части как-никак. Но это временные трудности, ничего страшного.       «Интересно выходит, конечно, — пустился как кстати в размышления, — что это вообще было там? На поле. Что за цирковое представление этот горбатый рядовой устроил? Идиот какой-то, если честно. Зачем сразу признался и выбросил все карты наружу, может обошлось бы. Дуралей. И надо ж из-за неприязни детдомовской человека так угрохать… циничный, по лицу видно, воровская порода. Он раздумывать не станет, доставать заточку или нет, сразу без суда и следствия».       Я стою, прислонившись к ржавым перилам, что у неопрятного крылечка магазинного, и наблюдаю за солдатами в их камуфляжных куртках, балахонах. Они бегают туда-сюда, как муравьи, с какими-то сумками, лестницами, ящиками. Старший состав орёт откуда то из-за поворота, вероятно недовольны камрады чем-либо, друг другом наверняка. У них свои дела, свои приказы и обязанности. А я — просто стою. Курю. Никто мне не командир, никто мне не вождь. Свободное животное, не подконтрольное ни одним ни другим социальным группам.       «Нет, конечно, если бы того потребовали обстоятельства, кои могут сложиться абсолютно дикие и ужасающие, я б без проблем застрелил какого-нибудь недруга, что смерти желает напрасно. Хотя как там говорилось в Библии? Не сопротивляйтесь дурному человеку. Напротив, если кто ударит тебя по правой щеке, подставь ему и другую щеку, — короткий вздох пришёлся как раз кстати, — а подставить другую щёку, как мне когда-то объяснял Герман, значит остановить передачу зла дальше, не становясь проводником».       Затягиваюсь ещё раз, глубже, и смотрю, как дым магически растворяется в воздухе. Где-то вдалеке слышен рёв двигателя многотонного грузовика, где-то слышна воинственная команда «стройся!». Люблю курить, до невозможности. Раньше, когда в институте ещё учился, как-то старался остерегаться всего этого, держаться подальше. А работать по профессии начал — уже без этого ни-ку-да. Нервы дают о себе знать: руки потрясываются, глаз дёргается, дыхание долгое время не нормализуется. Я бросаю окурок на землю, слегка придавливаю его ботинком и ухожу, оставляя солдат с их суматохой.       «Но нет, всё-таки кишка моя тонка на убийство человека. У него ж дети, родители, друзья могут быть. Все ждут его возвращения, все хотят с ним выпить, поговорить, вспомнить былые годы. Может, при случае, договориться получится, мол отпусти, солдатик, я не боевой, а так, ВВС, сторонний наблюдатель. А если не получится? Если он первый стрелять начнёт? Как же всё здесь, на войне, сложно».       Уже в доме или как здесь было принято называть — казарме, внутри кармана не шибко толстой и тёплой куртки послышалась приятная мелодия, затем лёгкое, едва уловимое мною, вибрирование. Это пейджер — незаменимая вещь в современном технологическом мире. Как я раньше жил без этой прогрессивной штуки? Представить не могу. Правда, чтобы нормально общаться со своими собеседниками, их для начала нужно добавить. Контактов у меня было не так много: мама, сестра, бывшая девушка и лучший друг. Всего-лишь четверо, негусто. Первая и вторая практически не использовали пейджер, лишь только для связи со своим близким родственником — непосредственно мною. Созванивались между собой по странным штукам, в народе именуемыми мобильными телефонами с JSM связью. Не знаю, зачем они это делают, ведь будущего за ними я не вижу от слова совсем. Вот пейджер, другое дело! Бывшая девушка Саша, моя тёска, перестала отвечать на сообщения ещё перед новым годом. Единственный, кто мог послать весточку, был Герман. Мой хороший приятель по институту. Учился он на другом факультете, по специальности практически никак не смежной с моей. Во время учёбы мы отстранялись друг от друга, смотрели косо, с недоверием. В общем не контактировали, а когда устроился на работу, сразу заметил в штате сотрудников и его. Начали общаться, постепенно наладили контакт, нашли точки соприкосновения и общие темы для разговора. Интересным молодым человеком оказался этот Герман, а внешне не скажешь: типичный, как модно говорить, компьютерщик. Герман: привет ну что ты там? приехал уже или как, интересно       — Господи, — шепотом начал причитать я, при этом нежно улыбаясь, — когда эта микросхема начнёт соблюдать правила? Я: Привет, Герман. Ещё нет, жду пересылки. Как в городе буду, сразу напишу. Но ты сам знаешь обстановку, связи может и не быть, война.       Отправил. Он прочитал сообщение почти сразу, оповещение об этом сразу появилось на чёрно-белом экране. Герман: саш я всё понимаю, не легкая прогулка по парку, но было бы славно постараться выполнить мою просьбу Я: Не переживай, я не такой тупой, как ты можешь подумать. Всё прекрасно помню, даже до мельчайших подробностей. Герман: харе нагонять, кудрявый. ты ж всё прекрасно понимаешь не начинай себя поливать:):) просто ты знаешь моё трепетное к этому отношение Я: Конечно знаю. Знаю и нихрена не понимаю! Как такое вообще в голове может укладываться. Зачем тебе шевроны, символика, иные свидетельства армии освобождения? Тебе они так важны? Герман: да плевал я на этих пидоров. кучка тупых мракобесов. саш я хочу коллекционировать эти предметы тем более такой шанс выпал, один на миллион Я: Нет, я знал что люди занимаются коллекционированием странных, не первый взгляд, предметов. Например, один Голландский пенсионер собирает старинные черенки от лопат. А Английский боцман коллекционирует уже много лет водоросли. Но твоё хобби — просто вынос мозга. Герман: хватит ломать комедию александр. я тебя попросил ты любезно согласился сказал все равно по пути. не делай мозг дружбан! ты туда в миру когда? Я: Завтра точно еду, задержали немного, должен был с другим отделением ехать, но меня не пустили. Суки. Подозрение на содержание наркотических средств, ничего не нашли. Будь им гвоздь на дороге. В город Мира завтра еду, нас должны рядом где-то разместить. Герман: будешь рядом со статуей с мечом - фоткани по дружбански. будет чо на работе показать. скажу мой друг был там, в городе которого нет