Дон Корлеоне

      — Антон Андреевич, — улыбнулся Арсений — вообще-то он мирно лежал у Антона на коленях, но Антона таким было не провести, там в глазах уже отчетливо блестело суетное коварство, — вы мне очень понравились в том пиджаке из «Круга». Не хотите надеть его снова?       — Что-то мне подсказывает, Арсень Сергеич, что это не вся ваша идея.       — Какой догадливый. Мне такие нравятся.       — А еще пиджаки и я в пиджаке, да, я понял.       — Дело же не в этом, — Арсений продолжил, и хитреца в голосе стала очевидной его составляющей, — дело в образе. Ну, знаешь, грозный криминал, тотал блэк, цепи, ремень. Мне показалось, это достаточно…       — Забавно?       — Нет. Никакого Огуревича, Антон, умоляю. Самое ужасное, что может быть в сексе — это Огуревич.       — В сексе, значит, — прищурился Антон.       — Ах, я сказал это вслух. Роковая оплошность.       Ага.       Ага.       — Погоди, мне нужно чуть больше конкретики. Ты хочешь, чтобы это был чисто образ? Или хочешь, ну, какие-то дополнения?       — А какие дополнения, — Арсений приподнялся, ухмыляясь, — ты можешь предложить?       — Э-э… бутафорские пистолеты?       — Ага. Я понял. Дополнения предлагаю я.       Антон улыбнулся — немного смущенно и наверняка по-дурацки — и погладил его по плечу.       — Я же не могу точно знать, что тебе понравится. Догадываюсь, да, но не могу. А мне хочется, чтобы тебе от этого всего было хорошо.       — Ладно, убедил. Я подумал, что какое-нибудь легкое связывание… мне зайдет. Не требую приковывать к батарее, но лентой руки связать и что-нибудь так сделать… мне нельзя думать об этом раньше времени.       — Так, — кивнул Антон.       — И разговоры.       — Разговоры?       — Ну вот эти твои, — Арсений неопределенно повел ладонью в воздухе. Антону показалось, что щеки его при этом слегка порозовели. — Как ты умеешь. Это горячо. Можешь чуть-чуть грубить, но я… меня не то чтобы очень сильно заводит грубость. Жалей меня, пожалуйста.       Тени от ресниц стрелочками рассыпались у него на веках. Антон перевел взгляд на плазму, туда, где на экране мелким шрифтом светились десять минут седьмого и в свернутом окне доигрывала фоновая комедия. Никаких планов на этот вечер, кроме «лежать и обниматься», он не строил, но было очень наивно полагать, что Арсения это остановит.       — Нежное связывание, но при этом ремни, цепи и тотал блэк?       — Да, — медленно сказал Арсений и сглотнул. — Если ты еще раз произнесешь все это вслух, возможно, я не дотерплю до реализации.       — Ты же знаешь, что я не буду против…       — Да. И пока ты не воспользовался тем, что меня эта идея жутко будоражит, вставай. Сейчас будем тебя одевать.       Когда Антон, нащупав тапки, поднялся с дивана, Арсений был уже в гардеробе и с очевидной заинтересованностью поглядывал в сторону полки с классическими брюками.       — Снимай штаны, — царственно приказал он.       — Арсень Сергеич, нельзя так сразу. Надо прелюдию.       — Все будет, Антон Андреич, снимайте. А вот это, — он достал брюки и придирчиво осмотрел боковой шов, вертя ткань в руках так, как будто собирал Антона по меньшей мере на светский раут, — надевайте. И ремень туда же. Ох, ремень.       — Арсений, нет.       — Никакой тяги к экспериментам, — театрально вздохнул Арсений и полез искать пиджак.       — Скажи честно, ты просто хочешь порно-версию «Крестного отца»?       — Цыц. Держи, должно сочетаться.       Это была водолазка — Антон принципиально не собирался называть ее бадлоном, — черная, облегающая и, судя по реакции, неплохо на Антоне сидящая.       — Какие ужасные вещи я бы сейчас с тобой сделал, — пробормотал Арсений и мягко поправил сбившийся ворот.       Антон выдержал дипломатичную паузу. Не в последнюю очередь потому, что на все ужасные вещи с участием Арсения всегда был заведомо согласен.       С пиджаком получилось сложнее: в категорию «секси» попали одновременно три позиции. Поскольку Арсений не смог решить сразу, какой из них был более секси, Антона заставили переодеться не менее шести раз и прижали к шкафу где-то на четвертом.       — За фальстарт обычно дисквалифицируют.       — Ничего страшного, я сплю с рефери, — улыбнулся бессовестный Арсений, и Антон не смог возразить.       Цепи ему милостиво разрешили выбрать самому — тут, конечно, дело пошло быстрее: серебряная классика была секси вне всяких категорий.       А потом Арсений решил, что образу не хватает галстука.       — На водолазку? Зачем?       — Чтобы я тебя эть, — он намотал завязанный галстук на руку, настойчиво потянул на себя, и Антон мгновенно согласился с тем, что это было жизненно необходимо, — и вот так.       — Все возражения отменяются, мне нравится. А ты?       — А что я?       — Может, у меня тоже есть предпочтения…       — Какие? Лук Арсения Па? — ухмыльнулся он.       И хорошо. Ему не стоило знать, что предпочтениями Антона действительно был лук Арсения Па.       — Да я не настаиваю. Все-таки мы сегодня твои желания исполняем.       — Могу пообещать вечер твоих желаний, — вкрадчиво сказал Арсений и двинулся в сторону ванной, — Арсения Па не заявляю, но если очень хорошо постараешься…

‘ ‘

      Стараться Антон умел.       Не всегда там, где этого от него ждали, не всегда своевременно, но в актерке и ради Арсения — за милую душу, ради Арсения он вообще мог сделать очень много сомнительных вещей.       Ну, например, посмотреть видео, в котором мужик на китайском объясняет, как связать руки галстуком. Или репетировать перед зеркалом клишированные фразы из фильмов про мафию.       Репетиции, кстати, не помогли: стоило Антону увидеть раскинувшегося на кровати Арсения — штанов нет, кусочек ключицы выглядывает из-под футболки, взгляд лисий и довольный, — он засомневался в том, кто из них был воплощением убийства.       — Вы так и собираетесь стоять в дверях, господин Дон Корлеоне?       Это была провокация. Наглая и потрясающая провокация.       — Ну-ну, — хмыкнул Антон и сделал шаг вперед; следом — другой, более уверенный, пока образ постепенно ложился в поведение, — у меня на тебя грандиозные планы.       Он ждал новой шутки: какого-нибудь «уже надо начинать бояться, товарищ Корлеоне?» или «а в штанах у вас все тоже грандиозно, или вы меня обманываете?» — словом, всего того, что обычно было в стиле Арсения.       Но, когда Антон подошел к кровати вплотную, между ними повисла тишина.       — Да, — сказал Арсений и моргнул.       Господи, подумал Антон восхищенно. Его все это правда заводило.       Арсений несмело потянулся к галстуку, обхватил его ладонью, и Антон последовал за движением по инерции — больше мазнул губами по губам, чем поцеловал по-настоящему, зато качественно вжал Арсения в матрас и с ухмылкой навис сверху.       — Я тебя до-олго отсюда не выпущу, — пророкотал он и зачем-то погладил Арсения по бедрам. Что ж, Антон не был настоящим мафиози. Вдруг они тоже гладили своих жертв по бедрам, прежде чем вершить зло. — Ты же будешь хорошим мальчиком, правда, Арсений?       — А иначе?.. — очень тихо сказал Арсений.       — А иначе я свяжу тебя этим галстуком и заставлю скулить в подушку.       Он снова молчал: смотрел как-то взбудораженно и невыносимо трогательно, и на секунду Антон пожалел о том, что вынужден был оставаться в рамках заданного образа.       — У вас, — судорожно вздохнул Арсений, когда Антон мягко прижался поцелуем к шее, — у вас очень странные угрозы…       — Какие-то претензии к моим угрозам?       — Нет, просто восхищаюсь.       — Вот и умница. Раздевайся.       Контраст голой разгоряченной кожи и плотной ткани брюк и до этого делал с мозгом безумные вещи: бедрами Арсений обхватил Антона за пояс и не собирался ничего менять. Когда он оказался без футболки, мыслительный процесс сузился до односложных фундаментальных истин: «красивое», «бля», «охереть».       Антон наклонился и поцеловал горячие губы снова — глубже, медленнее, все еще очень мягко, Арсений глухо замычал ему в рот, и этот звук был таким же великолепным, как ощущение зарывшихся в волосы на затылке пальцев.       — Такой красивый, — зашептал Антон, соскальзывая губами к скуле, — и никуда от меня не сбежишь.       Возражать Арсений не стал, хотя щеки у него теперь покраснели совсем неприлично.       По плечам тоже расползалось концентрированное смущение, путаясь в скоплениях родинок. Антон обвел носом чувствительное место под ухом, вдохнул запах, который никогда в жизни бы ни с чем не спутал, и настоящие мафиози, конечно, так не делали, но после сдавленного стона Арсения ему стало без разницы, что они там вообще делали.       — Ты дрожишь, мой хороший.       — Это от страха, — улыбнулся Арсений, — очень боюсь связывания галстуком.       — Я нежно, — пообещал Антон и на несколько мгновений прижался щекой к вздымающейся груди.       Ни для чего конкретно — грозные преступники так тоже не делали, и грозных преступников никакие ласковые Арсении не гладили по голове, — просто была иррациональная потребность… чувствовать.       Тепло от солнечного сплетения, россыпь мурашек на плечах, вдох-выдох одновременно с беспокойным стуком где-то глубже.       Он перехватил ладонь, невесомо целуя костяшки, запястье, линию — или любви, или жизни, Арсений как-то объяснял, что там за что отвечает, но Антон запомнил только каламбур про хиромантию.       — Мне кажется, я просил тебя раздеться, — сказал он, пытаясь вернуть голосу минимальную жесткость. — Полностью.       — О, вы же знаете, — судя по интонации, с жесткостью получилось не очень, но, Антон надеялся, реабилитировать суровое амплуа все еще было можно. — Меня нужно заставить.       — Что ж. Ты не был хорошим мальчиком, Арсений.       Вообще-то, конечно, нет, и аргументации у Антона не было, но Арсений хотел связывание, а его нужно было под каким-то предлогом устроить.       — Протестую, товарищ судья, — возмутился он с пляшущим в глазах весельем, — критерии хороших мальчиков не были озвучены. Как я могу выполнить то, чего не знаю?       — Пожалуйся в службу поддержки, — хмыкнул Антон и потянулся к галстуку.       — Алло, это горячая линия горячих сексов? У вас тут Антон Андреич не озвучил критерий хорошести.       Восхитительно подлая атака, подумал Антон, перекатывая в пальцах развязанный галстук. Как там было — целиком вокруг, узел, восьмерка, узел.       И не нервничать. Арсений даже не догадается, если что-то пойдет не так, вряд ли он когда-нибудь видел то видео на китайском.       — Шутка смешная, но это тебя не спасет. Давай сюда лапки, мой хороший.       Арсений послушно протянул сложенные руки, сглатывая, и Антон мягко затянул петлю вокруг запястий — больше просто обвил, чем правда зафиксировал, но тут основным приоритетом был комфорт, а не каноны эротического связывания.       Восьмерка получилась неплохо — надежно, правильно, и пальцы двигались уверенно, и вообще Антон ей почти гордился, все тренировки на себе были не зря.       — Вот так, — он бережно погладил косточки на запястьях, опуская связанные руки обратно на подушку, и от доверчивого взгляда Арсения вместо вдоха в горле застыла бесконечная нежность. — Теперь буду делать с тобой все, что мне захочется.       — Простите, — хрипло сказал Арсений, — а в программе есть что-то типа заставить скулить в подушку?       — Программа насыщенная, не переживай, — Антон плавным движением очертил ребра, скользнул пальцами к резинке боксеров. — Сейчас помучаем тебя. Сопротивление бесполезно, права хранить молчание нет.       Страшно было думать, как этот контраст действовал на Арсения: сам Антон все еще был полностью одет, и в пиджаке поверх водолазки с каждой новой минутой становилось жарче.       Но это того стоило.       Стоило — нервно дернувшегося кадыка, восторга в глазах, судорожного вздоха, когда он обхватил ладонью напряженный член и вгляделся в трогательно сведенные брови с каким-то маниакальным вниманием.       — А какое, — жалобно сказал Арсений, — какое есть?       — Что?       — Право. Вы тут и судья, и криминальный авторитет, так что я запутался, как обращаться…       — А, право, — отозвался Антон и скосил взгляд на лежащую у изголовья смазку, — есть право скулить в подушку, конечно, что за глупые вопросы. Так, не убегай никуда, мой хороший. — Он отстранился под печальный выдох Арсения, двинулся чуть левее, щелкнул крышкой и выдавил немного на пальцы, грея прохладный лубрикант в руках. — У тебя нет выбора, правда, но все равно не убегай.       — Да как от такого козла убежишь.       В отместку Антон незамедлительно провел по головке, потирая щелку. Арсений всхлипнул, выгнулся, попытался уйти от прикосновения, и его беспомощно дернувшиеся руки зашевелили в груди что-то совершенно дикое и чудовищное.       — От кого-кого?       — От преступно горячего мафиози, который уже час надо мной издевается, — выдавил Арсений, — но он горячий и козел в равной степени.       — Вот как, — невозмутимо сказал Антон и через несколько секунд накрыл член губами.       Нет, подумал он с необычайной ясностью. Никаких преступно горячих мафиози не существовало, преступлением здесь были только стоны Арсения, которые он старался заглушить, но срывался каждый раз, когда Антон брал глубже.       — Не… я не… не так быстро… Антон Андреич, умоляю, я передумал.       Он сделал еще несколько движений языком, дожидаясь неконтролируемо тонкой высокой ноты сверху, отстранился и одобрительно прогудел:       — Хороший мальчик. Так что там с козлом?       — Никаких козлов, — заверил Арсений, — только преступно горячие мафиози.       — Вот видишь, каким ты можешь быть послушным, когда хочешь, — Антон скользнул губами ко внутренней стороне бедра: укусы Арсению не нравились, особенно там, где кожа была к этому наиболее восприимчива, и даже в рамках игры тревожить его лишним дискомфортом казалось подлостью. — Еще немного — и придется отменять скулеж в подушку.       — Н-нет. Пожалуйста.       Где-то на «пожалуйста» у Антона почти треснуло сердце.       — Тогда перевернись, мой хороший, будь добр, — суровости голосу не хватало катастрофически, но протестовать Арсений не стал: перекатился на живот и оперся на локти — или подыгрывал, или был разнежен до той кондиции, в которой не мог вернуться к привычным пререканиям. — Да, умница. Полежи секунду.       Антон стянул пиджак, откинув примятую ткань в дальний угол кровати, потому что оставаться в двух слоях одежды стало невыносимо жарко. Не то чтобы это было связано с открывшимся видом на роскошные изгибы, хотя, если честно, чуть-чуть да, но кто вообще мог его осудить.       Арсений обернулся на звук расстегивания ремня с чем-то вроде надежды во взгляде:       — Так все-таки?..       — Нет, — быстро проговорил Антон и почему-то не сомневался, что покраснел.       — Я так плохо себя вел, Антон Андреич.       — Ты не… не настолько, чтобы бить тебя ремнем по жопе.       — А есть какая-то верхняя граница? Буду знать, к чему стремиться.       — Тш, — шикнул Антон, наклонился ближе и заговорил в розовеющее ухо, — ты молодец, умница, мое сокровище и самый-самый лучший у меня.       Арсений жалобно промычал что-то нечленораздельное, вжимая голову в плечи, — теперь совсем смущенный, замечательный, господи, Антон так ужасающе сильно его любил.       — Ну что такое, мой дорогой, стесняешься? — он ласково прижался губами к шее, очертил позвонки, сцеловывая мурашки с бархатной кожи, прихватил заалевший кончик уха и опять горячо зашептал: — Ты чудесный, знаешь? Я очень тобой горжусь, мой хороший, я бы тебя целиком утащил и не отдал никому. Такой послушный. Такой чувствительный. Такой красивый, невероятно красивый, можешь сколько угодно шутить, я же знаю, как тебе нравится, когда я это озвучиваю…       — Так нельзя, — заскулил Арсений — наконец-то в подушку, надо же. — Нельзя связать человека и просто говорить ему комплименты…       — Ну как это нельзя, когда ты тут такой хорошенький лежишь. Связанный, да, и бежать тебе некуда, поэтому слушай.       Похвала на Арсения действовала безотказно — если существовала в его предпочтениях какая-то самая очевидная константа, то это, конечно, была она.       Он выгнулся под прикосновением, приподнимая бедра, и Антон не распознал, случайностью это было или нет, зато блестяще распознал движение ягодиц по собственному твердому члену через брючную ткань.       — Не буду спрашивать про пистолет в кармане, — сказал Арсений и безжалостно потерся снова. А потом еще раз. И еще раз. И еще раз, пока Антон не потерял суть самого себя в этом хитросплетении объективной реальности и не выдавил жалкое:       — Не спрашивай. Это не он.       — Я начинаю чувствовать, — Антон настойчиво вжал его в подушку, проезжаясь членом между ягодиц, и Арсений подозрительно довольно охнул, — масштаб вашей угрозы. Но не хватает, знаете, полноценной демонстрации.       — Ах, полноценной демонстрации.       Он не хотел гадать, какая именно из неприличных вещей под этим подразумевалась, поэтому вернул встрепетнувшегося Арсения в первоначальное положение, подсунул ему под бедра свободную подушку и мягко поцеловал куда-то между лопаток, борясь с желанием сделать то же самое со всеми родинками на плечах.       — Так, — прокашлялся Антон, — мы остановились на том, что ты очень хорошенький.       — Ну Антон Андреич…       — Хорошенький, — подтвердил он и проследил прикосновением линию позвоночника, — решения криминальных авторитетов опасно оспаривать.       Антон погладил ямочки на пояснице, обхватил ладонями ягодицы и восхищенно вздохнул, потому что, во-первых, выглядело это потрясающе — закатанные рукава водолазки, руки в серебряных браслетах на светлой нежной коже, — во-вторых, ощущалось так же.       Еще пару мгновений он позволил себе полюбоваться — и бессовестно пожамкать, потому что пожамкать Арсения было делом святым, — а потом потянулся к смазке.       — Антон Андреич?       — Что такое, мой хороший?       — Я чуть-чуть предвидел ваши страшные угрозы, так что вы можете… осуществлять их не так медленно и мучительно, как обычно осуществляете.       Ох уж эти его эвфемизмы, господи помоги.       — Посмотрим на твое поведение, — мягко пробормотал Антон и скользнул смазанными пальцами внутрь, прислушиваясь к реакции. Стоило признать, в медленной растяжке действительно не было необходимости. — Подготовился, какой ты умничка у меня. Замечательный. Развяжем тебя, как думаешь?       Раскрасневшийся Арсений, казалось, не думал ничего: дышал прерывисто и поверхностно, отзывался на каждое микродвижение и, когда Антон безошибочно нащупал простату, застонал совсем высоко.       — Я же тут… ничего не решаю…       — Развяжем, значит, — кивнул Антон сам себе. — Давай, мой хороший, ты мне громкий очень нравишься. Не стесняйся.       Арсений совершенно точно послушался: перестал сдерживаться, зазвучал протяжнее, звонче, и лучше бы, наверное, он этого не делал, потому что Антон перед таким был слаб и жалок в самом низменном из существующих смыслов.       — Анто-он… ох… Андреич, ну уже можно, ну зачем вы меня мучаете…       — Может, я просто люблю, когда ты умоляешь. Умоляешь и ничего не можешь сделать. Только скулить в подушку и чувствовать, как я тебя растягиваю. Да, мой хороший?       Ну не было же это, подумал Антон тут же, пытаясь оправдаться перед самим собой, не было же это совсем ужасно. Словесной реакции ожидаемо не последовало, но, судя по непристойным звукам, которыми Арсений встретил эту неловкую попытку в грязные разговоры, разочарован он не был.       — Ну хватит с тебя, — выдохнул Антон и медленно вытащил пальцы, — ты молодец. Повернись ко мне?       Арсений обернулся — взмокший, с румянцем на щеках и мутным поплывшим взглядом, и Антон спросил чуть тише, отбрасывая образ:       — Хорошо? Порядок?       — Очень хорошо, — улыбнулся Арсений; тревога рассеялась, теряясь в лучиках вокруг его глаз — дышать стало чуть легче. — Только потрогать тебя хочу.       — Секунда, — кивнул Антон и завозился с галстуком, мягко перехватывая связанные руки, — Антон Андреич тут узлов навертел.       В голове всплыл китайский, записанный на отвратительный микрофон, и то, что он все-таки достал эту адскую инструкцию по развязыванию из недр сознания, Антон считал грандиозным подвигом.       — Прочных, кстати. Я между делом выпутаться попытался, а оно никак.       — Ну, — ухмыльнулся он, откладывая галстук в сторону и бережно растирая Арсению запястья, — чтобы сокровище точно никуда не делось.       — Антон Андреич, вот вы вроде уже большой, а такой глупенький, — Арсений потянул его на себя, и его взгляд, прямой и невыносимо нежный, в ту секунду грозился разломать Антона напополам, — так и не поняли, что я не собираюсь от вас никуда деваться.       — Я не… — жалобно начал он, а потом горячие губы настойчиво впечатались в его собственные, и Антон подчинился, безоговорочно капитулировал, потому что с Арсением не представлялось возможным сделать иначе.       Безумие, все это было сплошным безумием: то, как забирались под ворот водолазки его ладони, то, с каким напором он целовался — влажно, жарко, дико, — как будто Антон в любой момент мог раствориться в воздухе.       — Простите, — сказал Арсений без капли раскаяния в голосе, позволяя ему отстраниться, — просто вы с ума меня сводите. Продолжайте.       — Сводить с ума?       — Ну или что у нас дальше по сценарию, — он опустил взгляд на ширинку Антона, болтавшуюся на пуговице без ремня, и совершенно неприлично вздохнул, — вот это у нас дальше по сценарию. Товарищ криминальный авторитет, да отличный у нас сценарий, оказывается.       — Ты очень, — Антон проглотил дурацкое «красивый», вертевшееся на языке, заправил прядь волос Арсению за ухо и снова прижал его к кровати, смазанно целуя в щеку, — очень много говоришь для хорошего мальчика.       — Простите, Антон Андреич….       Никакого раскаяния, конечно, в этом опять не было. Антон оглядел олицетворение бессовестности с всепоглощающей нежностью: влажные пряди волос на лбу, зацелованные губы, хитрый прищур. Пришлось приложить титанические усилия, чтобы вспомнить, что он тут вообще делал и как должен был себя вести.       — Нет, так не пойдет, мой хороший. На живот переворачивайся.       Арсений издал чрезвычайно довольный звук, подчинившись, и Антон окончательно потерял способность составлять осмысленные предложения.       Руки не слушались: ширинку он расстегивал так, как будто координация стала не просто нулевой, а отрицательной, в какой-то момент запутался в штанах, упаковку презерватива подцепил с третьего раза и, когда наконец-то ухватился за мягкие ягодицы, Арсений застонал с облегчением.       — А-антон Андреич…       Головка мазнула по ложбинке, мягко ткнулась ниже; от вида на секунду перехватило дыхание.       — Раздвинь ножки шире, — сказал Антон ласково, и это было абсолютным кошмаром в своей сути, но Арсению такое нравилось, а спорить с ним Антон не умел. — Отлично, да. Но ты же не думаешь, что все будет так просто? Меня придется попросить.       — Издевательство, — жалобно отозвался Арсений, прогибаясь сильнее. Антон почти погиб, хотя прогиб был давно уже не единственным. — Мне нравится.       — Я не сомневался.       — Антон Андреевич, — Арсений всхлипнул, и голос его сделался совсем невозможным, — пожалуйста. Я же был… хорошим мальчиком.       — Самым лучшим, — тепло согласился Антон и плавно толкнулся внутрь.       Антон чувствовал это столько раз, и каждый раз оно было одинаково безумно: тесно, жарко, невыносимо хорошо; он двинул бедрами снова, улавливая тонкий стон, заговорил в горячечном бреду:       — Чудесный, мой хороший, так меня принимаешь… так выглядишь…       В пальцах у Арсения трогательно скомкалась простыня. Антон обхватил его руками, гладил — трепетно, там, куда дотягивался, по животу и изогнутой пояснице. Наклонил сильнее, и член вошел глубже — угол был тот самый, Арсений задрожал, выдыхая со звуком, от которого что-то теплом свернулось под ребрами.       — Можно я…       — Без рук, — беспощадно остановил Антон, когда смог собрать остатки выдержки по крупицам, — или опять свяжу.       Арсений уронил голову в сложенные ладони, и Антон поймал себя на мысли, что очень хотел видеть его лицо — то, как изгибались брови, как блестели глаза, как он закусывал губу, когда головка попадала по простате, как разливалась краска по щекам.       — Красивый мой, — Антон провел по его члену в несколько мягких движений, дожидаясь сдавленного:       — Без рук же.       — Без твоих, да. А это мои.       — Мучаете меня, — сказал Арсений так, как будто улыбался.       — И люблю, — жарко добавил Антон, склонившись к уху, — давай, мой хороший, ты сегодня заслужил.       Он ускорился — и там, где сжимал Арсения рукой, и там, где двигался в нем с выверенной точностью. Арсений перешел на неразборчивый громкий скулеж, теряясь в ощущениях, и еще нескольких мгновений в таком темпе хватило, чтобы он обмяк с ужасно восхитительным стоном.       То, что происходило дальше, Антон осознавал уже как-то урывками: вот он толкнулся снова, давление внутри стало невыносимым, в глазах зарябило, потом была липкая темнота, еще позже — Арсений, прижимающий его к себе с невероятным количеством любви в глазах, такой сильной, что Антон боялся в ней утонуть.       — Антон? — пробилось сквозь звон в ушах. — Золотой мой. Полежи, полежи.       — Лежу, — отозвался он, когда понял собственное положение в пространстве, — ты… нормально, Арс? Не перебор? Чего-то я… как будто меня тут это самое.       — Это самое тут меня, — улыбнулся Арсений — он лежал близко-близко, разгоряченный, полностью голый, пальцы беспорядочно перебирали Антону волосы, и в голосе сквозила неприкрытая нежность. — Качественно. Если ты собираешься переживать из-за того, что ты потрясающий — не вздумай, дурачина. Люблю тебя очень, понял?       — Понял, Арсень Сергеич, не ругайтесь, все понял.       — Единственная шутка, которую я так и не успел пошутить, — на его лице возникло выражение, не предвещающее ничего хорошего. — Знаешь, за какое преступление нес бы ответственность горячий мафиози Антон Андреич?       Антон вздохнул.       — За какое?       — За проникновение со взломом.