Подчинить пламя

三度の飯よりあんたがいいのよ

あんたとこのままおサラバするよか

死ぬのがいいわ

死ぬのがいいわ

сжимая челюсть, рука касается подбородка. Мо подступает к стене, так что теперь остается сокращать дистанцию лишь между ними. он становится теснее и, оттягивая голову вверх, водит носом по подбородку, в то время как другая рука оставляет багровые отпечатки на шее. багровые, которые будут сходить неделями. которые превратятся сначала в черные гематомы, а затем в синие печати. он плавит свои ладони в чужой талии. изучив подбородок, мажет по щекам, но не целует. черт, что за издевательство… — хватит испытывать мое терпение. — цедит Хэ, когда Шань пересчитывает ресницы своими губами. он изучает длину каждой и рисует дыханием новые пейзажи в его глазах. — ты меня терзаешь, Тянь… и почему я не отважился сделать это в нашу первую встречу, м? — мгх-а-а... — срывается он, когда, наконец, Рыжий касается шеи, покрывая ее укусами. теперь багровые оттиски скреплены цепями от зубов, — кто же… учил тебя так… упрямо впиваться?.. — ты мой, разве нет? я хочу, чтобы все знали об этом. хочу, чтобы ты чувствовал природу моих рисунков. желаю оставлять не только душевные отпечатки. жажду, чтобы все видели мое клеймо на тебе. и знали, что ты мой. слышишь. мой. сбивчивое дыхание оседало в легких горячим паром. остался только сжатый горячий воздух, витавший в тесном диаметре друг от друга. но только здесь им было безопасно. потому что вокруг может опалить холодный зной. казалось, рядом можно получить переохлаждение или подцепить пневмонию. казалось, что если порхнуть пальцами, тебя раскрошит ледяная сетка. но тут не страшно. в твоих объятиях свободнее. даже в таких чутких и пламенных. даже с багровым осадком. даже так, что почти задыхаясь. — хах… дура-а-акх… последние капли нежности испарениями исчезали в воздухе. оставалась лишь чистая страсть. больное влечение. кровящие укусы, усмиряющие последние грани рассудка. сливающиеся вместе с блаженством. — проверяешь меня на прочность? метки разливались не только на шее. губы с индивидуально выведенной аксиомой двигались по телу, внимательно покрывая каждую его молекулу. от ушей до скул, от скул к подбородку, падая на шею. от шеи до яремной. к мосту ключиц, до трещин стягивая кожу. стягивая и языком заживляя, зализывая раны. — неужели тебе так тяжело это осознать? резкая боль отпускает. ладонь, неистово скоблящая кости, уже не старается их сломать. она лишь, цепляя вторую в такт, ложится на чистые бархатные скулы. в губах упала температура, губы насильно отпряли и замерли в ожидании ответа. замерли напротив других, обезвоженных, жадно вбирающих воздух. холодный, колким инеем покрывающий сердце. растущим будто в глубь него, он заставляет содрогаться грудную стенку, чтобы поддержать температуру в этом отрешенном куске комнаты. чтобы снова накалить энергию вокруг него. чтобы снова «обнимай и держи на гране удушья, только люби, как прежде». щелчок. осознанность губы ждут ответа.  дрейфуют теперь другие ладони. гладящей невесомостью вздымаются вверх. от бедер к ямкам живота. по реберным впадинам,  омывая грудь. подушечками оставляя хлопковые поцелуи на спине, ключицах, яремной. на шее. и, цепляясь за родные запястья, замирают в спокойствии.  щелчок. осознанность. глаза ждут взгляда.  и Тянь знает, где его искать. ему даже искать не нужно. только превозмочь тяжесть свинцовых век и увидеть искристые коньячные глаза. глаза, в свете которых грани комнаты горят белым заревом. под светом которых быстрее синтезируется кислород. глаза, под температурой которых не хочется инстинктами одергивать ладошки, а наоборот, опалить их до кровавой пены. до дыр в костях, потому что не больно. потому что этими руками ты собирал разбросанный в пыли хрупкий пепел и заново разводил из него пламя, бережно питая мелким хворостом. счищал с веток гниль и мох, просушивая древесину, чтобы разогревать и ширить его. и теперь этот огонек в твоих руках. поэтому… — я твой… щелчок. и сразу в пожар. кажется, пламя полностью принадлежит своему проводнику. оно разгорается еще сильнее, но уже не как прежде, опаляя все вокруг до радиоактивных крошек. пламя в надежных руках, которые прячут его в своем сердце, позволяя расколоть вязкий иней. и оно топит. оно вообще пожизненно в долгу перед своим спасителем. и навсегда, от дрейфующих айсбергов, промозглой слякоти, моросящей сырости, этот огонек будет для него спасательным светилом.