Вечерняя депрессия

      Анн — это строгое угольное каре, пряная помада на снежнобелых чертах лица, вечно серьёзные нежно подкрашенные брови; чёрной подводкой уверенно опоясанные глаза, и взгляд под солнцезащитными очками всегда такой увесистый, тяжёлый. Говорит он время от времени даже больше, чем её рот — Хикари не понаслышке знает, что тот уничижительный, заржавелый, жёсткий тон, заставляющий следовать и исполнять, имеет место быть. Но только он не для неё.       Для неё — умиротворяюще-спокойная, вдумчивая теплота-темнота-глубина карих глаз, вовсе не пытающаяся поработить (если только поглотить), утончённые архитектурные руки, гладко и в бессознательной защите ложащиеся на талию, и даже плюшевая мягкость этих великолепных бёдер, к которым Куина готова ползти, обтянутая короткими шортами — всё для неё.       А Ризуна пахнет удушающе-бархатисто, велюрово, донельзя силой и властью, и в то же время деликатно; как романтизм. Это абсолютно одуряюще: девушка придвигается ближе к Анн одним маленьким движением, чтобы ощутить её присутствие глубоко в своих лёгких (где когда-то был никотин). Анн, милая Анн.       Свежий воздух — уже завечерелый — совершенно не отрезвляет. Анн поворачивается к Куине наполовину. Той думается, пока они обе сидят на одинокой раздолбанной крыше, что её хрустальное лицо куда более лунное, чем сама луна.       Тонкие, умелые пальцы зарываются в очаровательно-забавные дреды с цветастыми вплетениями, медленно и ленивчато перебирая каждую косичку, почёсывая глянцевыми ногтями кожу головы. Девушка безмятежно прикрывает глаза на мгновение и сладко жмурится, после чего бросает задумчивый взгляд на Белую Королеву.       Глуховатый, иллюзорный вопрос нарушает их затянувшееся комфортное молчание:       — Анн, как бы мы встретились при обычных обстоятельствах?       Ризуна не показывает, что удивлена предметом обсуждения, но для Хикари всё очевидно, когда она видит, как чужие пухлые бордовые губы коротко дёргаются.       Незажённая сигарета во рту второй размеренно подпрыгивает; её по привычке грызут.       — Обычные обстоятельства, значит? — в конечном счёте криво усмехается Анн, словно её одолевают мириады различных ощущений и чувств одновременно.       Одно из них почти лихорадочное, сдавливающее и заставляющее про себя как мантру беспорядочно шептать «успокойсяуспокойсяуспокойся»: Куина была уверена, что они бы обязательно встретились.       И Анн не то чтобы плющит от этого осознания. Нет, её прямиком по стенке размазывает.       — Мгм, — невозмутимо, собрано кивает та, кто заставил её дыхание сойти с пути и позорно трепыхаться. — Что, поймала бы меня и оштрафовала за курение в общественном месте?       Что у неё вообще в голове творится и что за звучание такое мечтательное? Иногда эта девушка заставляла её саркастично фыркать и подавлять ползущую по губам легкомысленную улыбку; иногда повторялось слишком часто.       — Я была судмедэкспертом, а не полицейской. Не в моей компетенции до тех пор, пока это не курящий труп.       Это звучит горделиво, с достоинством и важно, и Ризуна снова не может заставить себя подавить внезапный импульс потребности разговаривать со всеми вокруг себя как с неразумными детьми. Да, это гордость за своё прошлое: она самоотверженно работала и была достойным человеком.       Что касается того, кто она сейчас?       Она не уверена.       — Вот как?       — Ага.       Хикари такая непринуждённая, понимающе-принимающая. Белой Королеве она всегда напоминала море — безбрежное, сонное, волнистое, бесконечно освежающее; гавань, в которой уже давно не бывало шторма. Казалось, она рождена была для того, чтобы жить в маленьком южном городке, где всегда тепло, но никогда не жарко; можно бесконечно есть свежие фрукты, пить кокосовое молоко из красочной трубочки и не снимая носить купальник. Их «Пляж» никогда не заслуживал её.       Поэтому Анн резко становится мучительно стыдно. Стыдно так, что кисти рук охватывает трясучая дрожь. Куина никогда не придавала значения таким вещам, как интонация, потому что в её жизни были моменты, когда с ней разговаривали намного паршивее.       — Ладно. Может, я бы уже бросила к тому моменту.       — Наглая ложь, гусеничка.       А затем треморно крадёт сигарету из чужого рта — она всё равно не будет выкурена, ведь Хикари дала обещание самой себе и его держит — заползая пальцами в задний карман узких потёртых джинсов, принадлежащих не ей. Дешёвая зажигалка, которая всё ещё там. Её обладательница глупо и поражённо моргает, изумлённо уставившись на Ризуну, которую ещё ни разу не видела курящей. Но она не задаёт вопросов зачем и почему — будто бы на своей шкуре не узнала об этих «зачем» и «почему».       — Эй, разве я настолько прилипчивая? — сбитый с толку оттенок в слабом возгласе так или иначе озадаченной Куины заставляет Анн выпустить клуб дыма с торжествующей, довольной улыбкой.       Эта девушка её слишком разнеживала. Она могла сказать, что ненавидит это, но честнее было бы признать, что искренне этим восхищена: думала, что целиком закостенела ещё во времена работы в следственном комитете, а оказывается-то.       — Нет, не поэтому. Знаешь, есть сказка, в которой гусеница постоянно курит кальян.       Её собеседница скептически вскинула брови, закономерно уточняя:       — Что за сказка такая?       — Тебе разве в детстве не читали? М-м, как же её...       Что-то страшно близкое, что-то далёкое. Хм. Как странно. Ризуна будто помнила ещё совсем недавно, но теперь вспомнить не могла, и почему-то уловила чёткое предчувствие того, что это никогда больше не вернётся. Это вдруг сделало её безосновательно грустной: лишилась чего-то важного, и даже не знала, чем оно являлось.       Анн перевела взгляд на девушку — обладательницу вдумчивой морщинки между нахмуренными бровями. Сейчас у неё была такая же.       — Не могу вспомнить.       — ...Тогда неважно.       Где-то вдалеке кто-то кричал, и звук доходил фрагментарно, рябью по воде; это был искристый, ещё живой смех, заставляющий невольно задаться вопросом, кому он мог принадлежать на периферии подавленного, несчастного Токио.       — Я думаю, мы бы не встретились, Анн.       — Почему ты так думаешь?       — Ну, вспомни себя. Вся деловая-занятая, в своих очках чёрных... У тебя бы точно не нашлось времени на знакомство с какой-то бездельницей с сигаретой в зубах.       С таким безропотным смирением и невесомым смехом, как будто это на самом деле было смешно.       Сердце заныло; пустота грудной клетки стала ощущаться физически. Ну что за... гусеница? Вроде и не гений красноречия, а всего несколькими предложениями жалит как самый экспрессивный поэт, и даже не осознаёт. А звучит как страдалица. Белая Королева хочет сдавить это бессовестное создание в своих руках так, чтоб стало больно ей и самой себе; только бы никогда этого больше не слышать.       Обводя безразличным взглядом окурок, зажатый меж пальцами, Анн заявляет исключительно твёрдо и серьёзно:       — Нашлось бы. Для тебя всегда находила.       «И находить буду» — остаётся невысказанным.