Мы – НЕидеальны.

Холодный петербургский вечер обнимал город сырой промозглостью. Нева несла свои темные воды, отражая размытые огни фонарей, словно осколки разбитого зеркала. Ветер, пронизывающий и влажный, гулял по набережной, завывая между домами и заставляя юношу сильнее кутаться в тонкую куртку, подаренную матерью за несколько дней до её смерти.

Он сидел на скамейке, вжавшись в нее спиной до синяков, словно пытаясь согреться от холодных деревяшек. Озябшие пальцы судорожно сжимали телефон. Редкие прохожие спешили мимо, заматываясь в шарфы и пряча лица от ледяного ветра. Никто не обращал внимания на одинокую фигуру в полумраке. Впрочем, это к лучшему.

Ладонь вспотела и похолодела. Телефон казался чужим, скользким, словно вот-вот выскользнет. Пальцы, обычно такие ловкие, сейчас не слушались, противно дрожали. Он уставился на экран, где высвечивался циферблат, а также мелькали пропущенные звонки от отца. Раздражает.

Попытка набрать номер оказалась мукой. Каждый раз, когда он подносил палец к сенсорной клавиатуре, руку дергало, и вместо цифры фаланга так и норовила перезвонить Павлу.

Он с силой сжал телефон в руке, стараясь унять дрожь. Безуспешно. Цифры танцевали перед глазами, словно издеваясь. В горле пересохло, а в висках стучала нарастающая тревога. Каждый промах казался не просто неудачей, а предательством собственного тела. Казалось, что на эту нелепую борьбу с дрожащей рукой уходит целая вечность.

Все-таки удалось набрать этот злополучный номер. Слышится короткий гудок, дальше ещё один. Звонок сняли. Мужчина по ту сторону заговорил низким, утробным голосом, от которого по спине пробежали мурашки.

— Всё в порядке? — не было приветствия, агрессии на поздний и, возможно, утомляющий вызов. Лишь нотки волнения и попытка оставить мягкость в тоне.

— Не совсем. Точнее, я не знаю. У меня нет человека, с которым я бы мог поговорить насчёт этого. Я могу приехать? Остаться на ночь? Пожалуйста..— Сашкины плечи подрагивали еле заметно, выдавая внутреннюю тревогу и обиду. Глаза, обычно лучистые и полные жизни, сейчас потускнели, наполнились влажным блеском. Губы поджимались, а в уголках залегла горькая складка. Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Когда Семёнов заговорил, голос дрожал, срывался на полуслове. Каждый звук давалось с трудом, словно приходилось проталкивать его сквозь комок, застрявший в горле. Голос был хриплым, словно сорванным от сдерживаемых рыданий. Он старался говорить ровно, спокойно, но каждое произнесенное слово выдавало его отчаянное усилие, попытку скрыть подступающие слезы.

— Я тебя услышал. Будь так добр, сбрось мне свои координаты. Отправлю за тобой водителя. — Низкий тембр обволакивал, словно теплые объятия, отгоняя тревогу и страх. В нем не было ни фальши, ни напускного сочувствия, только искренняя забота и понимание. Каждое слово произносилось медленно и отчетливо, давая юноше время осознать и принять сказанное. Алексей говорил негромко, но уверенно. Спокойствие его тона передавалось крестнику, словно тихая волна, гасящая вспышки паники. В каждом звуке чувствовалась сила и уверенность, но не давящая, а оберегающая, дающая опору и надежду.

И Саша сделал то, о чем его попросили. Смахнул вызов, отправил в сообщении свою локацию и снова уставился в телефон, слыша лишь короткие разговоры по другую сторону экрана.

***

Чёрный глянец бампера отражал бледный свет фонарей. Бесшумно подъехав к тротуару, автомобиль замер напротив старой пятиэтажки.

Тонированные стекла скрывали происходящее внутри, добавляя атмосферу таинственности.

Дверь открылась плавно и бесшумно.Из салона, наполненного запахом дорогой кожи, запаха чего-то более терпкого, вежливо кивнул водитель в безупречном костюме. Юноша неуверенно подошёл ближе, усаживаясь в машину. Было неловко. Он, скажем прямо, как смеет дотрагиваться до такой роскоши?

В салоне царила умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь тихим прикосновениям шин по мокрому асфальту. Мягкая обивка сидений обволакивала тело, создавая ощущение невесомости. Плавный ход автомобиля почти не ощущался. Впереди, сквозь тонированные стекла, мелькали огни города, постепенно сменяясь темными силуэтами деревьев.

Вскоре водитель свернул с освещенной трассы и покатил по извилистой дороге, ведущей вглубь лесного массива.

Въезд в особняк обозначили кованые ворота, автоматически распахнувшиеся перед прибывшей машиной. Длинная аллея вела к величественному зданию, освещенному мягким светом фонарей. Особняк, словно выросший из земли, возвышался над юношей, поражая своим масштабом и богатством. Автомобиль остановился у парадного входа, завершая поездку.

Нет, безусловно, Саша уже неоднократно бывал дома у своего дяди. Но, знаете ли, лишь мельком и с большего снаружи. Просто, когда живёшь в обычной квартире почти всю свою жизнь, подобные новшества кажутся чем-то необычным. Вроде, если бы по Питеру бродил слон с ананасом на голове. Хотя.. чего только не было в этом чудном городе? Семёнов не удивился бы, встретив нечто подобное в центре Санкт-Петербурга.

Пока юноша оглядывался, водитель уже скрылся вместе с машиной. Вероятно, чтобы не смущать хозяина владений и его гостя.

В дверном проёме возникла высокая фигура. Криминальный авторитет словно материализовался из полумрака, окутанный аурой власти и спокойствия. Высокий рост, идеально сидящий тёмный костюм, подчеркивающий широкие плечи. Лицо с волевым подбородком и тонкими губами выражало сдержанность и интеллект. Взгляд серых глаз, внимательный и проницательный, скользнул по дрожащему крестнику. Его руки осторожно развелись в сторону. Саша, не сумев сдержаться, быстрым шагом добрался до Фомина, почти сбив его с ног своими сильными объятиями.

Руки коснулись спины младшего едва ощутимо, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Семёнов прижался к смотрящему города, как к своему единственному шансу на спасение. Слезы жгли покрасневшие щеки, безудержным потоком смачивая ткань Лёшиного пиджака. Голова уткнулась в плечо, и сквозь рыдания вырывались сдавленные всхлипы. Он плакал, не стесняясь, не сдерживаясь, выпуская наружу всю боль, которую так долго копил в себе. Дядино тепло, его крепкое, молчаливое объятие было единственным, что удерживало Сашу от полного краха. В этом объятии он нашел утешение и понимание, почувствовал себя в безопасности, зная, что сейчас не один. Он плакал, как ребенок, нашедший защиту и понимание в объятиях любящего взрослого.

— Отец виновник твоих слез, я прав? — произнёс Фомин, пальцами касаясь небрежно взъерошенных коротких волос. От них исходил легкий запах ванили, даже вернее чего-то суще сладкого. Хотелось нырнуть в эти локоны носом, зарыться и внимать этот одуряющий аромат. К несчастью, это непозволительная роскошь, о которой можно лишь грезить перед сном.

— Возможно, я слишком эгоистично веду себя. Но я так хочу, чтобы он заметил меня. Был рядом. Слушал, когда я прошу. Нет, умоляю. Меня хотели посадить, но ему было абсолютно все равно. А сейчас он чуть ли не приводит в дом свою новую женщину, собирается с ней съехаться. Я должен быть рад, но внутри лишь чувство предательства. Знаю, они с мамой не жили вместе довольно долгое время. Но меня это, пожалуй, ещё тяготит, — надрывно проговаривал каждое слово Саша, крепче вжимаясь в сильную дядину грудь. Стараясь ухватиться за огонёк такого нужного тепла.

Мужчина выжидающе замолчал, давая возможносиь высказаться. Он не перебивал, не торопил, не вставлял своих комментариев, даже когда в словах собеседника чувствовалась растерянность и неуверенность. Его взгляд, внимательный и спокойный, побуждал к откровенности. Он не давил, но своим присутствием, своей готовностью слушать, создавал пространство для диалога. И лишь, когда Саша замолчал, Фома решил продолжить тяжёлую беседу. На самом деле, ему искренне жаль парня. Паша никогда не был образцово-показательным отцом. Всё детство младший-Семёнов провел с матерью или бабушкой и дедушкой. Когда выдавались моменты, чтобы насладиться временем с отцом, тот быстренько ускальзывал, ссылаясь на неотложные дела. Мол, отдел без него рухнет: Арсеньев схватится за сердце, Маркин будет биться в конвульсиях, а Михайлов перестанет принимать антидепрессанты(собственно, они потребовались из-за Пашиного присутствия в жизни Андрея).

— Поверь мне, ты не эгоист. Это совершенно нормальный потребности. Любой человек хочет получить любовь. Особенно ребёнок от своего родителя. Ты слишком много думаешь и акцентируешь внимание на самобичевании. Проблема далеко не в тебе, Саш. — Большая, немного шершавая рука коснулась юношеской щеки. Сначала он вздрогнул, было неожиданно, а потом замер, позволяя взрослым пальцам бережно стереть дорожку слез. Это было прикосновение, исполненное нежности, которую он давно не испытывал. Слезы перестали течь, но на душе все еще было зябко и пусто. Он невольно склонил голову, словно ища защиты в этом простом жесте. Это было так странно, так тепло и... так неловко. Когда рука отстранилась, он не смог удержать взгляд и поднял глаза, встречаясь с обеспокоенным, но полным тепла взором. Саша чувствовал, как кровь прилила к лицу, заставляя его гореть. Он никогда не умел скрывать свои эмоции, и сейчас, под этим пристальным взглядом, чувствовал себя абсолютно обнаженным.

— К вечеру становится прохладнее. Следует вернуться в дом, — промолвил брюнет, немного отстранившись от крестника, но не выпустив его из своей хватки полностью. Он положил тяжелую, успокаивающую ладонь на Сашкино плечо, твердо, но при этом так любя, сжав его. Младшему стало спокойно и хорошо от этого прикосновение. На душе стало спокойно. Голова юноши невольно коснулась щеки мужчины. Виском он стал осторожно потираться об острую скулу дяди, который, по всей видимости, был немного обескуражен. Однако, Семёнова не оттолкнул, даже наоборот, прижал покрепче, показывая всю искренность и желание быть рядом до тех пор, пока крестнику не станет легче.