Ваниль и пряности

Февраль был ненавистен многими за холод, снега и нескончаемые дожди. Право дело — что такого хорошего могло быть в обмороженных после долгой работы на улице ногах, покрасневших от пробирающего до костей мороза пальцев или снежинках, застрявших в взлохмаченных волосах? Но Се Ляню в этот день погода казалась особенно хорошей. С едва скрываемой улыбкой он проходил мимо стариков, которые с улыбкой обменивались последними новостями у лавок с уличной едой, мужчин, тащивших на плечах мешки с рисом, детей, весело играющих в снегу. Они то и дело пытались подловить даоса в белых одеждах, и пару раз Се Лянь даже словил в спину комок снега, прежде чем Жое, сегодня пребывающая в особенно хорошем настроении, не стряхнула на них под радостные крики с дерева гору снега. В общем, если этот день и отличался чем-то от сотен других будней, через которые Се Лянь прошел за восемьсот лет скитаний, так это тем, насколько мирно принц ощущал себя в душе, и тем, с каким теплом в груди он возвращался домой, в кои-то веки не холодное и пустое в своей неприветливой тишине, а уютное и такое дорогое сердцу место. Хоть где-то Се Ляня по-настоящему ждали. И если при виде недовольно надутой кучи из красных одеял и торчащих во все стороны черных волос он едва сдержал желание рассмеяться, то это было только его дело. В общем, в кои-то веки Се Лянь действительно чувствовал себя дома, как… дома. Может быть, у него многого не было, но самое важное он смог сохранить в себе сквозь года. И этим главным, способным согреть даже в самую морозную ночь, была любовь. И во имя любви Се Лянь сегодня маялся на кухне с печеньем, рецепт которого одолжил у милой старухи, занимавшейся врачеванием. Любой, кто имел несчастье побывать на кухне, где хоть раз орудовал даос в белых одеждах, мог с легкостью сказать, что это была вовсе не любовь, а если и любовь, то к чужим страданиям, но Се Лянь такого даоса в лицо не знал, и потому не особо справлялся о каких-то там сплетнях. Важнее сейчас было достать подтаявшее масло и другие продукты, ради которых Се Лянь так рано выбрался из дома на рынок под недовольное ворчание и объятия холодных рук. Но кто мог его винить? Этот день был идеальным, особенно для домашних посиделок у камина с чашкой зеленого чая и вкусным печеньем. Впрочем, Се Лянь наверняка знал одного человека, который не был бы с ним согласен прямо сейчас. Человек, который теперь угрюмо сидел на кровати, прикидываясь неживым предметом — как будто он и без этого не был — и упрямо отказываясь менять свой гнев на милость. Се Ляня это нисколько не волновало, потому что с этой проблемой он мог легко разобраться, и он давно уже на собственном опыте нашел лучший способ выманить обиженное существо из кровати. Топленое масло было быстро смешано с сахаром, мукой и ванилью. Руки Се Ляня перепачкались в липком тесте, но он упрямо закатывал рукава и продолжал дальше, делая все точно по рецепту. Возможно, если он хорошо справится со своей задачей, красная обиженная куча, вернее то, что пряталось под ней, быстрее выползет из своего укрытия. И вскоре кухню залил прелестный аромат выпечки. Или Се Ляню так казалось, потому что даже Жое, обычно привыкшая к неординарным презентациям многочисленных талантов в домашнем хозяйстве от своего владельца, опасливо попятилась к выходу. Но какое это имело значение, если одеяла на кровати заинтересованно — или испуганно? — зашевелились за спиной у Се Ляня? Пятнадцати минут хватило, чтобы печенье было готово. Каждая штучка была аккуратно вырезана в форме сердца, на каждую такую приходилась еще одна с небольшим отверстием в середине. Да, возможно они были слегка подгоревшими и пахли вовсе не так, как Се Лянь рассчитывал, чтобы они пахли, но он делал все точно по рецепту, и его вины или вины его неудачи в этом абсолютно точно быть не могло. Возможно, та милая старуха, которой теперь некому осталось печь эти вкусности, где-то ошиблась, но кем был Се Лянь, чтобы осуждать пожилого человека? К тому же, он еще не закончил! И был абсолютно уверен в том, что клубничный джем, необходимый далее по рецепту, спасет ситуацию. Однако клубнику, которую Се Лянь с горем пополам нашел в конце зимы — вернее, нашел его муж — он теперь нигде не видел. И он честно проверил абсолютно все полки и закрома, но целой корзины красных, сочных ягод словно и не было никогда. Абсолютно сбитый с толку, Се Лянь завис у остывающего печенья. Хотя он не сомневался в себе и своих навыках, есть эти сердца без начинки казалось совершенно неправильным. К тому же по жизни Се Лянь хоть и не относил себя к тем, кто готов был тратить часы лишь на то, чтобы все было абсолютно идеально прилизанным и приглаженным, но предпочитал доводить дело до конца. Впрочем, ответ на эту сложную задачу нашелся сам собой. Не успев сполна это осознать, Се Лянь уже оказался в хватке холодных, сильных рук. Существо, прячущееся под одеялом, вылезло! И теперь Се Лянь, кажется, был в плену. И не просто в плену, а в плену самого жестокого и безжалостного создания трех миров, которое сейчас было явно недовольно. И, что самое главное, но что Се Лянь смог осознать лишь спустя добрых пять минут созерцания своего размытого отражения в начищенной до блеска столешнице — существо было абсолютно нагим за его спиной, и единственным, что хоть как-то спасало его и без того ледяное тело, было одеяло, небрежно накинутое на плечи и тянущееся по полу, словно плащ. Теперь была абсолютно ясна жертва, которую Се Ляню придется понести за свою халатность, и, видимо, здесь же крылась причина исчезновения клубники. Едва сдерживая легкий смешок, Се Лянь поинтересовался: — Сань Лан, ты обиделся? Ответом ему стало невнятное, разочарованное бурчание, приглушенное его же плечом. —Ты оставил меня, — ответил Хуа Чэн, почти собственнически положив руки на живот Се Ляня и прижав его как можно сильнее к своей груди. На контрасте с его мертвецки ледяной кожей Се Лянь казался источником самого яркого и теплого огня, а вопрос о том, почему Хуа Чэн предпочитал греться не в кровати с пушистыми пледами и подушками, но таким вот замысловатым и наверняка не самым удобным для только-только проснувшегося человека образом, не требовал ответа. Но у Се Ляня ведь была уважительная причина! — Я ходил на рынок за продуктами. Хотел приготовить для тебя что-нибудь вкусное. — Мы могли отправить Инь Юя. — Вдобавок, я хотел прогуляться. На улице сейчас очень красиво, знаешь? — Почему ты не взял меня с собой? У Се Ляня больше не было уважительной причины. Еще некоторое время они стояли на кухне вот так, совсем безмолвно, пока Се Лянь пытался подобрать самые весомые и логичные аргументы. Но с этим демоном спорить было бесполезно, и единственное, что Се Лянь мог сделать, чтобы сохранить последние остатки чести, это попытаться сменить тему: — Где клубника, которую ты вчера принес? — А что, она нужна гэгэ? И в этот раз горячее дыхание раздалось прямо у уха, заставив короткие волоски на шее встать дыбом. Впрочем, провинившийся заслуживал немного понервничать. — Ты что, ее съел? — несмело поинтересовался Се Лянь, пытаясь развернуться и взглянуть на эту наглую морду. К причине исчезновения клубники он пришел еще тогда, когда впервые после обнаружения пропажи окинул взглядом обиженно свернувшегося в кровати Хуа Чэна, но его догадки быстро становились правдой, и ему это не очень нравилось. — Конечно нет, — тут же ответил Хуа Чэн, уперев подбородок в плечо Се Ляня, — Я бы никогда не стал брать то, что нужно гэгэ. Верно, потому что даже Хуа Чэн не способен на такую подлость. Он был выше, чем это. — Я ее спрятал. Он был хуже, чем это. — Лучше бы ты ее съел… — пробормотал Се Лянь, разочарованно глядя на уже остывшее печенье. Ему не терпелось закончить с готовкой и провести остаток дня в объятьях мужа, поедая собственноручно приготовленные сладости, но, видимо, у Хуа Чэна были другие планы. Возможно, Се Лянь сам виноват, в конце концов именно это до него сейчас и пытались донести. — И что же мне нужно сделать, чтобы получить клубнику обратно? Хуа Чэн, ныне напоминающий большого разнеженного кота, издал только задумчивый гул, будто в самом деле задумался над этим. — Может быть… поцелуй? — невинно глядя своим большим черным глазом прямо на Се Ляня предложил Хуа Чэн. Впрочем, даже глупцу было понятно, что затевалось нечто большее, чем простой «поцелуй», но кем был Се Лянь, чтобы отказывать? С собственным недовольным вздохом и печальным взглядом, брошенным на ожидающее своего часа печенье, потому что ближайшие несколько часов Се Лянь будет слишком занят, чтобы вернуться к готовке, он наконец развернулся в руках Хуа Чэна и впервые за утро ясно смог взглянуть на него. — Поцелуй? — пробормотал Се Лянь себе под нос, когда его взгляд вовсе не заинтересовано упал на губы Хуа Чэна. Тот, в свою очередь, угрюмо опустил плечи, придав себе вид побитой собаки, что в сочетании с растрепанными волосами и следами прилипших к коже простыней на широкой груди создавало просто поразительный эффект, и несколько раз печально кивнул. — Поцелуй. Се Лянь закрыл глаза, тяжело вздохнул и скрепя сердце потянулся к прохладным губам. Но вместо знакомого ощущения кожи под своим прикосновением он поймал… ничего. Растерянно, он несколько раз моргнул и взглянул на Хуа Чэна, который стоял все там же, не меняя ни позы, ни своего жалобного выражения лица. Не мог же Се Лянь… промахнуться? Он попробовал еще раз. И еще раз. С открытыми глазами делать это он все еще стеснялся, и теперь отчаянно пытался поцеловать раз за разом возникающую пропасть между ним и Хуа Чэном. Пропасть, которой словно и не существовало, когда он открывал глаза. Лишь спустя несколько бесплодных попыток Се Лянь понял, что его нахально дурят, и обиженно надул губы. — Сань Лан! — Прости, гэгэ. В общем, свой поцелуй Хуа Чэн таки получил. Правда, инициатором в этот раз пришлось стать ему, но он это заслужил за свое нескончаемое баловство, и ощущение столкнувшихся губ полностью компенсировало все обиды и неудобство. Хуа Чэн, доселе представлявший собой обиженное, насупившееся создание, вмиг позабыл все свои обиды, и целовал так же жарко и страстно, как и всегда. Его губы на контрасте с губами Се Ляня были прохладными, но целовался он как всегда: пылко, вкладывая все свои чувства, так долго подпитываемые одиночеством и почти больной одержимостью. Се Лянь чувствовал себя едва ли не сбитым с толку каждый раз, когда они это делали, ведь там, где он проявлял нежность и осмотрительность, желая дарить почти материнскую ласку существу, которое, в его глазах, заслужило этого больше, чем кто-либо еще на свете, Хуа Чэн раз за разом проявлял достойную князя демонов настойчивость, почти пожирая рот Се Ляня своими губами и языком. В общем, не смотря на то, что теплотой живого тела здесь отличался Се Лянь, именно Хуа Чэн был острым, словно соус для лапши дан-дан, и горячим в не меньшей степени. Так что когда его холодные руки проникли под белые даосские одежды, Се Ляню эти прикосновения показались жарче, чем лава из Медной Печи. Не говоря уже о том, как именно Хуа Чэн к нему прикасался. Всегда стремился схватить больше, чем мог удержать в своих больших, мозолистых от постоянных сражений ладонях, всегда жадно пытался присвоить себе абсолютно все, что было или не было скрыто под полами одежд. И сколько бы Се Лянь не пытался его успокоить, даря ласку более нежную и медленную, страсть уже настолько въелась Хуа Чэну под ребра, что даже с посторонней помощью долго спокойным оставаться у него не выходило. Не то что бы Се Лянь был против в любом случае. Тем более что все, к чему Хуа Чэн успевал приложить свои руки, выходило у него просто великолепно. И сейчас Се Лянь совершенно не мог найти в себе силы сопротивляться, когда пояс его халата был развязан и сброшен на пол, а сам он усажен на кухонный стол. У него даже не было времени возмутиться: весь стол был усыпан мукой, и Се Лянь вовсе не хотел проводить свое драгоценное время за уборкой всей комнаты, если они действительно сделают это здесь, но не то что бы Хуа Чэн давал ему право выбора, учитывая то, как настойчиво он сейчас вылизывал его рот и лапал грудь под одеждой. — Сань Лан… — только и получилось выдохнуть Се Ляню, когда Хуа Чэн соизволил сжалиться над его опухшими губами и вместо этого начать терзать шею, словно Се Лянь и без этого не выглядел так, будто ночью по борделям шляется. Прикосновения отзывались приятной дрожью где-то глубоко в душе, той ее части, которую Се Лянь сотни лет считал похороненной под пеплом своих воспоминаний и которую раз за разом ухитрялся пробудить от векового сна Хуа Чэн своей лаской и бушующей, словно шторм, любовью. Мозолистые подушечки пальцев невесомо прошлись по чувствительным, твердым от напряжения соскам, пока второй рукой Хуа Чэн с нескрываемым рвением стягивал и бросал на пол белые одежды. Слой за слоем, Се Лянь ощутил голой кожей прохладный воздух не протопленного в такое время года храма и ощутимо напрягся, позволяя последним лоскутам одежды безвольно упасть куда-то под стол. Хуа Чэн обхватил ладонью полутвердый — всего-то от небольших ласк и дразнящих поцелуев, стыд-то какой! — член Се Ляня, несколько раз погладив его уверенной рукой. Се Лянь зашипел, в отчаянии дернув бедрами не то вперед, чтобы податься под прикосновения такой нежной, но в то же время непоколебимой руки, не то назад, чтобы избежать всех позорных последствий происходящего. Его остановила рука Хуа Чэна, твердым прикосновением ложащаяся ровно на поясницу. — Гэгэ, ты куда-то спешишь? И в самом деле. Даже если так, бежать Се Ляню было определенно некуда. Как хорош выбор между грудью Хуа Чэна и твердой, припыленной мукой поверхностью стола! — Никуда… — Хорошо. Пальцы Хуа Чэна легли под колено, с легкостью и неожиданной резкостью подняв ногу Се Ляня так, что та теперь оказалась на чужом плече, а он, разоблаченный и совершенно смущенный, откидывался спиной на столешницу. Кажется, волосы Се Ляня уже давно подметали рассыпанную муку и выглядели едва ли лучше, чем метла, стоящая на входе в храм, но в тот момент это совершенно никого не волновало. Се Лянь вцепился в плечи Хуа Чэна, сминая под пальцами белую кожу. Взгляд невольно упал ниже: по груди и рельефному прессу, тонким черным волоскам, дорожкой уходящим от пупка к паху и, наконец, еще ниже.

***

Когда Се Лянь устало разлепил слипшиеся после двух часов дремы веки, первым, что он увидел, было маячащее перед глазами красное пятно. Се Лянь растерянно моргнул, и, только когда зрение совсем прояснилось, узнал в этом красном пятне клубнику. Ту самую клубнику. — Ты ее не съел… — задумчиво, почти неуверенно и даже удивленно пробормотал Се Лянь, бросая взгляд в сторону, где уже по привычке лежало чужое тело: вовсе не прикрытое никакими простынями, нагое и очень довольное. — Нет, но я скоро это сделаю, — самодовольно ответило тело, прежде чем красная, спелая ягода исчезла в его клыкастой пасти. А вот у Се Ляня слюнки потекли от запаха свежей клубники. Он уставшим взглядом окинул кухню, печенье, муку и довольно однозначные следы чьих-то бедер, груди и задницы на столе. Вся сила воли Се Ляню понадобилась, чтобы не застонать то ли от разочарования, то ли от боли в пояснице. Хуа Чэн мог иметь совесть хотя бы убраться после себя! Одно было ясно наверняка — сегодня Се Ляню будет точно не до сладкого. И раз уж на то пошло… Се Лянь протянул руку к корзинке, но перед его носом тут же возникла другая ягода — самая сочная и спелая из всех, которые Се Лянь видел. — Что, гэгэ не собирается заканчивать свое печенье? Он так хорошо поработал, чтобы получить клубнику обратно… — пробормотал Хуа Чэн, удивленно вскидывая густые черные брови, как будто и не дразнил сейчас вовсе. Се Лянь молчал недолго. Конечно, потраченных усилий было жаль, но чья в этом вина? — Нет, — равнодушно ответил он, прежде чем открыть рот и потянуться за ягодой, соблазнительно маячащей прямо у него перед глазами. Но не успел он ощутить на языке притягательную сладость и сочность, как она, по чьему-то ехидному, злобному желанию, отстранилась дальше, за пределы его досягаемости. И не успел Се Лянь выразить свое удивленное возмущение, как со стороны раздался в равной степени невинный и серьезный голос: — Гэгэ, я отдал тебе клубнику, чтобы ты мог закончить печенье. Если ты хочешь ее съесть, боюсь, придется постараться лучше. Се Лянь разочарованно застонал.