на краю ночи

      Там, где в воздух ввинчивается ржавая клякса света, — ржавая от массивной бронзовой лампы, подсвечивающей пространство на расстоянии вытянутой руки, — именно там начинает виться его желание. Его чувство, которое он еще не распознал мозгами, но уже ощутил сердцем.       Его симпатия.              Авантюрин прогоняет незнакомое доселе слово на языке: от кончика до корня. Он разбирает его по буквам, лижет невидимые черточки и закругления, словно мороженое на палочке, и сглатывает их вместе с приторными слогами. Насахаренный дуэт тут же забивается под нёбо, вяжет язык и гортань, как может вязать глоток шампанского, — и Авантюрин сглатывает еще раз. Его кадык двигается вниз, затем вверх, и спусковым механизмом это нечто тут же выстреливает вверх, к вискам, взлетая туда пряничным взрывом. Очаровательное слово с нежным, мягким, отрадным — кое-чье любимое словечко, кстати — послевкусием.       Такое не может не привести в восторг.       И Авантюрин расслабляет плечи.              Приоткрыв глаза, он ведет губами по приоткрытым губам напротив: они влажные и пахнут кофе. Ему нравится, что Рацио всегда пахнет кофе (даже после бокала шампанского), и нравится, что после поцелуя с ним всякий раз ощущение, будто бы сам только что выпил чашечку эспрессо.       Усмехнувшись, Авантюрин прикусывает его нижнюю губу. Тянет на себя сырой розовый лоскуток и всасывает в рот, осторожно подминая резцами. Рацио тяжело выдыхает, рывок воздуха из легких у него получается сокрушительным, и он жарко щекочет лицо.       Опустив ладони на плечи Авантюрина, Рацио бережно проводит ими вверх по бледному горлу, затем вниз. И снова вверх, несильно обхватывая под подбородком, пока Авантюрин продолжает свою экзекуцию. Он покусывает распухшие губы, лижет их по кругу пару раз и перехватывает кончик чужого языка, высунувшегося из покорно приоткрытого рта.              Да.       Такое не может не привести в восторг. Отрадно.              Мягко повернув голову, Авантюрин взбирается руками по туго сбитым плечам и широкой шее, минует границу полурасстегнутого ворота рубашки и пропускает темно-фиолетовые кудри сквозь пальцы. Приподнявшись на носках, он целует Веритаса; поначалу невесомо, но затем все глубже и ненасытнее. Ему такое не нравится, когда в сценарии пишут, мол, нетерпеливо или ненасытно, но здесь как будто иначе не скажешь. Нет других слов.       Из десятка формулировок — ни одной подходящей.       Это нечто в свободном падении: только не понарошку, а взаправду. Как она есть.              Пока в черепной коробке вместо мозгов — сахарная вата. И вакуум.       А ведь вечер обещал закончиться в десять вместе с двумя таблетками аспирина и магния, перекатывающимися на ладони.              С каждым поворотом языка, склизким и сладким, все сложнее устоять. Авантюрин прикрывает глаза; да, кажется, это оно и есть: та самая симпатия, родственная доверию, что кольнула его чуть раньше в мерцании воображаемых неоновых вспышек.       А затем еще и еще. Прежде они поцеловались только один раз: на камеру. Рацио в тот день пребывал в особо дрянном расположении духа, подскочил как ужаленный с режиссерского кресла, отогнал девчонку, с которой Авантюрин целовался по сценарию, и начал сокрушаться. На него, конечно же.       Недостаточно естественно, мол. Слишком стесненно, «пластмассово»; и зевнуть хочется, и заплакать: настолько это отвратительно, вы что, стесняетесь поцелуя?       Авантюрин было встал в позу, как Рацио, мгновенно переключив настроение, неожиданно ласково накрыл руками его лицо и приблизил к себе. Лихой ход.       Стопроцентная вовлеченность в рабочий процесс. И кстати.              Воспоминания-то остались. Дубли остались.       И фантомный нажим сочных увесистых губ. Тоже остался: до сих пор стекается между неровно пульсирующих желудочков сердца. Тепло и тягуче.              У Авантюрина начинает сводить правую лодыжку. Стартовый набор Веритаса сегодня при нем же: сосредоточенный взгляд, морщинка между бровей, слова острые, как бритва, и черные лакированные ботинки. Запрокинув голову, Авантюрин разрывает поцелуй, касается затылком стены и делит вздох пополам, едва влажные губы спускаются по его горлу: от подбородка до левой ключицы.       Ради этого Рацио наклоняется, — а затем наклоняется еще; его спина выгибается колесом, ладони скользят вдоль предплечий и запястий, вдоль талии, и Авантюрин ощущает, как напрягаются чужие мышцы. Как они становятся чугунными, словно шею и плечи ему связал крупный спазм. Веритас напрягается, осторожно прикусывая кожу на груди, и Авантюрин слегка опускается по стенке.       Раздвигает ноги шире — и Веритас тут же кладет правую руку ему на задницу, будто он только и ждал этого сигнала.              — Дай подышать, прошу.       Это Авантюрин: его словам надавали под дых. Он дышит ртом, Рацио усмехается ему в грудь и, просунув ногу между тощих ляжек, надавливает ею ему на член. Громадными ладонями он месит зад Авантюрина, хорошенько проминая эту мягкую глыбу кончиками пальцев.       — Дай подышать…              Бедный слой мышц, кожа и островок ткани перекатываются между горячих фаланг. Рука сжимается-разжимается, с каждым хватом забирая все больше. Ладони прилипают к мокрой коже. Вонзаются ногти. Подобные Рацио как правило добиваются своего: их стратегия — вцепиться намертво в то, чего они хотят и что они любят, и Авантюрину это почти льстит. Прикрыв глаза, он прогибается.       Короткие ногти впиваются в ляжку до глубоких розовых следов. Костяшки белеют под туго натянутой кожей, а жилы набухают на тыльной стороне ладони. Он этого не видит, но может представить. Подобные Рацио гнут свою линию до конца: бескомпромиссные и прямолинейные, с такими поссориться проще, чем прочертить по линейке ровную линию, и они всегда своего добиваются, причем зачастую им достаточно одного желания. В чем-то Авантюрин ему завидует.              Это между нами.              — Эй, не так сильно…       Теплое тугое бедро по-прежнему давит ему на член. Авантюрин не успевает отреагировать, разум тормозит и отчасти сопротивляется, но тело честнее: рефлекторно Авантюрин опускается, едва не усаживаясь на чужом бедре. Он трется об него через ткань.       — Ну надо же.       Голос Веритаса — новое веяние в заинтересованности и желании, жгущим глотку. Авантюрин зачем-то кивает в ответ.              Не сговариваясь, вдвоем они переплетают пальцы — все десять — и разводят руки в стороны как в танце. И, как в танце, соприкасаются бедрами, из-за чего под сердцем стягивает изнурительным трепетом; Авантюрин начинает осознавать, что проигрывает эту гонку на выносливость. Отстраняясь, он выпускает из легких негодование, смешанное со вздохами, и крохи пространства между ним и Рацио закольцовываются в гулкий трепет. Ощущение, словно лицо у него вот-вот сгорит.       А затем он сам: прямо здесь, позорно капитулируя в хвате крепких локтей.              Авантюрин возбужден — это заметно, — и с вызовом глядит исподлобья. Проницательность в глазах напротив лишь подливает масла в огонь, из-за чего Авантюрину хочется наброситься на Рацио. Его ответное манящее вожделение — на километры глубиной: пугающее и пугающе очаровательное.       Веритасу даже говорить ничего не нужно, — а он и не говорит, молчит, всматриваясь в румянец на обычно обескровленных щеках. Правую руку Рацио снова опускает Авантюрину на талию, Авантюрин опускает свою ему на предплечье, и удовлетворенно вздыхает, едва Веритас подтягивает того к себе.              — Все не могу понять: нравится мне или нет, когда ты наконец замолкаешь.              Чарующий тембр и голос, подкрадывающийся вплотную к уху — очередное путешествие в тайну. Путь, с одной стороны знакомый, а с другой каждый раз отличающийся, словно Авантюрин бредет не по протоптанной тропинке, а рядом, где никто не ходил прежде. Куда он идет и зачем — неизвестно; перед ним лишь пустота и полумрак, но ему нравится, что в конце его ждут, что ему будут рады, и ощущение нужности, доселе незнакомое, приятно греет под сердцем.       Доверие. Кажется.              А он все молчит. Веритас опускает ладонь на горячую скулу, ведет по ней, поднимаясь дальше, и касается мочки уха. Рефлекторно Авантюрин поворачивается так, чтобы Рацио мог коснуться его еще, — а тот протаскивает пальцы выше, поочередно оглаживая проколы и украшения в чужом хряще.       — Красиво, кстати, — говорит, касаясь ногтем одной из металлических сережек. — Сколько у тебя их?       — В этом ухе четыре, — хрипло отзывается Авантюрин, — в другом три. Банально, но семерка — мое любимое число.       — Вот как.       И он все гладит и гладит заалевшее ухо и пирсинг, играясь с ним, будто котенок играется с новой игрушкой. Авантюрин прижимается к нему, позволяя обнять себя крепче, и то, как улыбается ему Рацио, это напоминает чертов солнечный луч, взошедший над теневой стороной дома.              — Впервые вижу тебя так близко.              Колебания в поисках некоторого идеального баланса, наконец, приводят к успеху. Задрав голову, Авантюрин рассматривает Веритаса, который, наклонившись, рассматривает Авантюрина, и разница в росте где-то в четырнадцать сантиметров его смешит и пугает.       И распаляет сильнее.       — Я тоже, — отзывается Авантюрин. — Вблизи у тебя гораздо больше морщин.       — Эй.       — Мимических, конечно же.              И все-таки.       Так ли важна, например, их разница в росте? Или что Веритас старше? История их знакомства, то полупровальное прослушивание, когда дрожь под коленями переросла в дрожь по всему телу? Настолько его впечатлил Веритас, сидящий за столом и молча рассматривающий его с примесью снисходительности и отторжения. Морщинка на лбу под темными прядями становилась глубже с каждой секундой, пока Авантюрин разыгрывал предложенный ему монолог.       Глаза сощурились. А в уголках губ повис было привычный отказ: настолько этот тип привык говорить людям «нет»; чаще, чем заказывать кофе, а кофе он пьет постоянно. Но так ли это важно сейчас?              То, что Авантюрин в тот день почти начал заикаться.       Он, актер — не профессионал и со скудным, но все-таки портфолио и кое-каким опытом, — и начал заикаться. Он, кого на роль все-таки взяли, потому что он расплакался по-настоящему — и ему поверили. А еще потому что главный кандидат выбыл из проекта по причинам, которые обсуждали лишь шепотом, его уха так и не коснувшегося. Так ли это важно?       Так ли важно то, что в этом фильме именно Авантюрин попал на главную роль? Или что фильм этот — Веритаса, про которого все говорили: он — лучший из лучших. Гений. В чем-то преувеличение, конечно, и сладкая лесть но… так ли это важно? То, что очередной шедевр, только-только собравший овации на недавнем кинофестивале, стал причиной их ускоренного сближения? Важно ли? И пока журналисты разминали пальцы, печатая восторженные отклики, пока рейтинг рос на крупных киноагрегаторах и все больше и больше людей вовлекались в то, что они снимали почти восемь месяцев, Рацио — лучший из лучший — зажимал Авантюрина в углу гостиничного номера, где слишком душно.              Так ли важен контекст и то, что окружает их прямо сейчас? Какое здесь освещение, в каком порядке расположены складки на простыни? Где что лежит, сколько они выпили (спойлер: немного) и что будет дальше?       То, что совместная работа с Веритасом временами напоминает каторгу, а бесконечно долгое узнавание этого хладнокровного, а порой в чем-то противоречивого типа — все равно что хождение по стеклянной крошке. Важно ли? Авантюрин вздыхает.       Он хочет ему верить, пусть и по-прежнему опасается. И, пожалуй, это все-таки важно.       Важно.              Только Авантюрин понять не может, насколько.       А Рацио явно в своем лучшем настроении:       — Это было очень мило, — говорит, — как ты спел для меня сегодня.       — Ах, это… — Авантюрин улыбается. — В основном это придумала Яшма, в качестве шутки.       — Шутки, значит.              Так ли важно то, что у Веритаса сегодня день рождения? Так ли важно, что Авантюрин с Яшмой готовились почти месяц, репетируя авансцену, занявшую меньше минуты: распевка «С днем рождения» и главный перформанс вечера. Авантюрин в роскошном кремовом платье. Приталенное, длиной в пол и с глубоким вырезом до середины бедра; платье придумала Яшма, и появилось оно благодаря ей.       Авантюрин облизывает губу, пока Веритас сбрасывает лямки с худых плеч. Лямки эти расшиты искусственным жемчугом, и холод камней Авантюрин чувствует кожей: его щекочут мурашки, по которым тут же соскальзывают жаркие пальцы.       — Мило.       Рацио улыбается и раздвигает вырез сбоку: туда идеально пролезает его ладонь. Накрыв рукой три родинки на бедре — соедини их пальцем и получишь равнобедренный треугольник, — Веритас пролезает пальцами дальше. Протаскивает согретую телом ткань и приближается к раскрытым губам.              Это платье — кусок ткани, если подумать — изумительно подчеркивает тонкое тело, делая Авантюрина одновременно хрупким и сильным. Полупрозрачная ткань цвета начинки крем-брюле лепит из полутьмы узкую грудь и сильные бедра, и Веритасу нравится, как несочетаемые по своей природе контрасты гармонируют в нем. Как он глядит одновременно спокойно и с вызовом.       Как его потряхивает, но при этом он сдерживается. А Рацио вытаскивает руку, поднимает ее и опускает верх платья, обнажая трепыхнувшуюся грудь.              Авантюрин все так же глядит на него исподлобья. Рацио усмехается:       — Конечно, играешь ты лучше, чем поешь, — большими пальцами он накрывает твердые розовые соски и медленно кружит по ним, обращаясь с Авантюрином как с девчонкой. — Но за старания благодарю. Неплохо.       Авантюрин фыркает:       — Неплохо…       И, выбравшись из оцепенения, обхватывает чужой пах, не без удовольствия щупая твердый член. Он ухмыляется, а Рацио отстраняет руки.              — Если для тебя это неплохо, тогда приму за комплимент. Веритас.              К хорошим новостям: прямо сейчас они в том расположении духа, когда не хочется ни спорить, ни ругаться, ни свернуть другому шею. Слегка поддатые, все еще счастливые после премьеры и торжества по поводу дня рождения.       И оставшиеся, наконец, наедине: вдали от любопытных глаз, вспышек папарацци, назойливых интервьюеров; только они вдвоем.       Втроем, вернее: если посчитать поделенную пополам похоть.              Неожиданно осмелев, Авантюрин несильно толкает Рацио. Он отдирает себя от стены, поправляет платье и отходит, бросая из-за плеча:       — Хочешь рассмотреть получше? — Наигранно качает бедрами, отходя к центру комнаты. — Мы постарались. Яшма обратилась к лучшей швее, подогнав платье специально под меня. Под мою кожу, цвет волос… цвет глаз… чтобы все сочеталось.              Он проходит по кругу, огибая кровать, и имитирует походку от бедра. При каждом шаге, при каждом движении его лощеного тела хрупкая ткань собирается в складки на боках и в паху. Бледная нога то и дело высовывается из-под выреза.       И через него же видно другую. Авантюрин останавливается, взглянув на Рацио из-за плеча:       — Идея пришла к нам еще во время съемок, но готовились мы последний месяц. Репетировали… мерили платье. Подшивали. Репетировали снова.       Он смотрит из-за плеча и улыбается, лизнув распухшие губы. Приподнимает юбку, виляя задом, и снова приходит в движение. Маячок света от ночника криво соскальзывает по его телу: от подбородка к щиколоткам. Широкая пыльно-желтая мазня, в которой расцветает драгоценный оттенок жемчужного. Подлинное искусство.       Пленительный перелив искусственных камней на лямках и поясе платья. Кремовые перчатки до плеч — тоже в камнях, украшают тощие пальцы и запястья. Авантюрин изящно поправляет левую, а ведь он и забыл, что так и не снял их: до того они невесомы. Как и платье. Будто вторая кожа.       Странно, но приятно. Авантюрин страшно доволен своим видом — и Рацио тоже. Еще как.       И пусть не морщит свой обаятельный веснушчатый нос.              Авантюрин останавливается аккурат тогда, когда Веритас садится на край кровати. Остаточная алкогольная эйфория, эрекция и черти что в голове мешают здраво мыслить, но оно сейчас и не нужно, хоть Рацио по инерции пытается взять ситуацию под контроль. Как будто это очередной дубль, а он — в своем режиссерском кресле.       Ты что, совсем отдыхать не умеешь? Так и привык смотреть на мир в формате 16:9!       Черт возьми, а ведь правда. Веритас усмехается, а Авантюрин направляет на него указательный палец так, как мог бы направить дуло револьвера: из тех, что легко помещаются в ладони.       — Госпожа Яшма хорошо постаралась, ты так не считаешь? Она справляется не только с обязанностями исполнительного продюсера, но и дизайнера по костюмам. — Он складывает руки на груди. — И у нее безупречный вкус.       — Это правда.       Закусив губу, Авантюрин снова приходит в движение. Неторопливо подступает к нему, не сводя с Веритаса глаз; Веритас же не сводит глаз с него и с того, как бронзовый луч соскальзывает с округлой щеки к шее, загривку и убегает за плечо. Все его семь сережек — крохотные полумесяцы — поблескивают в полутьме.       Поблескивают камни на бретельках, поясе и перчатках. И глаза.       Особенно глаза. Веритас пленен — и чем ближе Авантюрин ступает по мягкому ковру, чем нежнее скользят по ворсу его босые ноги, тем крепче связывается неясный узел в груди Рацио. Так странно.       И так приятно.              — Если тебе интересно, конкретно это платье мы попытались сделать под двадцатые. Эпоха немого кино, джазовый кутеж, вечеринки и все такое… что скажешь?       — Изумительно.       Авантюрин подбирается еще ближе: почти вплотную, и Рацио хочется, чтобы он наконец оказался вплотную. У него чешутся руки за него ухватиться.       Челюсти и горло погано сводит, а о том, что крепится ниже живота, лучше не думать. Рацио медленно сглатывает. Авантюрин облизывается:       — Отрадно, ты хотел сказать?       И подкрадывается, словно хищник: волк в овечьей шкуре. Покорный вельможа, способный однажды свергнуть короля.       Тихий омут и черти. Нет, Веритас больше не может соображать: как бы ему ни хотелось. Он кивает, и уголки бледных губ тянутся кверху, едва Авантюрин оказывается между его ног.       Всовывает бедра между широко расставленных колен. Они меняются местами.              Кокетливо приложив палец ко рту, Авантюрин как будто задумывается о чем-то, после чего опускает руку и обнимает Рацио за шею. Он глядит на него сверху вниз, и половина лица над Веритасом скрыта в полутьме.       Веритас смотрит, задрав голову, и ноздри ему забивает теплый запах тела с подвыветрившимся парфюмом.       — Иными словами, мы сделали то, что ты точно не забудешь. Меня в платье.       — О, это точно.       — И решили поздравить тебя, подарив… воспоминание?       Авантюрин сам улыбается собственной мысли. Прямо сейчас его разум чист, как бумага без сценария.       Его взгляд грязен, как зимний туман на рассвете.              Веритас на краю кровати, и он — в его власти; как и Авантюрин. Во власти Рацио.       В их партии нет победителей и проигравших, они присматриваются друг к другу и действуют осторожно, словно переставляя фигуры на шахматной доске, но фокус в чем: тут не угадаешь. Не предскажешь на несколько ходов вперед.       Не узнаешь раньше положенного. И так ли это важно?              Авантюрин смахивает челку со влажного лба. Веритас приближается к нему и, прикрыв глаза, прижимается щекой к груди. Его теплые шершавые ладони соскальзывают по бокам и талии, повторяя их изгибы.       А потом тащатся к бедрам. Авантюрин изгибает бровь, опускает дрожащие пальцы на руку Веритаса и несильно сжимает, просовывая ее дальше под вырез. Тяжело выдохнув, Веритас зарывается носом в глубокое декольте, касается губами кожи на ребрах и мягко прикусывает ее вместе с тканью. Так медлить — все равно что давить на синяк: неприятно, но отчего-то не можешь остановиться.       Давишь и давишь, не понимая, почему тебе так нравится этот блеклый оттенок боли.              Поплывшее обожание разливает между ними оттенок насыщенного золотистого: таким обычно сваливается к горизонту закатное солнце. Авантюрин, по природе своей нетактильный, начинает подтаивать от томных, чувственных прикосновений Веритаса. Ощущается как легкий демонтаж привычек и тела: что-то, о чем едва ли задумаешься, но согласишься поддаться, если примешь любовь из нужных рук. Из этих рук.       Заботливых, обходительных, — а что и говорить, Веритас тоже заботлив, только хорошо маскируется. И раскрывается он не со всеми.       Авантюрину такое почти льстит.              Он закусывает губу — и то, что еще недавно он распознал как симпатию, извлекает на поверхность мысли, которые он ранее не подпускал. Одергивал себя.       Не смел. Но подсознание — штука коварная, мы исподволь всегда на что-то надеемся, даже если убеждаем себя в обратном. Даже если прозябаем в уверенности того, что нам это не нужно. Не сейчас. Не стоит.       Не получится. Это невозможно, мол, — и Авантюрину все кажется, что это невозможно, что это обман, злая фатальная шутка. Ему тяжело поверить в то, что он на самом деле кому-то нужен просто так, а не за что-то конкретное. Бог свидетель: Авантюрин хочет доверять Рацио, он хочет любить его, однако желание это такое же сильное, как страх проиграть столь откровенным чувствам, способными вмиг сделать его уязвимым.              Запрокинув голову, он выдыхает. Рацио касается языком твердого соска и, плотно сомкнув губы, втягивает его в рот вместе с невесомой тканью. Пальцами он ловко пробирается до щели худой задницы. Легкая усмешка — в честь отсутствующего белья, — и Веритас бережно оттягивает ягодицу, проскальзывая пальцами к промежности. Авантюрин почти завидует тому, что этот тип, кажется, не беспокоится о том, о чем беспокоится он сам.       — Веритас…       Куда-то девается его молниеносная хватка, его «эй, Веритас» выражение, с которым он только что щеголял, виляя задом. Покусывая и обсасывая сосок, целуясь с фрагментом кожи, платья и собственными слюнями, Рацио спускается по внутренней стороне левого бедра. Судорожно выдохнув, Авантюрин всовывает пятерню ему в волосы, слабо сжимает у корней и подтаскивает к себе ближе.       Носом Рацио полирует пространство над диафрагмой. При вдохе она расширяется — и Веритас ощущает подъем груди: ее плотность, объем и дрожь. А еще сердце: глухо стучит рядом с его подбородком.              Если бы мог — и если бы мог себе позволить, раздробив тонкую корочку приличий, — Рацио бы проскулил от удовольствия. Но вместо этого он, лизнув другой сосок, замахивается. Если бы мог — сказал Авантюрину что-нибудь, но вместо этого он ухмыляется, шлепая бледный зад. Авантюрин вздрагивает.       — Эй!       Как будто его это остановит. Авантюрин усмехается своему бесполезному выпаду, но то было инстинктивно: сказать «эй», чтобы сбавить волнение. Запрокинув голову, Авантюрин усмехается еще раз и закатывает глаза; Веритас тут же замахивается снова, несколько раз ударяя по тугой заднице.              От тесноты между ними, от тесноты в ширинке, которую давно не скрыть, мгновенно выстреливает под сердцем. Руки начинает потряхивать, а если прикрыть глаза, можно увидеть парочку созвездий на изнанке век.       Вот насколько Авантюрину хорошо.       Вот насколько он взволнован, — и Веритас тут же заносит ладонь, ударив особенно сильно. Плотоядный шлепок взлетает к потолку, как неугодный свидетель, и Авантюрин вскрикивает; он прогибается в пояснице, выпячивает свой зад, а Веритас хватается за него, притираясь вставшим членом к голому бедру.              И тут же отстраняется. Ладонь приятно жжет, в ушах — гвалт подступающей похоти, и Рацио хватает Авантюрина в охапку, разворачивая спиной к себе.       — Что ты там говорил про платье?       Отныне все — будто в ускоренной перемотке. Как фильм, снятый с паузы, и поставленный на скорость в полтора раза быстрее, — и от частоты кадров, от смены положения и перемены в пространстве у Авантюрина кружится голова. Рацио усаживает его на собственных бедрах, его стояк оказывается между разведенных ног Авантюрина, и Веритас, бегло расправляясь с ширинкой, придерживает его, дрожащего, за талию.       — Расскажи мне.       Авантюрин мотает головой. В профиль его чудесный нос и подбородок бьют все рекорды по скорости, за который Веритас способен влюбиться — и он высоко задирает платье, оголяя стройные ноги. Если чуть повернуть голову, Авантюрин увидит их смазанные силуэты в черном оттиске окна: от пола до потолка. Увидит порозовевшие колени, нависшие над далекими огоньками спящего города: отсюда он похож на разрозненные точки, которые нужно соединить линией, чтобы получить картинку. И тогда он увидит это.       Увидит пальцы ног, замершие в десяти сантиметрах от пола. Трясущиеся лодыжки. Дрожащие пальцы: так сильно, — а ведь он и не замечает. Но если повернуть голову в другую сторону, Авантюрин увидит свое плечо (уже без перчатки), правую ногу, нависшую над кремовой тканью, и руку Рацио. Как он его держит.       Как он разводит его ноги шире. Как подхватывает под коленями и просовывает сырой член между ляжек.              — Расскажи.              Авантюрин прикрывает глаза, пряча улыбку между теплых пальцев. Он зажимает себе рот, чтобы ничего не говорить.       А Рацио больше не спрашивает. Право слово: временами он напоминает кошку, которая, играясь, сдерживается и не выпускает когти. Когти Рацио выпускает — это его любимое занятие, выпускать когти и задевать ими побольнее, — но делает это тогда, когда никто не ждет. Эффект неожиданности.       Эффект того, о чем осведомлен заранее, но не ожидаешь, что оно произойдет на самом деле. То, что висит над макушкой дамокловым мечом. Парадокс неожиданной казни.       Отчасти поэтому Авантюрин не проваливается в пряничный влюбленный омут с головой; как бы ему ни хотелось. И как бы ни тряслись его губы, как бы ни стягивала его нега в желудке, он пытается удержаться на тоненькой кромке, рассматривая бездну под ногами.              Авантюрин набирает воздух в легкие. Его взмокшая кожа трется о твердый ствол, а вязкие капли смазки размазываются рядом с тремя родинками на бедре. Придерживая Авантюрина, Рацио усаживает его так, что собственный член касается члена Авантюрина, из-за чего при каждом движении вверх, при каждом броске бедер он всей длиной скользит по чужим яйцам и стволу.       Право слово, Рацио… он…              — Расскажи про это. Или про то, почему ты решил свести меня с ума.              Тонкая светлая ткань сминается между пальцев так, как обычно сминается простынь под телом.       Как проваливается кремовый мусс, в который вонзают чайную ложку. Рацио распахивает пятерню, меся ею тощий бок Авантюрина, а второй придерживает ногу под коленом: достаточно цепко, чтобы можно было ощутить впаянные в кожу ногти.              Закатив глаза, Авантюрин расслабляется. Пытается, но вот несостыковка: чтобы расслабиться, ему нужно напрячься, сосредоточиться на том, что нужно расслабиться — и Авантюрин сосредотачивается, приоткрыв рот.       Веритас начинает шептать ему то же самое, — расслабься, мол, — но своим шепотом, своим тугим дыханием, грудью вплотную и губами, задевающими ухо, он делает только хуже. Авантюрин хмурится, дернув пальцами на правой ноге — волнообразно двигает ими от большого к мизинцу, — и прогибается. Рацио держит его за талию, Авантюрин застывает между чужих локтей, — массивных и теплых — и закусывает губу.       Правую ногу — та, то задрана — вновь сводит легкой судорогой.       А сбитая набок длинная юбка мешается. Авантюрин вздыхает — и тонкие атласные линии, скрепляющие ткань на спине, липнут ко взмокшим предплечьям Рацио. К его черной рубашке.              — Расслабься.              Горячее дыхание полирует ухо, шлифуя его, словно алмаз, а сильные пальцы хватаются за бедро. Авантюрин распахивает глаза, напрягает стопу и откидывается назад, вжавшись лопатками в массивную упругую грудь. Рацио продолжает свою мантру:       — Еще. Расслабься.       — Я пытаюсь, ох… Боже…       Дыхание и шепот. И жаркие ладони, соскальзывающие по бедрам; движение вверх, движение вниз. Стволы у них влажные и липкие, дыхание плотное, как погода в тропиках, а член между тугих бедер становится все больше. Золотисто-бронзовый отсвет лупит Авантюрина по щекам.       Ныряет к шее. И вылепляет из темноты силуэт точеного торса, с которого сваливается верх платья. Опять.              Если повернет голову к зеркалу, он сможет увидеть свои торчащие соски в профиль. Увидит похабно разведенные ноги, напрягшиеся сухожилия руки, которой уперся в бедро Рацио, и вздувшиеся венки на тыльной стороне ладони. Увидит, как сладко он запрокидывает голову и застывает с приоткрытым ртом.       Как вздрагивает, стоит задеть плотью его головку: плотную и розовую. И как он содрогается, почти не чувствуя пальцев на ногах. Странно, но это приятно.              Авантюрин закусывает губу. Ему приятно трение ткани о кожу, трение кожи о кожу, плоти о плоть. Приятно, когда позвонки упираются в грудную клетку позади, а согретая телом ткань собирается в складки на пояснице и под грудью. Приятно, когда его держат.       Приятно, когда на него смотрят. Приятно, когда член оказывается глубже между бедер, а потом еще и еще, — и Авантюрин начинает привыкать к этой особой заполненности, из-за которой слегка едет крыша. Оба неприлично влажные и возбужденные, и при каждой фрикции, при каждом ритмичном движении туда-обратно, Авантюрин ощущает, как по внутренней стороне бедра течет горячая вязкая смазка. Раньше он не думал, что от влаги на ляжках можно возбудиться сильнее.       Раньше он на такое не обращал внимания. А Веритас — он открывает ему новые горизонты.       Почти романтично. А может, это и есть романтика?              — Веритас…              Если присмотреться, можно рассмотреть пульсирующую жилку у Авантюрина на шее. Капли пота — миниатюрные жемчужины — между ключиц, которые целуешь, а кончик языка вяжет солоноватый привкус. У Рацио скулы сводит: ему страшно хочется поцеловать эти ключицы, хочется высунуть язык и обширно лизнуть его от выемки под шеей до уха, и совпадение или нет, но Авантюрин думает ровно о том же.       Он тоже хочет им обладать. Ему тоже становится мало — и чем дальше они заходят, тем ненасытнее становятся, жадные до подробностей и друг друга. Изголодавшиеся, с заготовленными ключами, за двойным поворотом которых — обоюдный ворох тайн, сокрытый не только от посторонних, но и от самих себя.       До поры до времени; и ведь не врут, говоря, что тайное рано или поздно становится явным.              Рацио вот-вот впечатает его в себя. Сольется с ним, обильно кончив на живот, грудь и чертово платье. Высокий и сильный, он держит его так крепко, словно Авантюрин — единственное, что у него осталось. Единственное, что он может сохранить или уничтожить, и Авантюрин не успевает дрогнуть, как его, одурев от похоти, хватают за горло. Крепко давят у основания, сжимая под кадыком.       Авантюрин жмурится. Плотно стиснув ноги, он заводит руку назад и царапает мускулистое плечо. Раз, второй; нет, все-таки не это он имел в виду, говоря, что ему нравится когда меня легонько душат, нет; в приступе странной клаустрофобии, которой Авантюрин никогда у себя не замечал, он снова пихает Веритаса и всхлипывает, желая урвать хотя бы крупицу свежего воздуха.              А дышать здесь давно нечем. Кислород туго скрутили и швырнули в кипящее масло, и Авантюрин ощущает себя странно, пытаясь реанимировать бронхи, едва его отпускают. Он дышит мелко и часто, дыхание сбивчиво, и он не успевает осознать собственный оргазм, когда Рацио целует его пересохшие губы. Когда он оглаживает его голую грудь, стаскивает сперму с испорченной ткани и сдвигает дрожащие колени, покровительственно накрыв их ладонями.       — Веритас…       Его, Авантюрина, кожа — чертов мрамор. Как все те античные статуи, столь реалистичные, что кажется, будто это не каменные пальцы и руки, а настоящие. Настоящие руки, сжимающие такие же настоящие теплые бедра: вот как сейчас, когда пальцы Веритаса проваливаются в мягкую ляжку.       Его, Рацио, руки цепляются так же, как рука Плутона — на бедре Прозерпины, словно они — не режиссер и актер, не горе-любовники, а древние боги, увековеченные в статуе Бернини. Веритас целует Авантюрина, сбивчиво просовывая язык между разомкнутых губ, а горячая кожа туго натягивается вокруг кожи Авантюрина.              Дышать становится легче, а ночь проваливается в тысячу потайных сундуков перевозбужденного сознания.       — Черт, Веритас…       Авантюрин прикрывает глаза — и его тут же опрокидывает на кровать в невнятной, ласкающей круговерти. Он только и делает, что вздыхает. Прислушивается.       Пытается осознать и сопоставить себя, его и обоюдную тяжесть тел. Пытается понять: есть ли что-то, способное утащить невозмутимого Рацио на дно, или нет?       Есть ли что-то, о чем он может переживать? Думать без устали днями и ночами, и так на протяжении нескольких месяцев, а то и лет… и… важно ли это? Важно ли это сейчас и впредь? Нужно ли это знать или все же не надо?               И как только Авантюрин может услышать собственное сердцебиение, барабанящее по матрасу, как только он ощущает несколько мягких поцелуев между лопаток и вес чужих бедер рядом со своими, он впервые позволяет кому-то взять над собой контроль. Впервые он доверяет — кажется, — и от осознания чего-то запредельного все вибрирует.              Он закрывает глаза — и больше нет ничего невозможного.