Ванильно

      Трэвис безумно хотел подарить Салли что-нибудь на день Святого Валентина. Особенно в качестве его парня. Все-таки праздник романтики, и прочей мерзости — теперь и он к нему принадлежит (пытаться оправдать свое желание оказать знаки внимания Фишеру получается до смешного хуево).       Трэвис все думал, не будет ли это слишком откровенно. Все же они встречались всего-ничего, пара месяцев неловких объятий и таких же разговоров — было безумно трудно, но Фелпсу буквально сносило крышу просто от присутствия Сала рядом. Такой красивый, классный, просто невероятный, с таким ахуенным голосом, волосами, ногами-руками — просто всем-всем-всем…       Трэвис заскулил и гулко уронил голову на письменный стол. На улице совсем уже темно, только настольная лампа, ворох бумаги и стесняющийся даже перед самим собой Фелпс. Валентинка перед ним тщательно раскрашенна и вырезана в форме милого сердца (он перевел уйму картона, но результатом даже был доволен).       Сердце начинало нежно трепыхаться всего при одном взгляде на нелепую бумажку.       Один минус — пустая. Аккуратно выведенное «Салли» и запятая после, а затем у Трэвиса случился творческий затык. Что писать? Не перемудрить ведь надо, необходимо что-то простое и понятное, не слишком слащавое и сахарное — пусть Фишеру хотелось говорить только подобные вещи, но стыд пока еще перебарывал его желания.       В любом случае, слишком по-пидорски это все. Не пристало мужчине так нервничать, тревожась насчет записки на ванильный праздник.       Написать «Я тебя люблю»? Мысль слишком громко раздалась в голове, будто эхом отскакивая от пустых стен. Щеки тут же залило постыдным румянцем, и он, просто для себя, оглядел пустую комнату — его любовь к парню все еще пугала.       Он оказался до смешного не готов к подобным чувствам, особенно к парню.       Нервно стуча ручкой, он заново прогонял поток мыслей, пытаясь свести все его чувства к одной емкой фразе. Невозможно — слишком различен спектр эмоций, слишком много чувствует сам Трэвис. Поначалу, когда во взаимность чувств тупо не верилось (до сих пор осознавать это было странно), был только страх вкупе со стыдом. Нет-нет, о таком писать не хотелось — забыть бы весь тот позор нахуй, не вспоминать больше о своей откровенной слепоте, впрочем, с Салом никогда не может быть так просто.       Рядом с ним было уютно и безопасно — была у него черта располагать к себе и внушать доверие. Верилось, что все путём, Трэвис, мировые проблемы тут же решатся, президенты мира дружелюбно пожмут друг другу руки, а бездомных расселят по хатам. Безумно сильная первая влюбленность с романтизацией только подкрепляли его настрой, и он невероятной силой воли отлеплял глаза от хрупкого силуэта, такого милого и такого сверкающего среди остального сброда.       Сейчас же, особенно в преддверии праздника, выделялось окрыляющее чувство радости, покой и безмерное счастье просто от того, что Фишер весь с его тонкими голубыми волосами, обрамляющими гипсовое лицо, яркими и искренними глазами (ладно, глазом), теплым голосом с хрипотцой и хрупкими запястьями был рядом с ним. Несмотря на все минусы Фелпса не осуждал его, поддерживал, нерешительно брал за руку и, действительно, — просто был с ним.       Трэвиса озарило, он сначала робко, а затем уверенее вывел: «Салли, спасибо, что ты есть»       Валентинка сложилась пополам и попала в учебник по химии, а Трэвис — на кровать. Заснул он поздно не только потому, что час ворочался на постели, но и потому, что время от времени подбегал к учебнику на цыпочках и в полутьме дописывал тщательно обдуманные строчки (вдохновение, как назло, приходит ночью). Красная валентинка к утру оказалась полностью исписанной чуть ли не с двух сторон. Перечитывать страшно.       Завтра он был натянутый как напряженный нерв — вот-вот сорвется — и охуеть какой волнующийся. Лишь бы не проебаться, не выставить себя дураком и не опозориться перед Салли.       Среди розовых футболок с бесконечными сердечками Фелпс трепетно высматривал парня, но как только голова того хоть на градус поворачивалась к нему — Трэвис тут же отворачивался, будто ничего и не было. Затылок пекло от почти осязаемого взгляда, но он, напрягшись до предела, заставлял себя не оборачиваться в ответ.       А трудно было не смотреть — сегодня в честь праздника он надел эту блядскую юбку, и широкие икры в конверсах мелькали чересчур часто. Сал Фишер сегодня был особенно красив (волнение возрастало в геометрической прогрессии: проебаться перед Салли — катастрофа, а проебаться перед ебать каким прекрасным, будто сверкающем в солнечном свете, Салли — катастрофа минимум вселенского масштаба).       Ни одного лица он сегодня не увидел, не услышал ничьего голоса, кроме еле слышно хриплого смеха среди чужих неважных голосов — нещадно краснел и не смел поднять и головы. Стыд вгонял в краску (сам себе он напоминал тех девчонок с влюбленно-тупыми глазами, над которыми всегда неприкрыто смеялся. Карма, сука).       Позорную валентинку он подложил ему в тетрадь, воровато оглядываясь в опустевшем классе. Прошел всего один урок, но ему все равно хотелось как можно раньше отдать подарок, избавиться от улик и, желательно, вообще исчезнуть.       Мелькнули голубые волосы парня, заходящего в класс (Трэвис не следил — просто так сидел на скамейке за углом, честно-честно), и внутри все стиснуло так сильно и так больно-сладко, что глаза, как бы он не старался, не смогли оторваться от дверного проема. Реакцию Фишера он все равно сейчас не узнает — их уроки разъединялись.       Он был даже рад — от волнения не выдал бы ничего хоть близко связного.       После звонка из кабинета латинского он вышел, может, даже слишком стремительно. Ни одного слова учителя он так и не услышал, все думал и думал об одном человеке и его возможной реакции (возможно, Фелпс чересчур чувствителен, романтик хуев). Сердце стучало, и идя к своему шкафчику, Трэвис постепенно заполнялся нелепой обидой, проросшей во время его бесконечных взволнованных размышлений, ведь реакция может быть и не слишком положительной.       В голове — карусель из дурно гниющих мыслей. Тревожная натура убивала его узнутри, любовь к Фишеру, чувства которого к себе он еще не до конца понимал, заставляла нервно стучать пальцами по голому колену.       Не мог же Сал просто… забыть? Или решить, что самого Трэвиса подобные знаки внимания, как валентинка (пиздецки глупо, но ему было бы очень приятно) не интересуют? Может, просто не хочет ему дарить ничего сугубо романтического? Но валентинки дарят и друзьям, пусть Фелпс вкладывал в подарок явно не дружеские чувства. И пусть Трэвис и строил из себя грозного и абсолютно не сентиментального парня, показывая всем свою мнимую крутость, но обида, действительно резкая и печальная обида, становилась все осязаемей и колючей.       Каждый шаг становился все медленнее и тяжелее — собственная неуверенность гнобила похлеще любого самого громкого и злого слова. Вдруг он и вправду сделал это зря?       И тут блядский стоп-кадр: из серой прорези его, блять, реально его шкафчика торчит кусок красного картона. Лишь самый краешек — но Фелпс все понял моментально и тут же оказался у открытой дверцы с запиской в руках, со сладостным тяготением пытаясь скрыть ее в своих ладонях (из-за накатившей наисильнейшей эйфории и подскачившего окситоцина Трэвис стал ощущать себя нетрезвым).       Руки подрагивали, а сердце внезапно забилось слишком быстро и слишком высоко — где-то в горле. На цветном картоне много текста, написанного мелким убористым почерком, взгляд не фокусировался на буквах, и на глаза первым дело попалось совсем иное. Снизу, в самом центре, ручкой были накаляканы две карикатуры: один человечек с кривыми хвостиками и черными бусинками глаз держал за руку второго, с прорисованными глазами и в широких джинсовых шортах, а над человечками — крохотное сердечко.       В голове у парня не было ни одной сформированной мысли — только немой восторженный крик и бесконечно «ебать-ебать-ебать».       Примерно ту же эмоцию (полное отсутствие какой либо деятельности в мозгу) увидел и подошедший Сал. Кончики пальце Фелпса на автомате потянулись к чужим руками.       Голубые глаза быстро оглядели его, тут же смущенно уткнулись в пол, и от внезапного и всепоглощающего умиления захотелось то ли зарыдать, то ли рассмеяться. В груди опять стиснуло, но не больно, а сладко-пресладко, словно Трэвиса накачали фруктозой до предела. — Нравится? — глухо спросил Сал, как обычно перебирая пальцами.       Трэвис потер свободной рукой донельзя красные щеки, едва заметно кивнул и нерешительно потянул парня за рукав светло-розового свитера, увлекая парня подальше от людей. — Мне тоже понравилась твоя, — самодовольно хмыкнул Сал, еле поспевая за Фелпсом. Стало жаль, что он не может увидеть чужого лица. Хватка на рукаве стала крепче, и Трэвис прикусил губу, лишь бы не выдать рвущуюся наружу улыбку.       В пизду ваши ебанные уроки.       В этот день Трэвис чувствовал себя особенно слащавым и противно счастливым. Никогда еще он не испытывал такое количество любви, никогда еще его не смущало так сильно и так долго (Салли всю их прогулку подтрунивал над парнем, сильно смеялся над его отговорками и крепко держал за руку — как на рисунке).       Слишком неловко и слишком эмоционально — «ужасный праздник», — качал он головой. Салли только хмыкал и поднимал хрупкие плечи, краснея одними ушами, и сжимал смуглую руку сильнее.       Так сладко, будто сахар на зубах скрипит, но за еще один такой же день он бы не пожалел ничего. Именно с него их отношения внезапно и подскочили на уровень выше, а виной всему — этот мерзкий праздник.       Сжимая его талию сильнее в безлюдном парке, зарываясь носом в наэлектризованные волосы, чувствуя ответные теплые руки сквозь тонкую кофту и затыкая свой внутренний вопящий от страха голос, у Трэвиса стали болеть щеки от улыбки.       Бля, как же ванильно.       Как же ему это нравится.