Контур

Питер. Вечер. Дождь стучит по подоконникам хрущевок, как метроном усталого кардиолога. Неон вывески «Бар “Чайка”» мигает через лужи, рисуя на асфальте акварель из бензина и окурков. Лера затягивается сигаретой, прищуриваясь от дыма. Ее рыжие кудри — как пожар в библиотеке: беспорядочно, опасно, с намеком на классику. Платье-сетка, губы цвета «Кровавая Мэри», смех — хрипловатый, будто гитара с расстроенной струной. Игорь впивается пальцами в портфель. Его очки запотели от дождя и стресса. Костюм — как броня от мира, галстук — петля, которую он сам себе затянул. Заказал эскорт, чтобы произвести впечатление на инвесторов. Инвесторы слились. Осталась она. — Ты как... энциклопедия, — хрипит Лера, тыча в его книгу Кафки в кожаном переплете. — Открываешь — все правильно, а читать страшно. Он поправляет очки: — Вы... курите в помещении. — А ты дышишь кислородом. Скучно, — она тушит «Мальборо» в его чашке с чаем. Пузырьки вскипают, как его принципы. — Зачем вам клиенты, если вы их ненавидите? — Я не ненавижу. Я их... систематизирую. — Как вирусы? — Как задачи. — Эй, задача № 1488, — она щелкает его по носу. — Живых людей не отлаживают. Он моргает. Она заказывает виски. Он — мятный чай. Она смеется: — Ты как монах-иезуит. Только без власти над умами. — А вы как... — Как галлюцинация? Да, дорогой, я токсична. Но ты уже подсел. В 3:47 ночи он обнаруживает, что рассказывает ей про детство: папа-математик, мама-пианистка, смерть от инфаркта в день защиты диссертации. Она слушает, обвив ногой его голень под столом. — Я беру пять тысяч в час, — говорит она вдруг. — Но для тебя — бесплатный бонус-трек. Его пальцы дрожат на ее талии. Поцелуй — соленый от дождя и горький от виски. Дождь хлещет в спину, пока они идут к ней, спотыкаясь о трещины в асфальте. Лера тащит его за галстук, как собаку на поводке, шутя про «экскурсию в ад с гидом в чулках». Ее смех растворяется в сыром воздухе, а он, спотыкаясь, ловит запах ее духов — дешевый жасмин с примесью табака. Ее комната: бардак арт-хауса. Плакаты Тарковского, презервативы с принтом Че Гевары, кровать без простыни. — Ты как... алгоритм, — шепчет она, срывая с него галстук. — Линейный, предсказуемый. — А вы... исключение, — он целует шрам у нее на ключице (ДТП в девятнадцать, таксист выжил, она — тем более). Секс — как драка слепых: неловко, слишком громко, с смешками в подушку. Он путает застежки на ее ботфортах. Она дразнит: «Инженер, блин», пока он, краснея, пытается справиться с кожаными ремнями. Ее пальцы в его волосах — жестко, почти больно, но когда она прикусывает его нижнюю губу, весь мир сужается до точки соприкосновения. Она смеется, когда он, наконец, освобождает ее от платья, и звук этот — хриплый, неровный — заставляет его вздрогнуть. Но потом ее руки становятся серьезными, снимают очки, раздвигают складки его рубашки, будто разворачивают подарок, который боишься испортить. Первый толчок — резкий, не в такт. Лера морщится, но не от боли, а будто вспоминая что-то. Он замирает, но она хватает его за бедра, впиваясь ногтями: — Не останавливайся. Я не фарфор. Потом ритм находит себя сам: медленно, потом быстрее, пока сирена за окном не сливается с ее стоном. Он забывает про списки дел, про диссертацию, про папу с мамой. Только ее голос, шепчущий что-то по-польски (осталось с прошлого клиента?), и капли пота на ее шее, которые он слизывает, как голодный. Утром она находит его записку: «Спасибо. Я... систематизировал новый опыт». Рядом — 5000 рублей и стих Бродского на салфетке. — Придурок, — смеется Лера, заказывая такси. Но стих — в ее сумочке. Между сигаретами и помадой. А он, на совещании, вдруг отпускает шутку про проституток и Кафку. Коллеги замирают. Потом смеются. Дождь кончился. Контуры — все еще размыты.