Gods & Monsters

В ночном клубе царит неон и разврат. Толпа жалких людишек бездумно топчутся друг на друге, усердно делая вид, что зажигают под сотрясающий внутренние органы набат. На деле каждый из этой провонявшей приторным одеколоном и дешёвым пойлом кучки хотел бы забиться в тихий уголок и просто сдохнуть. Но… надо. Надо поддерживать иллюзию бренного существования. Нужно пятничным вечером повеселиться в компании таких же никчёмных клерков. Возможно, найти себе «красивую куколку для плоских утех», чтобы ночь не казалась совсем уж прожитой зря. И забыться пьяным сном, дабы на утро снова восстать с вечной мыслью:

«Опять она — Жизнь…»

Двое танцуют в сердце пёстрой, но безупречно безликой толпы. На них устремлены завистливые взгляды стада, давно потерявшего то заветное чувство гармонии, пронизывающее каждое движение незнакомцев. Они жадно следят за плавным скольжением широких бледных ладоней по тонкому, облитому бронзой, телу, облачённой в чёрное… Неважно. Важно, что парень, извивающийся в обвивающих его тесным коконом объятиях высокого темноволосого мужчины, приковывает к себе голодные взоры своим… тусклым, неземным, свечением. Кажется райской птицей в саду зла, похоти и безразличия… Музыка изменяет тон. Она льётся медленно, чарующе, сливаясь с мягким покачиванием гибкого тела в мощных руках. Парень поднимает руки, обнимая ими длинную шею любимого. Мужчина склоняется над ним, закрывая спиной от непрошенных глаз. Нежно касается губами шеи, щекоча языком забившуюся жилку, и ведёт кончиками пухлых губ вверх, покрывая кожу короткими поцелуями и обдавая аккуратное ушко жарким выдохом: — Выбрал десерт, Лапуля? Парень окидывает скучающим взглядом толпу. Стаю шакалов, клацающую зубами от безумного голода и маниакального желания сыскать свою погибель. Чувствует на себе обжигающий нестерпимым одиночеством и жаждой людского понимания взор и ловит его ледяным прищуром с тихим смешком. Юноша вздрагивает от острого холода смотрящих на него глаз, пронзившего всё его тело. Но неуверенно шагает вперёд, когда незнакомец жестом подзывает к себе. — Как зовут тебя, сладкий? — произносит он нараспев, не переставая танцевать. Мужчина, обнимающий его, осторожным, едва заметным, рывком придвигает ближе, ревностно впечатывая в себя. Но юноша слишком поглощён гипнотизирующим голосом, чтобы что-то замечать: — Кан Сон Ун..., — лепечет, заливаясь краской. — О, какая прелесть! Ты здесь впервые? — широко улыбается парень. В его улыбке таится что-то тёмное, манящее прикоснуться к чему-то запретному. — Тебе повезло встретиться с нами. Мы… поможем тебе найти смысл… всему… Глаза юнца стекленеют. Язык прилипает к нёбу. А ноги наливаются свинцом, заставляя колени дрожать от усилий, сопровождающих каждый шаг. — Полегче, Лапуль! — бархатный голос второго незнакомца слышен будто со дна океана. — Всё под контролем, Мун Джо! — зачаровывающий голос сочится предвкушением. — Уединимся, сладкий? Юноша ничего не чувствует. Ни страха, ни любопытства, ни сомнений. Только болезненное возбуждение, сдавившее тело в удушливых тисках. Неописуемое желание почувствовать на своих губах сухость чужих уст и влажный жар первого поцелуя. Ощупать руками талию, придвинуть ближе, согреть объятиями каждый дюйм хладной кожи… Долгожданное прикосновение к губам обжигает страшным холодом. Напряжение нарастает с каждым новым нежным касанием, заставляя тело мелко дрожать. Сон Уну чудится, что чужие губы становятся невыносимо горячими, а сам он стучит зубами и пытается прижаться к обнявшему его человеку в поисках постепенно утекающего тепла. Сердце стучит всё громче, отдаваясь дрожью в грудной клетке. Воздуха в лёгких всё меньше. Юнец отчаянно делает глубокие вздохи, но не может даже шевельнуть губами, которые нежно вылизывают, посасывают с довольным рычанием, медленно слизывая солёные алые капли. Возбуждение крепнет, жжёт ранящим льдом, пронзает тело остриём убегающего сумасшедшего наслаждения. А потом… голос приказывает: — Кончай, мой сладкий! — и мир… исчезает в непроглядной тьме. Последний чужой судорожный выдох, грохот мёртвого тела об пол, струйка крови, украсившая пальцы, сжимавшие горло несчастного. Чон У подносит руку к губам, неторопливо облизывая пальцы. Чувствует хищный взгляд Мун Джо, сквозящий безумной одержимостью, и ухмыляется. Неспешно обводит кончиком языка губы, раззадоривая, соблазняя. Кабинка туалета тесновата, но парочку это не волнует. Как и ещё тёплый труп, распростёртый на полу. Чьё тело осушено до последней капли.

Крови... Наслаждения... Боли... Счастья...

— Насытился, Лапуля? — Мун Джо притягивает парня к себе, укутывая в такие необходимые сейчас объятия. Чувствует трепетное тепло кожи, пульсирующее от его прикосновений. Видит мягкое сияние отобранной Жизни в хитрых глазах. И усмехается, когда парень вжимается в него сильнее, дразняще потираясь задницей о пах. — Хочу тебя тут. Кто Мун Джо такой, чтобы отказать своему дьявольскому пожирателю Жизней? Сытый Лапуля — лучшая награда... Чон У упирается ладонями в стенку. Ощущает проворные руки, молниеносно стянувшие с него узкие джинсы. Чувствует, как длинные пальцы расстёгивают рубашку, оголяя плечи и грудь. Горячие ладони скользят по телу, сжимая шею до лёгкого хрипа, царапая до кровавых трещин возбуждённые соски, оставляя красивые полосы на рёбрах, тихо трещащих. Губы не дают глотнуть воздуха, вынуждая вбирать в себя каждый чужой-родной выдох, тонущий в остервенелом поцелуе. Огромное тело всё теснее вминает в себя, погружая, зарывая, запутывая в сетях неутолимого огня. Мун Джо жадно смотрит, как голодно и горячо вылизывает Лапуля его пальцы. От пылающих касаний языка и громких стонов готов кончить в любую секунду. От пронизывающего до костей яростным нетерпением взгляда сгорает дотла и восстаёт из пепла, чтобы снова вкусить убийственную страсть движений стройных бёдер, толкающихся назад. Наслаждается вскриками, когда шершавыми подушечками грубо поглаживает Лапулю внутри, не в силах насытиться дрожью, сотрясшей всё трепещущее существо. Ловит укусами стоны удовольствия, шипящего лавой в чужих и собственных жилах. Алый блеск в глазах завораживает. Лапуля снова голоден. Лапуля не хочет ждать… А у Мун Джо в глазах мигает от боли во всём теле. Но он наслаждается слепящими вспышками, отражающимися в каждом ударе сердца. Вновь прижимается к Чон У вплотную, размазывая стекающий с головки члена предзякулят по горящей коже тощих ягодиц. Входит резкими толчками, в два удара проникая до конца. Тяжело дышит от полыхающей узости, прикусывая до крови подставленную под поцелуй шею. Ощущает, пульсируют стенки, обхватившие орган. Как рвутся они от распирающей тяжести. Но в то же время чувствует чужое удовольствие, искрами бегущее по коже. Изящно двигает бёдрами, подбирая угол. И входит всё глубже, глубже, то медленными, нежными толчками, задевая точными ударами простату, то резкими рывками насаживая на себя, иногда выходя почти полностью, а затем всаживая со всего маха, тараня рвущуюся по швам дырочку. Чон У же подаётся навстречу, принимая с сумасшедшей жадностью каждый сантиметр Мун Джо. Упивается низким рычанием, отвечая громким мычанием. Целует со злостью и гневной любовью, переплетаясь языками и кусаясь до кровавых дорожек. Делится жизненными силами со своим тёмным ангелом, награждая за каждый новый толчок. Отдаёт всего себя на жертвенный алтарь божества, что подарил ему шанс жить, а не существовать бесцельно. Отнимая жизни у тех, кто её не ценит. У чудовищ, позабывших ценность и скоротечность их бытия. И продолжая жить, чтобы быть для любимого божества всем:

Любимым... Музой... Жизненной силой... Кровью и плотью...

За стенкой что-то блеют перепуганные шумом людишки. Кто-то барабанит в дверь. Кабинка сотрясается от мощных ударов, норовя развалиться на куски. Кто-то грозится полицией и судом. Кому-то вообще хватает храбрости подёргать ручку… Но двоим, задыхающимся в поступающем оргазме, сплетённым друг с другом так тесно, что уж не разобрать, где кончается один и начинается второй, слившимся в полном изнуряющей нужды поцелуе, обнажающем их истинную суть, и утопающим в красном мареве их переплетающихся сил и душ, нет дела до мирских законов. Их забудут так же легко, как и парня, лежащего на полу... Людям плевать на чужие жизни… Им и на собственную жизнь плевать… Когда-то давным-давно Чудовища поклонялись Богам. А потом возомнили себя равными Им. Вот только властью, которой наделили их милостивые Боги, они так и не сумели воспользоваться. Постепенно теряя смысл своего существования... А Боги… Боги и по сей день почитаемы Чудовищами. Только теперь в жертву они приносят своё…

Бессмысленное существование…