Шепот черного кота

Карандаш коснулся бумаги, и скоро на ней появилось две линии в форме полумесяца. Потом Уён нарисовал что-то похожее на облако, а внизу — на витиеватые линии, идущие почти параллельно друг другу. Вскоре яблоня, что стояла напротив, стала приобретать узнаваемые очертания, на листе возникли новые детали и подробности, а вокруг разлился красивый пейзаж. Всё это время Сэбом и Уён молчали, вставив в ухо по одному наушнику и тихонько качая головой в такт музыке, и никто вокруг не тревожил их покой. Лето постепенно подходило к концу: на деревьях желтели листья, которые срывал ветер и отправлял куда-то вдаль, трава начала вянуть, небо всё чаще затягивало тучами. Уён запечатлел и это. — У тебя так хорошо получается, — проговорила Сэбом, когда он принялся сосредоточено придавать рисунку объема, накладывая тени. Уён только улыбнулся в ответ на ее слова и продолжил водить карандашом по бумаге. — Но мне кажется, в цвете выглядело бы всё чуть-чуть получше. Ты так не считаешь? — Все цветные карандаши и фломастеры в комнате самых маленьких, не буду же я у них отбирать. Хотя иногда они дают мне порисовать, если я остаюсь с ними в комнатах и занимаюсь. А они всегда только и рады, — Уён растянул уголки губ еще шире, а Сэбом весело хмыкнула, снова чуть не положив голову на его плечо. — Постоянно говорят, то нарисуй солнышко, то домик, то русалку. Я рисую. Помимо Юнхо и Хонджуна, мелкие дети — мои единственные друзья. — Зато когда вырастешь, будешь клевым папой. Это ли не здорово? — спросила Сэбом, не ожидая никакого ответа, а потом указала Уёну на небольшую неровность в рисунке, которая тут же была исправлена. — Слушай, это, наверное, будет нагло с моей стороны, но ты никогда не тренировался рисовать портреты? Не писал что-то красками? Мне кажется, у тебя бы отлично получилось. И вообще, несправедливо у вас там, тебя надо на разные конкурсы отправлять, чтобы ты там побеждал, а не вот это вот всё. Уён ощутил, как к его щекам прилил жар. Похвалы Юнхо и безобидные шутки Хонджуна относительно рисунков были чем-то из разряда привычного, но стоит только что-то хорошее сказать Сэбом, как и температура тела начинала повышаться, и голова кружиться, и руки дрожать, и сердце биться быстро-быстро, как будто в одно мгновение нападала лихорадка. Уён прокашлялся в кулак, одновременно думая, что ему ответить, а Сэбом закусила обе губы, стараясь не рассмеяться над его реакцией. — Если бы у меня были свои карандаши и краски, я бы с радостью попробовал. Но там казенное имущество, привезенное волонтерами, поэтому я пока что простым карандашом. Будет черно-белый стиль, как у Круэллы Де Виль, только красного немного не хватает. А так всё отлично, — Уён показал большой палец и продолжил прорисовывать немногочисленные яблоки, что остались на ветках. Сэбом промолчала, но через день, когда они вновь встретились наедине, поскольку Хонджун и Юнхо были наказаны, вынесла из дома огромный пакет и, почти не скрывая легкого смущения, вытянула его перед собой, демонстрируя Уёну. Тот и поздороваться забыл, глядел то на Сэбом, то на ее руки, а его бровь непонимающе приподнималась. — Это вот тебе, дурачок непонятливый, — как трещотка, протараторила Сэбом и вложила тяжелый пакет в его руки. А в нем было… Всё. Набор гуаши со множеством цветов, акварели, палитра, стаканчик для воды, кисти, цветные карандаши, фломастеры, новомодная точилка, новенький и острый канцелярский нож. В общем, всё то, чего Уён так сильно хотел, но не мог себе позволить. Он не заметил, как приоткрыл рот от удивления, как его руки задрожали от непонятного волнения и тепла, которое окутало сердце, словно одеяло, как на глазах стали наворачиваться слезы и как начал подниматься внутренний протест. — Это всё стоило целое состояние, — сказал, чуть оправившись, Уён и вложил пакет в руки Сэбом, но она отказалась сжимать пальцы. — Ну что такое? Я не могу принять такой дорогой подарок даже от лучшей подруги, не надо! — А я это не ради тебя, а ради того, чтобы ты написал мой портрет акварелью. Если тебя утешит эта мысль и ты примешь мой подарок, то думай именно так. А теперь я позирую, а ты можешь приступать. Кхм, — Сэбом забежала во двор, вынесла оттуда старый подранный стул, поставила его около первого попавшегося куста и села, заняв позу. — Так, мне нужно выглядеть красиво и грациозно. Нога на ногу, руки на колени, взгляд в сторону, чтобы был изображен мой профиль, спина прямая. Начинай. Уён звонко рассмеялся, сел в позу лотоса на траве, взял простой карандаш, выставил его перед собой, меря пропорции, и начал водить по бумаге, но скорее для вида. Сэбом просто не знала, как часто он ее рисовал, насколько хорошо он помнит, где располагается каждая родинка на ее лице, какие у нее очертания лица и даже тени. И хорошо, что она не догадывалась об этом, пусть думает, что это первый портрет. Уёна тянуло к Сэбом, ему было хорошо с ней, и с каждым днем это становилось всё ощутимее. Говорят, что первая любовь — это самое большое счастье и самая большая беда, но что сделаешь с сердцем, если оно тянется к той, которая делает счастливым и радостным каждую секунду, когда находится рядом? Юношеские мечты, фантазии, сны — всё это поселилось с Уёном рядом, и ночами он мечтал только о том, что ему ответят взаимностью, но делать ничего не решался. К тому же, может быть, это просто такое наваждение и вскоре оно пройдет. Но это не точно. Пока не стоило об этом думать, а потому Уён и прогнал навязчивые мысли, вместо этого сосредоточившись на портрете, тщательно вырисовывая каждый контур, каждый волосок, всё-всё, что видел. Это заняло много часов, Сэбом не выдержала даже одного, начав ерзать, поэтому сказала рисовать по памяти, а сама убежала кормить Бургера. — Покажи, что получается! — воскликнула она, толком не успев вернуться. — Ну нет, только когда будет готово! Вот когда раскрашу акварелью, тогда и покажу, а сейчас имей терпение! — возразил Уён, захлопнув блокнот, но оставив между страницами карандаш. Сэбом тут же насупилась и сложила руки на груди, состроив недовольную мордашку. — И не смотри на меня так! Еще сглазишь мой успех! — Делать мне нечего! — фыркнула Сэбом, но настаивать не стала. — Круто, что ты умеешь так здорово рисовать, я на твоем фоне чувствую себя бесталанной чмошницей. Что я делаю? В игры рублюсь на компьютере, бродилки всякие, учусь да убираюсь, а больше ничего. Хотя знаешь, у нас в школе была профориентация, тесты. Мне сказали, что я могла бы работать в структурах, связанных с законом. — Полиция? — спросил Уён, отсев чуть подальше и продолжив рисовать. — Ну почему сразу полиция? Не, я слишком ленивая, чтобы выезжать на дежурства, подрываться, трупы какие-то осматривать. Мне бы, наоборот, хотелось защищать слабых, — Сэбом взяла в руку палку и начала выводить ею на земле незамысловатые узоры. — Вот адвокат, например. Есть люди, которые открывают свои конторы, нанимают туда людей, а потом оказывают услуги. Я пока смотрю, какие там направленности есть, но почему бы и нет? — До поступления в университет еще далеко, успеешь определиться, — сказал Уён, призадумавшись. — Я бы хотел поступить в академию искусств, но вряд ли меня возьмут без образования в художественной школе, особенно бесплатно. А ты девушка очень бойкая, из тебя вышел бы отличный адвокат. Если не перегоришь этим, то обязательно всё получится, я уверен! Они сидели вдвоем до позднего вечера. Уён знал, что ему уже давно пора было вернуться, но что поделать, если совсем-совсем не хочется? Тем более что нужно достать сигареты из заначки Хонджуна, а также принести парням что-нибудь вкусненькое. Если наказывали одного или двух, а третий мог вырваться на свободу, они всегда делали это друг для друга. Портрет Уён закончить не успел и пообещал, что принесет его как только сможет уже в цвете, а Сэбом доложила в пакет щедрую порцию мармелада и сливы для Хонджуна и Юнхо, «чтобы бедные мальчики не голодали». В детдоме тревогу никто не бил, так что и в этот раз пронесло. Сделав все свои дела, Уён вернулся обычным путем, задвинул доску обратно, прокрался вдоль стены будки охранника Со и практически вошел внутрь, но тут его вдруг кто-то потыкал в плечо, заставив обернуться. Перед ним, скукурузив подозрительное лицо, стояла Ан Дженни, упершая руки в бока, словно ожидая каких-то объяснений. Уён испугался, но виду не подал, нечего показывать, что тебе страшно, тогда стукачи оборзеют еще сильнее, так что никакой им прикормки. — Ты что-то хотела? — холодно спросил он, обняв пакет. — Ты зачастил пропадать, вот что я тебе скажу, — проговорила Ан Дженни, сделав шаг навстречу. Она была немного выше Уёна в силу того, что девчонки в их возрасте растут быстрее, и от того выглядела чуть более устрашающе. — Честно говоря, решила последовать твоему примеру и выйти отсюда. Скажем так, я за тобой следила, мне же любопытно, куда ты всё время убегаешь. — Сунул нос не в свой вопрос — оторвали как не рос, слышала такое выражение? Инициатива и любопытство наказуемы, — ответил Уён, став холоднее сосульки. Когда же от него уже отстанут и дадут спокойно дожить до совершеннолетия? Жаль, что слишком много лет еще ждать, а здесь каждый день ходишь как по минному полю. — Так что просто дай пройти. Хочешь нажаловаться — жалуйся, я не тебя не останавливаю, — бросил он и направился ко входу. — Да просто любопытно, как у тебя могла появиться девушка, которая тебе еще и дорогие подарки делает, — фыркнула ему в спину Дженни, заставив кровь в жилах Уёна застыть. — Ну да, девчонка симпатичная и явно обеспеченная, поэтому мне странно, что такой как ты встречается с ней. — Мы с ней не встречаемся. Мой тебе совет: зайди в библиотеку, найди толковый словарь, найди в нем слово «дружба» и выучи его. У тебя-то здесь нет ни одного друга, потому что ты только и делаешь, что стукачишь на других, а потом радуешься, когда тебя воспитатели за это по голове гладят. Мерзко. Так долго не проживешь. — Хм, — Дженни мерзко вскинула уголок губ. — И всё же я прямо сейчас могу пойти в кабинет воспитателя и рассказать там о твоих походах, и ты меня не остановишь. Хочешь жить — умей вертеться, вот я и верчусь, поэтому в своей комнате всегда одна, у меня единственной есть телефон, а еще мне достаются самые лучшие вещички от волонтеров, — продолжила давить Дженни, а Уён внутренне закипал от гнева. Ему хотелось броситься на эту мерзавку и желательно выцарапать ей глаза, чтобы поменьше глядела на то, на что не должна. — Так что если ты хочешь дальше видеться со своей не-девушкой, то послушай и мой совет. — Слушай, что тебе нужно, а? — бросил ей в лицо Уён, устав ходить вокруг да около. — Чего ты от меня-то сейчас хочешь? Собралась жаловаться — жалуйся, или замолчи нахер и не разевай рот на то, что тебя не касается. — Да хочу не так много, — сказала Дженни, вытянув руку. — Просто теперь помимо друзяшек, которые за тебя и в огонь и в воду, будешь приносить вкусненькое и мне. Я чувствую запах мармелада, так что будем считать его авансом, — она указала на пакет, а потом сделала жест, каким подозвала бы собаку, и ухмыльнулась. Уён закатил глаза, вынул целлофановый пакетик с мармеладом с какого-то дорогущего рынка и протянул Дженни. Та нарисовала в воздухе сердечко и смылась, как будто ее здесь и не было. Что ж, вкусности — не такая уж и большая цена за спокойствие, но это не помогло Уёну унять гнев и страх. Он прокрался по коридору в свою комнату, в которой частенько сидел не вылезая, захлопнул дверь и со психу швырнул подушку на пол, потоптавшись по ней ногой. В такие моменты он ненавидел людей и всё, что с ними связано. Будь он обычным ребенком, то гулял бы себе спокойно и не отчитывался, где он и с кем. Они здесь как в тюрьме из дикого племени. Кто-то сам за себя, как Дженни, кто-то сбивается в кучи и устанавливает свои порядки, как Ча Тыхун, парень постарше, который обкладывал данью всех, кого видел, а воспитатели, как строгие надзиратели, развлекаются, находя себе козлов отпущения и развлекаясь благодаря дракам, склокам и скандалам между подопечными. Все эти якобы взрослые пришли сюда не потому, что любят детей, а потому, что не удовлетворены жизнью и находят тех, на ком будут срываться. Вдобавок к этому дети не ходят в школу, это учителя приходят к ним, ни у кого нет ни карманных, ни телефонов. Везет только тем, у кого есть родственники, которые привозят деньги, сладости, одежду и много других крутых штук, которыми такие, как Уён, похвастаться не могут. А теперь все встречи с Сэбом находятся под угрозой. Черт его знает, почему слова Дженни о том, что она девушка Уёна, так задели его, но внутри сложилось стойкое ощущение, как будто только что открыли его ящик с нижним бельем и порылись там с угрозой выставить на всеобщее обозрение. Словно кто-то влез в личное, то, что должно было оставаться тайной для всех, поковырялись в душе, нагадили там и плюнули в заверение. Уён не желал, чтобы кто-то догадывался о его чувствах, его задевали даже шутки Хонджуна на этот счет, а теперь Ан Дженни, эта мерзкая вертихвостка, ворвалась туда, куда не следует, выбив дверь с ноги. И Уён не хотел мириться с тем, что его тайна висит на тонком волоске. Так не должно было случиться. С этими мыслями, набесновавшись, Уён лег в кровать, свернулся калачиком и не заметил, как уснул, чтобы проснуться посреди ночи от точно таких же шорохов, которые слышал пару недель назад. В комнате снова появился кот и сел на подоконнике, как у себя дома, смотря в душу своими желтыми страшными глазищами. Но у Уёна не было ни сил, ни желания думать, зачем он здесь, поэтому он просто отвернулся и слепил вместе веки, надеясь, что скоро снова удастся уснуть.

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

Уён не знал, сколько он проворочался в полудреме, но всё это время сон шел рука об руку с реальностью. Шкрябанье по полу, кошачье чавканье, которое можно услышать, когда кот себя вылизывает, мелкие предметы, падающие со стола — всё это не давало толком сомкнуть глаз, и при этом пришли типичные ночные грезы, которые были всё больше похожи на простые галлюцинации. Сначала Уён ворочался, потом попытался накрыть голову одеялом, затем свернуться в комок и заткнуть уши, но в итоге не выдержал, вскочил с постели и запустил в кота блокнотом, который валялся на прикроватной тумбочке. — Что тебе здесь надо? Я вообще в прошлый раз подумал, что ты мне приснился. Но сейчас уж точно нет, потому что… — Уён по очереди подвигал пальцами на ногах, чтобы проверить, как ощущается пол. Холодно. — В общем, вали отсюда, я не в настроении сейчас разговаривать, вот и всё. — А знаешь, почему ты подумал, что это сон? — спросил кот, спрыгнув со стола на табуретку. — Потому что нечего было друзьям трепаться, что мы с тобой общались. Это только для избранных, как в фильмах и мультфильмах, знаешь. «Гарри Поттера» же смотрел? Вот он избранный мальчик, и ты тоже. Уён сжал ладони в кулаки, впившись ногтями в кожу, сделал нервный вдох и выдох, а потом расслабил руки, опустив при этом плечи. Откуда внутри столько гнева и почем он так мучит даже несколько часов спустя? Надо было просто как-то утихомирить бурю внутри и попытаться уснуть. Плевать, что там мелет этот кот про избранность, звучит, как какие-то бредни и сказка для малышей. Он слишком взрослый для того, чтобы верить, что однажды прилетит сова и бросит на кровать письмо с приглашением в Хогвартс. Откуда Уён вообще помнит об этой франшизе, если в детдоме ее ни разу не смотрел? — Знаю, в это трудно поверить, но как видишь, я разговариваю только с тобой и по ночам. Ты уж не трепись об этом никому: ни друзьям, ни девчонке своей. Ты ей, по-моему, нравишься, а тут такие препятствия… — кот тяжело вздохнул, но было больше похоже на урчание. Уён схватился за голову: она снова разболелась так, будто прямо сейчас кто-то внутри копошился в ней, распутывая извилины. — А я тебе еще в прошлый раз предложил поставить эту Ан Дженни на место. Ты же знаешь, что у нее есть любимая кукла, которую привезли в детдом вместе с ней. Почему бы не сделать что-нибудь в качестве предупреждения, а? — Потому что порядочные люди так не поступают. Я не буду уподобляться Дженни и ставить под угрозу то, что ей дорого, — ответил Уён, хоть внутри и понимал, что ему очень хочется так поступить. — Пока мы договорились мирно, так что всё должно обойтись. Найдет себе новую жертву и оставит меня в покое. — Я бы не был так уверен, — возразил кот, спустившись со стула и запрыгнув на кровать рядом с сидящим на ней Уёном. — Слушай, приятель, а ты не думал, что чтобы никто никого не обижал, нужно показать этим самым обидчикам, как поступать нельзя? Или ты хочешь сказать, что ты из этих… «Ударили по правой щеке — подставь левую». Это плохая стратегия, Уёнян, — назидательным тоном проговорил кот и положил лапу на колено Уёна, требуя к себе внимания. — Знаешь, что делают коты, когда к ним лезут? — Царапают? — Вот, соображаешь. Сначала шипят, а если обидчик не понимает, царапают, — подтвердил кот и подлез под ладонь к Уёну, требуя, чтобы его погладили. — А если им нравится, как с ними обращаются, они делают вот так. Что скажешь? — Скажу, что я псих, вот кто, — ответил Уён, глубоко вздохнув и принявшись чесать кота за ухом. Это успокаивало и возвращало мысли в нужное русло. — Это ведь снова мне всё снится, как и в прошлый раз. Но приятно, что я с кем-то могу поговорить по душам, даже друзьям сложно выложить всё наболевшее. — Поэтому это всё будет нашей маленькой тайной, Уёнян. Никому об этом не рассказывай, ладно? — с нажимом спросил кот, всё сильнее выгибаясь под глядящей рукой. Уён раздумывал несколько секунд и в итоге кивнул. Не хватало, чтобы и друзья от него отвернулись, посчитав сумасшедшим. — Отлично. Кстати, тут такое дело… — продолжил кот. — Ты частенько задумываешься о том, откуда ты взялся. Я могу тебе рассказать, ведь ты не помнишь, а я всё помню. Уён медленно поднял голову и посмотрел в стену, ошарашенный подобным заявлением. — Но это потом, а то твоя психика правды может не выдержать. В прошлом тебя уже учили, что хорошим нужно делать хорошее, а плохим — плохое. Ты просто забыл об этом, — сказал кот таким тоном, будто говорил о чем-то незначительном, словно рассказывал какую-то сказку. — Но ты вспомнишь однажды, я тебе обещаю. А пока попомни мои слова: твое смирение для тебя хорошим не обернется. Кот спрыгнул с колен, поднял хвост трубой и, помахав его кончиком из стороны в сторону, и убежал через окно, спрыгнув со второго этажа. И вновь в комнате стало тихо, будто никого здесь и не было. Причудливое это место — сны. Сколько всего вылазит из подсознания, сколько нового можно о себе узнать. Уён поднял с пола подушку, бросил на кровать и завалился на бок, обняв себя за плечи. Кот не прав. Пока можно договориться, нужно пользоваться возможностью и не прибегать к насилию, потому что оно всегда порождает еще более жестокое насилие. Решив, что это странный сон во сне, Уён закрыл глаза, борясь с болью в висках. Пусть завтра снова взойдет солнце, пусть все тревоги и страхи поулягутся, пусть высшие силы дадут спокойно закончить портрет и прийти вместе с ним к Сэбом, а потом увидеть ее улыбку. Ради нее можно потерпеть что угодно.

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

Ан Дженни сдержала свое слово, и следующие нескольких месяцев прошли в относительном спокойствии. Пока оплачена дань, кочевники не трогают, и этим правилом Уён пользовался на протяжении всего этого времени, честно признавшись Сэбом в том, что произошло. Та, правда, громко и очень грязно ругалась, обещая всыпать Ан Дженни по первое число при случае, а Хонджун поддержал, сказав, что в случае чего спокойно обездвижит мерзавку и даст Сэбом делать с ней что заблагорассудится. И только Юнхо оставался благоразумным, поддержав путь дипломатии Уёна. — Еще не хватало, чтобы твоих родителей пригласили к нам в детдом разбираться, — аргументировал он, положив Сэбом чуть больше овощей со своей тарелки. Он постоянно делал что-то подобное, а Уён потом корил себя в том, что сам до этого не додумался. — Так что оставим Дженни в покое и будем наслаждаться жизнью. Это они и делали все эти пробежавшие по календарю месяцы. Стукачить было некому, никто за старшими сиротками особо не следил, особенно когда в детский дом переселили десяток младенцев от ноля до трех лет. У воспитательниц нарисовались другие дела, более важные, чем временные побеги трех взрослых лбов. Так что и о дне рождения Хонджуна все забыли, не подарив даже поздравительного слова. Зато Сэбом ой как загрузила себя готовкой и накрыла целую поляну на четверых. Осень в этом году выдалась холодной. Все сидели в беседке во дворе Сэбом, укутанные в куртки, но душевное тепло и дружеская атмосфера затмили пасмурную погоду. Было весело. Они шутили, играли в карты и настольные игры, просто беседовали ни о чем и перебрасывались дружескими подколами. Всё как у нормальных детей. И Уёну было хорошо здесь. Ему казалось, что у него свой собственный маленький мирок, в котором ему уютно и тепло. — С днем рождения тебя! С днем рождения! — первым закричал Юнхо, вынеся из дома испеченный Сэбом торт, на котором горело шестнадцать свечей. Хонджун смутился, как девчонка, которой отвесили комплимент, быстро загадал желание и задул маленькие огоньки. Вслед за этим раздались аплодисменты. — Юху! Вот и ты стал на год старше, хех! — Я в принципе вас двоих на год старше, дылда! Тебе только пятнадцать весной исполнилось, Уёну вот только скоро столько же, а мне уже шестнадцать! Осталось потерпеть четыре года, и я свалю из этой темницы подальше. А еще смогу спокойно курить. Кстати, — Хонджун вынул из кармана пачку сигарет и зажигалку, после чего указал за забор, — я перекурю и вернусь. — Как вот охота себя травить? — спросила Сэбом, не рассчитывая на ответ. — Не знаю, — пожал плечами Юнхо, отрезая кусочек торта и бережно кладя его на тарелку Сэбом. Это не осталось без внимания Уёна. Он не понимал, что это за взгляды такие, но впервые почувствовал укол неизвестного до этого чувства, имя которому — ревность. Как хорошо, что в комнате лежит отличный подарок, которому осталось добавить последние штрихи. Уён долго тренировался, прежде чем научиться, рисовал портрет за портретом, пока не дошел до того, чтобы выполнить его на листе формата А3, да еще и масляными красками. Получилось не так красиво, как хотел Уён, но он всё равно собирался подарить это Сэбом завтра или когда у них выдастся другой свободный день. Скорее бы посмотреть на реакцию, показать это ей, увидеть ее улыбку и снова почувствовать себя в теплых объятьях, от которых становилось так хорошо-хорошо. Но пока что Сэбом радовалась не из-за собственного портрета, а из-за того, что они с Юнхо решили наделать несколько дурашливых фото на ее телефон. — Э, а я?! — тут же воскликнул Уён, влез между ними и скривил рот набок, показав пальцами букву V. Сэбом рассмеялась и начала щелкать по кнопке телефона, пусть и не видела, что там у них получается. Хонджун прибился к их компании скоро, пропахнув табаком, из-за чего Юнхо скривился. Зато потом это оказался лучший снимок: довольное лицо Хонджуна и недовольные — остальных. Сэбом кликнула Бургера, уже давно привыкшего к парням, и щелкнула их с ним по очереди, а потом попросила и себя. Потом они фотографировались по двойкам, по тройкам в разных локациях, в различных позах, но чаще всего выглядели просто как бомжата, которые внезапно собрались вместе где-то в заброшенном доме, чтобы выпить. По крайней мере, так это прокомментировал Хонджун, осмотрев их с парнями простецкие и чуть порванные куртки и одежду. Но увы, новых пока не завезли. — Идите, я вас двоих с Бургером сфотографирую! — крикнул Юнхо, указав Уёну и Сэбом на будку. — Так, ага, присядьте на колени и обнимите его! — приказал он. — Теперь улыбнитесь. Ну поестественнее, ребята, что вы такие хмурые? Бургер лизнул Уёна в щеку, из-за чего тот случайно толкнул рассмеявшуюся Сэбом, а Юнхо показал большой палец и приказал двигаться, надеясь, что снимки не будут размазанными. — Хороший пес, — ласково проговорил Уён, потрепав Бургера по голове, а потом почесав его шею. Довольный пес тут же завилял хвостом, подставляясь под ласки, а счастливая Сэбом захлопала в ладоши. — Выглядит таким грозным, а на самом деле такая лапочка. Защитник, наверное, тот еще? — Он уже довольно старый пес, — сказала Сэбом, начав гладить Бургеру спину, и тот завилял хвостом еще сильнее. — Он со мной столько, сколько я себя помню. Дядя подарил на пятилетие, кажется, и с тех пор, пока не появились вы с парнями, он был моим единственным другом. И да, когда я с ним гуляла, к нам вообще боялись подходить мужчины, он лаял на них. Я удивилась, что Бургер принял вас относительно быстро. Обычно он совсем не ласковый. — Значит, у меня хорошая аура, — хмыкнул Уён, взглянув на Сэбом и задержав на ней взгляд. — Я очень люблю животных. У нас возле детского дома ошивается один черный кот с белым пятнышком, я его постоянно подкармливаю, и больше никто. Порой он снится мне, — добавил он и прикусил губы, а Сэбом повернулась к нему со жгучим интересом. — Не сочти за сумасшедшего, это просто сны, и ничего больше. Просто только с ним я могу искренне поговорить по душам о том, что меня волнует. — Ты всегда можешь поговорить об этом со мной, — Сэбом вдруг вложила свою ладонь в его и сплела их пальцы. — Ты можешь рассказать мне обо всем, чем только захочешь, и я никогда не осужу тебя, Уёни. Понимаю, пацаны не такие чуткие, как девчонки, тонкой и ранимой душе художника бывает сложно открыться, но зато у тебя есть я. Жаль, что у тебя нет телефона… Я бы писала тебе каждый день. — И я бы тоже, — ответил Уён, совсем забыв про Бургера, который уже успел убежать к Хонджуну, притащившего откуда-то внушительных размеров палку. — Спасибо тебе, Сэбом. Вообще за всё. И за этот праздник, и за то, что ты с нами рядом, что не прогнала. Парни никогда не признаются, но рядом с тобой каждому из нас очень хорошо, а еще для нас ты лучик света, которого так не хватало. — Я сейчас заплачу, — Сэбом уронила голову ему на плечо и шмыгнула носом, едва заметно смахнув слезу. Уён прижал ее ближе к себе, так и оставив свою руку в ее руке, и взглянул на пасмурное небо. Даже такое, оно прекрасно, а на душе так спокойно, что хотелось и петь, и смеяться, и плакать одновременно. Они распрощались поздним вечером, наевшиеся, немного уставшие, но по-прежнему веселые и довольные проведенным днем. Хонджун только и твердил, что это лучший его день рождения за всю его жизнь. Уён не сказал этого вслух, но и для него это тоже было так, только дело не совсем в празднике, а в том, что сегодня он впервые почувствовал, что по-настоящему кому-то нужен и что ему есть на кого положиться. Даже Хонджун и Юнхо в его стали какими-то другими, еще лучше, чем были. И на этой светлой ноте, прокручивая в голове слова Сэбом, Уён вошел в свою комнату, в которой по-прежнему жил один, собираясь закончить портрет, как вдруг увидел, что на полу… Внутри как будто что-то оборвалось. Ступор напал неожиданно. Уён примерз к одному месту, почувствовав, как его нижняя челюсть задрожала. Портрет Сэбом, что лежал на столе, был изрезан и изорвал в клочья. Рядом валялся канцелярский нож, оставивший полосы даже на столе, краски вывалены на пол, карандаши сломаны и разбросаны по всему периметру, фломастеры наверняка давно засохли. Сделав над собой усилие и наклонившись для того, чтобы поднять тот клочок, на котором была изображена рука Сэбом, Уён посмотрел на него в упор и дотронулся дрожащими пальцами. Слишком долго думать о том, кто это сделал, не пришлось. Только один человек и его шайка на такое способны, и на сей раз они ответят Уёну за то, что сделали. Плевать на портрет — он нарисует еще сотню таких, сколько придется, но краски, кисти, всё то, что подарила Сэбом, было испорчено и растоптано, как и остатки терпения. Пусть бы издевались, шутили и задирали сколько хотели, но это… — Дружище… что с тобой? — спросил Хонджун, как раз направляясь в комнату к Уёну и увидев его стиснувшим в кулаке клочок бумаги и смотрящим перед собой со звериным оскалом и написанной на лице яростью. — Что случилось?.. — Ан Дженни! — крикнул Уён так, что Хонджун зажал уши. — Выходи немедленно! Где бы ты ни была, подойди сюда, гребанная продажная мразь! — заорал он, начав долбить ногой в комнату Дженни, а остальные повыглядывали из-за своих дверей. — Ан Дженни! — продолжил кричать Уён, долбя сильнее прежнего. — Что тебе надо, долбанный псих?! Постучаться можно и нормально! Не успела Дженни появиться в коридоре, как Уён схватил ее за волосы и оттащил, несмотря на визги, в центр коридора, а потом швырнул об стену и бросил на ее колени обрывок портрета. — Это же ты сказала Ча Тыхуну и его шайке о Сэбом, да? — спросил он, присев на корточки и посмотрев на дрожащую от страха Ан Дженни в упор. — Зачем ты это сделала?.. Что они тебе пообещали? Мы же договаривались! Я выполнял свою часть уговора, продажная сволочь, всё было честно! Ну, это же ты! — Уён, остынь! — крикнул Юнхо, дернув Уёна за руку, но тот отбросил друга от себя, схватил Дженни за волосы и прижал к стене ее голову. Благодаря заплаканным виноватым глазам он убедился, что всё так и есть, как он предполагал, и теперь ему захотелось, чтобы тот канцелярский нож оказался прямо сейчас у нее в глотке. — Уён, прекрати! — продолжил настаивать Юнхо, уже с куда большей силой начав отрывать его от Дженни. — Мы разберемся, накажем тех, кто это сделал, но не сейчас!.. — Юнхо, отойди от меня… — словно ядовитая змея, процедил сквозь зубы Уён, усилив хватку. Дженни предпринимала слабые попытки вырваться, но тем больнее от того было ей. Вторую ладонь он положил на ее горло и стиснул его, оскалившись и глядя прямо в ее бесстыжие глаза. — Прекрати! Тебе не станет лучше, если ты сейчас что-то сделаешь, Уён! — продолжив увещевать Юнхо, так и стараясь оттащить друга от начавшей задыхаться Дженни, скребущей по полу ногтями. — Я же сказал — отойти от меня! — закричал, что было голоса, Уён, и впился взглядом в эту мерзавку, что так умоляюще смотрела в его глаза. — Что бы сказала Сэбом, если бы это сейчас увидела?.. — пустил в ход последнее свое оружие Юнхо, и только тогда в голове Уёна словно начало проясняться. Он ослабил хватку на горле покрасневшей Дженни, отпустил ее волосы и, упав на ягодицы, отполз чуть назад, затем с ужасом взглянув на свои дрожащие ладони. — Псих! — крикнула Дженни и, плача, убежала в свою комнату. Зато остальные нервно переглядывались, не решаясь что-то сказать Уёну. А некоторые даже одобрительно глядели на него и кивали, потому что Дженни шантажировала далеко не его одного. — Ты еще за это ответишь! Но Уён уже ни на кого не смотрел и не слушал увещеваний Юнхо. Он вскочил на ноги и бросился в свою комнату, захлопнув затем дверь и упав на колени. Он ведь обещал себе, что никому не будет мстить. Он клялся, что доживет здесь положенное время и пойдет строить свою новую жизнь. Но глядя на весь этот бардак, на сломанные карандаши, расплесканные краски, изрезанный портрет и высохшие фломастеры, хотел только выть от несправедливости. За что ему всё это? Почему это происходит именно с ним? Почему общество так враждебно и жестоко? Из развлечения?.. Дрожа всем телом, Уён лег на пол, пододвинул к себе как можно больше клочков и красок, прижал к груди и сглотнул ком в горле. Это несправедливо и неправильно. Так не должно быть. Почему он? Когда всё это закончится?.. Последнее, что Уён увидел, прежде чем провалиться в беспамятство, — черные мохнатые лапки, медленно и грациозно идущие по полу.

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

Уён проснулся от крика и шума, поняв, что лежит уже не на полу, а на собственной кровати, криво и далеко не полностью укрывшись одеялом. Все звуки доносились словно сквозь вату, сознание постепенно приходило в норму… В комнате царил всё тот же беспорядок, ничего словно не сдвинулось с места. Чуть потянувшись, Уён сел на кровати, помотал головой из стороны в сторону и привстал. Нужно убрать здесь всё, пусть и выбросить обломки было выше сил и совести, но деваться некуда… Странно, что воспитатели еще не выволокли Уёна из постели и не наорали на него, лишив всего, вплоть до совместных обедов с другими детдомовцами. Кто-то снова закричал, и на сей раз уже задолбили в дверь Уёна. Он открыл, и перед его глазами предстала Ан Дженни с обломками собственной куклы, что была так дорога ей на протяжении многих лет. Знать бы еще, что именно случилось, да только ясности никакой не было. И даже коридоры пусты. — Это ты! Это ведь ты сделал! — закричала Дженни, глядя на оторванные руки, голову, ноги и порезанное платье вместе с искусственными волосами. — Псих, это было от моей мамы! Единственное, что подарила мне моя родная мать! Плевать на мое зеркало, которое ты разбил, насрать на косметику и всё остальное, но это!.. — Я не понимаю, о чем речь… — проговорил Уён, с ужасом глядя на куклу. — Ты можешь мне не верить, но это не я… Честно, я бы никогда так не поступил… — Вот как? — спросила неизвестно откуда взявшаяся воспитательница, уперев руки в бока. — А мне вот донесли, как вчера вечером ты кричал на Дженни и даже ударил ее!.. Чон Уён, это уже не шутки, это серьезно! Ты понимаешь, чем это грозит? Ты хочешь в колонию для несовершеннолетних? Так всё и начинается! А потом такие, как ты, заканчивают жизнь в тюрьме!.. — Но это правда не я! Не я! — запротестовал Уён. — Я отсюда не выходил! Они сломали мое, Ча Тыхун и остальные, потому что Дженни!.. — Уён не стал продолжать. К чему оправдываться, если ему не поверят? В обществе давно господствует презумпция виновности, но никак не наоборот. — Вы можете мне не верить, но я не хотел этого… — обреченно договорил Уён, повесив руки вдоль тела. — Ты еще и отпираешься?! Как вас, сучат, воспитывать, если!.. — Это я, госпожа Хон, — спокойно послышалось за спиной воспитательницы, и та обернулась, взглянув на Юнхо чуть снизу. — Это не Уён. Я вошел к нему в комнату, положил его на кровать, укрыл и ворвался в комнату Дженни сегодня утром, пока она завтракала. Вы можете наказать меня, — твердо проговорил он, сжав ладони в кулаки, а Уён только стоял, приоткрыв рот. — Но после того, что сделала Дженни, она заслужила. И я жалею только о том, что не могу добраться и до остальных виновников преступления. В следующий раз будут знать, как портить вещи, которые дороги другим. — Да как ты смеешь?! Ты вообще видишь разницу в том, чтобы сломать пару карандашей, и уничтожить вещь, которая досталась сироте от матери?! — воскликнула госпожа Хон, на что Юнхо только хмыкнул. — Если бы здесь наказывали и поощряли по справедливости, в этом не было бы нужды, — толкнув языком щеку и засунув руки в карманы, проговорил Юнхо. — Но поскольку у вас здесь есть любимчики, я взял и свершил справедливость самостоятельно. Госпожа Хон покраснела от гнева и отвесила Юнхо нехилую пощечину, но тот даже не шелохнулся. — Будешь сидеть в сарае под замком столько, сколько я скажу, маленькая непослушная дрянь! Марш туда! Ты у меня будешь неделю спать там и дрова перекладывать! — завопила она, и Юнхо, всплеснув руками, послушно направился в сарай. Уён что-то крикнул вслед, но сам не смог разобрать то, что сказал. — Ты посмотри на них! Кормишь, поишь, обуваешь! А они!.. Чтоб вы все сдохли на помойке после того, как отсюда выйдете! Уён зажал рот руками и шумно задышал. Юнхо, самый спокойный и рассудительный из них, действительно сделал это?.. Даже не Хонджун, а Юнхо? В это невероятно тяжело было поверить, но если это так, то что же теперь делать?.. События последних дней выбили из привычной колеи. Вот бы уснуть до тех пор, пока не придет тот самый миг, когда можно будет уйти отсюда и никогда не возвращаться. Вот бы… Уён зацепился ладонью за что-то и зашипел от боли. Под большим пальцем зияла продолговатая царапина с засохшей кровью. Снова. Но как бы Уён ни пытался вспомнить, он в упор не понимал, где успел порезаться.