Пьяная нежность

Сладкий сон прерывается плавно, но оттого не менее внезапно, перетекая в дрёму. В отдалении часы тикают, за приоткрытым окном машины время от времени гудят, и ветерок холодный щекочет выскользнувшую из–под одеяла пятку. Но самое главное отвлечение — горячие руки, обнимающие со спины крепко, забирающиеся под пижамную футболку, и сопение в шею громкое, активное. Когда ладонь скользит по боку вверх, а потоки воздуха сменяются на мягкие касания губ, Пугод мычит сонно: — Ты же хотел остаться у Обси… — Я захотел к тебе, — отвечает Модди, носом по ушной раковине проводя; от него отчётливо пахнет химозным кальянным дымом и алкоголем — классика посиделок с другом. — А ты спишь. — Ночь на дворе, конечно… Ох… Сонливость понемногу сдувает с каждым прикосновением. Модди буквально атакует его шею поцелуями, в объятиях сжимает крепко, скользя ладонями по коже жадно. Его дыхание частое обжигает, путается в растрёпанных пугодовских прядях, обнажает все его желания без надобности произносить и слово — Пугод знает, выучил за годы дружбы, перетёкшей в крепкие отношения, читает его как открытую книгу. — Модди… — выдыхает он, и в тот же момент юркие пальцы под резинку штанов пробираются. — Боже, уже поздно… — Всего два часа ночи, — тон пропитан жалостливой просьбой, но руки замедляются, двигаясь осторожно, без напора, лаская мягко кожу на тазовых косточках. Однако ласка прекращается так же быстро, и Модди сгребает его в крепкие объятия, бурча обидчиво, — Обними меня. Пугод смеётся, не скрываясь, разворачиваясь в кольце рук, чтобы оказаться, наконец, лицом к лицу с надувшимся мужчиной. Недовольство Модди улетучивается махом, как только его кудри оказываются во власти длинных пальцев, а просьба выполняется, и улыбка робкая трогает его губы. — Не так обними, — шепчет он внезапно томно и за поцелуем тянется. Пугод отказать не смеет, прижимаясь ближе, позволяет мягко терзать свои губы неторопливо, разделяя горьковатый привкус выпитых МоддиЧатом за вечер напитков. Пьяный Модди — воплощение нежности. Он целует мягко и долго, растягивает удовольствие прикосновениями медленными, заставляя задыхаться. Смотрит блестящими мутными глазами так открыто и заворожённо — влюблённо — что Пугоду неловко становится. Такой Модди не молчит — говорит откровенно о каждой своей мысли, обо всех своих желаниях, о каждом впечатлении, хотя трезвым только смущённо взгляд отводит, строя гримасу нарочитого недовольства и холодности. Открыто и чувственно, всего себя отдаёт, всё без остатка принимает. Из него можно верёвки вить, ведь он угодливым становится невероятно, делая всё то, что при обычных обстоятельствах смущался бы. Пугод не вьёт, даже спрашивал его множество раз на трезвую голову, стоит ли вообще поощрять такое поведение, и заботливо его спать укладывал, пресекая, пока Модди, фырча от смущения, не сказал прямо, что не хочет, чтобы его отталкивали из джентльменских побуждений, и с тех пор Пугод позволяет ему делать всё, что захочется, отказывая только если сам не в настрое. И Модди действительно делает всё, что хочет, ругаясь, если ему мешают. Пугод поцелуй разрывает спустя долгие томные минуты случайным зевком. — Не спи! — дуется Модди. Он напорист и требователен в своей нежности, и Пугоду это нравится до безумия. Чаша весов склоняется. — Как мне тебя целовать, если ты зеваешь? — Мне нужен хотя бы кофе, милый, — говорит он, оставляя лёгкий поцелуй на складке между чужих бровей. — После этого продолжим, хорошо? Но Модди не согласен и отпускать его куда–либо отказывается, бурча недовольно. Пугод смиренно смеётся; в такие моменты лучше доверить руководство Модди, что он и делает; позволяет оседлать свои бёдра, раздевать неспешно. Глаза прикрывает блаженно, наслаждаясь чужими прикосновениями, сам с удовольствием моддичатовские мягкие бока сминает, халат его распахивая. И с довольной улыбкой встречает его губы на своих. — Хочу целовать тебя всю ночь, — шепчет Модди между поцелуями, — Чтобы ты не мог заснуть от того, как тебе хорошо. Обычно Модди не даёт целовать себя слишком долго, отрываясь довольно быстро с безбожно алеющими щеками, но после алкоголя он словно чувствует бесконечный зуд на губах, утихомирить который можно только бесконечно долгими медленными поцелуями. Смакует удовольствие неторопливо, словно любимую медовуху, языки их переплетает охотно и вздыхает едва не благоговейно, отрываясь на доли секунд. Глаза никогда не закрывает надолго, взгляд от Пугода довольный не отрывая, и жмурится радостно. — Красивый, — шепчет сыто, покрывая его лицо поцелуями, — Мой. Пугод только хихикает приглушённо, отвечая тем же, к себе прижимая ближе, и ждёт, что же Модди скажет ещё, но тот немного виновато брови гнёт, усмехаясь, и Пугод уже знает, что вот–вот услышит, поэтому бьёт на опережение: — Ты меня не раздавишь, не думай об этом. — Как ты понял?.. — Я знаю это лицо, Модди. И тебя. Единственный комплекс Модди, который не может подавить даже алкоголь, — его полнота. Которую Пугод находит неимоверно очаровательной. Он обожает обнимать Модди, потому что он мягкий и уютный, не отказывает себе в удовольствии облапать каждый уголок, вгоняя в краску на максимум, и с пугающей жадностью каждый раз сжимает его бёдра, наслаждаясь искренне пухленьким телом. Модди возмущается, смущается и прячется в подушках, ладонях, чужих ключицах, но подставляется под полные нежности и вожделения касания, забывая о любой неловкости в моменты экстаза. — Модди, смотри на меня, — зовёт Пугод слегка требовательно, гладя его щёки любовно, — Я люблю тебя. — Много говоришь, сегодня моя очередь. — щурится Модди, тихонько икая. Пугод шлёпает его по ляжке игриво и сжимает её с вздохом удовлетворения. — Вперёд, я подстрахую, если устанешь. Намёк более чем ясный. Одежда падает с постели на пол. Но Модди всё ещё не торопится. Мягкими касаниями топит, заставляя Пугода выгибаться над матрасом, хвататься за подушки и дышать тяжело. Его пальцы касаются пугодовского вожделения аккуратно, водя по нему неспешно, выбивая неприлично громкие для такого простого действия стоны. И снова и снова целует сладко. — Хочу принять тебя сегодня, — Пугода предвкушением бьёт от признания, и он отвечает без раздумий: — Я в твоём полном распоряжении. Иногда выпивший Модди опускается перед ним на колени, без возмущений и зажиманий пускает в дело язык, заставляя голову терять, а после — берёт его долго и плавно, зацеловывая так, что Пугод задыхается откровенно, теряясь в нежных движениях и смущающих шепотках, хвалящих его. А иногда Модди ложится под него сам, тянет на себя и предлагает без остатка, ноги разводя, приглашая. И каждый раз — в глаза смотрит прямо, говорит без утайки, без язвительности привычной. Открытый, чувственный, честный. Пугод его любит любым, но всё же надеется, что сможет однажды помочь Модди научиться быть таким же открытым и на трезвую голову, хоть и прячущий красные щёки и стоны в подушках он не менее горяч и привлекателен. — Дай мне свои пальцы, — просит, глядя в глаза. Пугод, заворожённый радужкой мутной, на ощупь открывает тюбик смазки и делает всё возможное, чтобы в нежности прикосновений не уступать, мягко дразня и просьбу исполняя. — Так? — Да… Больше… Его томные вздохи только раззадоривают сильнее, заставляя хотеть сделать всё быстро, громко, жёстко, но Пугод в руках себя держит, не позволяя сорваться. Сейчас всё слишком мягко и хорошо. Вместо этого он нежно дразнится, оглаживая кончиками пальцев комок нервов, отчего Модди стонет громко, ёрзая на нём, откровенно нуждаясь. — Нравится? — Пугод любит его дразнить, слушать о том, как Модди с ним хорошо, и Модди об этом знает прекрасно, потому отвечает с улыбкой, задыхаясь: — Я кончу, если ты так продолжишь. Хитрит, оба знают. Но Пугод всё равно ведётся: вынимает пальцы, по мягкому бедру ведёт, оглаживает ягодицы, сжимая их, и с наслаждением чувствует приятную мягкость, в которой пальцы утопают. Смотрит выжидательно, за презервативом не глядя тянется, но его руку быстро перехватывают. — Можем мы сегодня обойтись без него? — предлагает Модди, выбивая этим из Пугода дрожащий вздох. — Вы шутили про кремовые пироги сегодня? — шутка общего друга всплывает на подкорке случайно. Модди ухмыляется хитро, подтверждая догадку. — Сделай для меня один. И насаживается на него со звонким шлепком и довольным мычанием. Модди на нём — открытый до безобразия. Хаотичный, но медленный, тягучий. Такой требовательный, жадный до большего, но сам же выставляющий темп неторопливый, изводящий их обоих. Модди громкий и быть тише не планирует совсем, делясь испытываемым удовольствием честно. Пугод только его бёдра сжимает сильнее, задыхаясь от откровенности его слов, не в силах взгляд заворожённый оторвать от любимого тела, от скорченного в гримасе чистого восхищения лица, и сам стонет тоже. Голову кружит от чужой тесноты, от потока комплиментов и чудесных звуков. — Как же хорошо!.. — кричит Модди, сжимаясь от касаний к простате, и Пугод стонет гортанно с ним в унисон, скатываясь по подушкам. — Умница, Модди, умница, — нашёптывает ему в ответ, тянется к мягким бокам, по спине наглаживает, пока Модди о его грудь ладонями опирается, выгибаясь навстречу касаниям, и жмурится довольно от похвалы, прося капризно: — Ещё скажи!.. — Хороший мой, с тобой так хорошо… Это забавно — они медленные до безобразия, но это выбивает так много откровений чувственных. Пугод не может перестать шептать о любви к этому мужчине, пока тот насаживается на его член раз за разом, томно и медленно, но так хорошо. Это льстит; что Модди может так наслаждаться им в любой позиции, в любом темпе. Один особенно глубокий толчок — и Модди замирает, дрожа, рот в немом крике распахнув. Пугод держит его за руку, не двигаясь, не дыша почти, любуясь прилипшими к вспотевшему телу длинными прядями, к себе нежно прижимает его обмякшего, что дышит загнанно, за поцелуем лезет жадно. — Двигайся, я хочу, — напоминает Модди, ёрзает, вздрагивая от чрезмерной чувствительности, но смотрит уверенно. Пугод кивает, облизывая губы, и осторожно, но быстро меняет их местами, возобновляя толчки, делая их чуть быстрее, но мягче не менее, отчего Модди хватается за подушки отчаянно, не в силах заставить себя замолчать. Пугод со стоном чистого наслаждения кончает, войдя до упора, отчего Модди глаза закатывает, задыхаясь, шепча заполошно «боже-боже-боже». — Обожаю это, — признаётся севшим голосом, и Пугод смеётся довольно, падая рядом с ним. — Обожаю тебя. — Я тебя тоже. А теперь, пожалуйста, давай поспим. Они просыпаются в обед, и Модди отказывается выбираться из–под одеяла, спрятавшись. Он смущён, у него болит голова от похмелья, между ягодиц тянет неприятно, а ещё мышцы ног и поясница ноют, но ни о чём из этого он не говорит вслух. Пугод обнимает со смехом кокон из одеяла, разводит ему лекарство от головы, которое Модди выпивает только, когда он выходит из комнаты. И за ногу с кровати тянет, сталкиваясь с его красным, как варёный рак, лицом. — Я отнесу тебя в ванную, помогу привести себя в порядок и сделаю массаж. — Не надо, я сам. — Ты сам позволишь мне всё это сделать и будешь наслаждаться заботой, хорошо? Модди прячется на его плече и бурчит, вскоре соглашаясь неловко. — Как ты меня терпишь? — ворчит, сидя в горячей ванне, прижавшись спиной к груди Пугода, что его волосы перебирает любовно, распределяя кондиционер. — Я не терплю, — возражает тот. — Я пьяница, который не даёт тебе спать, заставляя со мной трахаться, не могу нормально выражать свои эмоции и мысли, а ещё я толстый и некрасивый, Пугод, ты определённо меня терпишь. Пугод его обнимает мягко, как только смывает всё средство с длинных прядей, и говорит терпеливо, вкрадчиво, как и каждый раз до этого, но не менее честно и откровенно. — Я люблю тебя, Модди. И я обожаю твоё тело, ты это знаешь. — в висок его целует. — Ты не заставляешь меня, я мог отказаться, если бы захотел, но ты слишком милый. — и в щёку. — И ты не пьяница, просто иногда выпиваешь с друзьями. — Ты странный, — говорит Модди, но расслабляется, наконец, откидывая голову на чужое плечо, и позволяет любимым ладоням настойчиво гладить его мягкие бока и бёдра. — Чего ты пытаешься добиться этим сейчас, эй? — Хочу показать, как сильно тебя люблю. — шепчет Пугод ему на ухо томно, и Модди не возражает, когда его рука скользит ниже. У Пугода работы по поднятию моддичатовской самооценки ещё немерено, но он уже значительно преуспел, потому что протрезвевший Модди, смущённый ещё и неловкий, не прячется в подушках и подставляется под касания, на вопрос «нравится?» отвечает тихое, но чувственное «да». Как же он любит этого мужчину.