Тюр склоняет голову

      Голова гудела.       Словно виском саданулся оземь.       До пробуждения не болела.       До пробуждения была тьма       сгустки крови       шагнёшь — обволокут по самую макушку.       Чтоб выбраться, принеси им что-то в жертву — словно древним богам.       Помилуют?       Эрвин выбрал руку.       Уставился в белёный потолок — взгляд тянуло вправо.       Откуда пахло прелой мазью и марлей.       Чьими-то касаниями?       Вместе с рукой богам в жертву принёс всё, чего она касалась.       И казалось, половина воспоминаний       о Леви о Леви о Леви       упрятана в клеть.       Чтоб отпереть, надобны две руки.       Что станешь делать левой?       Чудилась бесхозной — словно и не принадлежала ему.       Чудилась       Леви?       Увидел его, переведя влево взор, — прикорнул, что ли, как птаха на жерди.       Что ты видишь во снах?       Тоже — сгустки крови?       Богам в жертву, верно, ничего не носит — сам из их пантеона.       Иначе — чего вдруг ночами ему молиться.       Хотел позвать его — горло будто жжёное.       А вроде бы тогда не кричал.       Шевельнулся — тело казалось омертвевшим, что шмат сырой земли.       Цветам не взойти. Только копать могилы.       Другим — не себе.       Леви встрепенулся — точно встревоженная росой птица.       Глянул — что клювом вспоров.       — Ле… — А больше ничего не вышло.       — Очухался?       Он поднялся — постоял над его койкой, как над могильной плитой.       Прочитал молитву?       Наверное, уже успел похоронить.       — Леви…       — Отдыхай, — швырнул он — не взглянул даже в глаза.       Развернувшись, ушёл прочь — оставил Эрвина наедине с единственной рукой.       Хватайся ею за остатки воспоминаний.

* * *

      Следующим днём       который час?       сменялись лица — Ханджи-Пиксис-Шадис-Ханджи-Пи       парочка рядовых с мокрыми глазами.       Прибрались в палате, поглядывая на Эрвинову культю, — и бросились прочь.       Словно от зверя в капкане — и не опасен вроде, а вдруг станет скалиться.       Который час?       Спросил у медсестры       четверть восьмого, командор Смит       притих.       Вы кого-то ждёте?       Молебна — припасть к ногам своего бога.

* * *

      Сон, верно, тоже его побаивался — ночами Эрвин не смыкал глаз       очухался?       днями проваливался в яму дремоты.       Неглубокая — легко выбраться.       Слушал голоса за дверью       отдыхай       не послышится ли птичьего клика.       Заклюй меня до смерти. Задуши перьями.       Если тебе так станет легче.       Не культя болела, спелёнутая марлей, — сочилось что-то       гнойное, тяглое       из-под двери.       Как ты с нею уживаешься?       Спросить хотел — едва Леви показался в дверях, — а молчал.       И он тоже.       Тебе горло криками       от боли       сожгло?       Пиджак на нём свой — поверх накрахмаленной рубашки.       Словно пришёл на похороны.       Миска на подносе — в качестве подношения земле да богам.       Прими да храните.       — Леви…       — Поешь, — только и сказал, звякнув подносом о прикроватную тумбочку.       — Суп?       — Я подержу тарелку. Поешь.       В глаза не смотрел — даже когда сел на краешек койки.       Эрвин не заглядывал.       Даже ему в рот — чтобы найти всё-всё невысказанное.       Сколько молитв тебе вознести — чтоб воззрился хоть раз?       Казалось, он не примет ни одной.       Подумай ещё — прежде чем открыть рот.       — Сам варил, — промолвил Эрвин после первой пары ложек.       Леви молчал.       Подносил только ладонь к его рту — ложку меняя на салфетку, салфетку — на ложку, ложку — на       пересолил немного.       Выплакал всё?       Эрвин ничего не сказал. Хоть и с век его не сошла краснота.       Это от недосыпа, от недосыпа, — скажет.       Я тебе пересыпал горестей. Да?       Пока ел с его рук, видел — как Леви поглядывает на культю.       Эрвин сжал левую ладонь.       Хотя бы в ней удержу остатки воспоминаний.       Ты не подаришь новых.       Не внемлешь       леви       ни одной моей молитве.       Твоё имя — вместо аминь.       Даже в пасти титана на полруки.       — Ле… — обронил — да он вновь припал к губам салфеткой.       Грохнула ложка в пустой миске, её донце — о поднос.       — Отдыхай, — отстегнул, взявшись за поднос.       — Суп очень вкусный. Спасибо тебе. Мне кажется, никогда такого не ел.       Он погладил бортики подноса пальцами — вместо Эрвиновых бровей.       — Я пересолил.       Выплакал всё?       Спросил у него взглядом — Леви на него не ответил.

* * *

      Приходил лекарь. Медсестра. Рядовые — оставили запах хлорки на полу.       Вдруг призовёт Леви?       Эрвин глядел на дверь — никого.       Сон его тоже не навещал.       Обманывал — толкал в дрёму, а снов       сгустки крови       Эрвин почти не видел.       Может, хоть они бы вновь пригласили Леви.       А больше молитв       кроме твоего имени       не знаю.       Он пришёл в два пополудни — вместе с ароматом бульона в миске.       Вновь — поднос на тумбочку, сдвинув пузырьки с обезболивающими. Вновь — на краешек койки.       Вновь — взгляд на культю.       Неужели, мол, не отрастёт?       Хотелось бы. Сгрести ею остатки выроненных воспоминаний       о тебе о нас о       просыпались.       Вдруг мне не найти?       Только по блеску — как в твоих глазах.       Эрвин вгляделся, когда он помешал суп ложкой, — потускнели, словно сокровища от времени.       Сколько меня не было?       Поскрёб щетину — дня три, кажется.       Леви скормил ему с рук несколько ложек — обожгло язык.       Зачерпнув, попробовал сам.       — Опять пересолил.       — Влюбился, наверное, — попробовал улыбнуться Эрвин.       — Ты говна кусок.       Вдохнул глубже — крепче сжал ложку.       Может быть.       Ответил на молитвы?       Эрвин не продолжил ни одной.       — Ты — говна кусок, — повторил Леви, не взглянув на него.       — Легче стало?       Перевёл взор — словно всадил       что это? слёзы?       по лезвию до костей.       — Легче… — откликнулся эхом — взор не отвёл.       Словно Эрвин       словами       всадил в него лезвия острее.       Тебе больно?       Ты тоже кому-нибудь молишься?       Он коснулся кончиками пальцев яремной ямки — где душа у него прячется.       Сам так говорил. Запрятал       проглотил       дескать, ещё в Подземье. Чтоб не нашли.       Застряла.       Большая, наверное, потому что.       — Больше ты ничего не скажешь? — почти прошептал Леви.       — Мне нечего.       — Твоя рука…       — И что теперь?       — Ты чуть…       — И что?       — Умер бы. Подох.       — Незаменимых нет.       — А для меня?       Голос едва дрогнул — словно его сковал озноб.       Эрвин попробовал коснуться руки — отдёрнул.       Не вкладывай мне в ладонь остатки воспоминаний.       О тебе. Обо мне. О нас.       Всхлипнул?       Запястьем припал к носу — дескать, не я.       Тебе послышалось. Показалось. Почудилось.       Я не стану по тебе плакать.       И молиться — тоже.       Эрвин как будто бы знал — а ныло в груди как будто бы сильнее, чем в обрубке руки.       — Ты даже не знаешь… — промолвил вдруг Леви, уставившись перед собой. — Я чувствовал — что-то не так. Метался везде. В твоём кабинете посижу — мне плохо. В спальне — ещё хреновее.       — Леви…       — У меня болело здесь, — коснулся он вновь центра ключиц над воротом рубашки.       Душа разбухла — теснилась в глотке.       — Я же живой. Вот, — попробовал вновь тронуть его руку Эрвин.       Поддался — холодная.       Словно давеча окунул в свои страхи.       Воспоминания?       О трёх прошедших днях.       — А мог бы… — проронил он.       — Я сам это сделал.       — Что?       — Руку. Сам… Ты понял.       Не заставляй вбивать тебе образы в голову.       Леви дорисует сам — мрачных красок в палитре у него не счесть.       — Сам… — отозвался он, поглядев перед собой вновь.       Ладони не отстранил от ключиц — вдавив, кажется, туже.       Будто что-то       там, внутри       утешить силился       под кожей-костями-венами — сгустками крови       шшш.       — И как ты… Как тебе это в голову вообще пришло? — прошептал он.       Покачивался едва взад-вперёд — ноги беспокоились.       Убежать хотел? Оттолкнуть образы?       Это, видно, во сны к нему не просачивалось.       Да и спал ли ты — хоть минуту?       Вокруг глаз       ты даже не знаешь       розовела кожа.       — Когда титан меня поднял, я…       — Нет, — оборвал он. — Не хочу больше. Не надо.       — Ты же сам…       — Бльше-ни-слва-не-гври. Ясно? — всадил он взгляд.       Глубже, чем предыдущие.       Прощупывать будто взялся — не отрезать ли тебе       язык?       что-нито ещё.       Поглядел на обрубок руки, будто не доверившись.       Впрямь оттяпал сам?       Ради меня?       С твоим именем на устах.       — Почему ты себя не бережёшь, — промолвил Леви — словно вновь замерев над его могилой. — Почему ты… Что за поступки очертя голову, Эрвин? Тебе что, четырнадцать?       В разы больше.       Ощутил вдруг себя глубоким стариком.       От былой молодости остались было воспоминания — да и тех всего половина.       Леви вытер лицо ладонями, будто умывшись       горестями? спокойствием?       его всего-то — капля, как роса на траве поутру       вдохнул носом.       Я устал. Мне больно. Прекрати.       Об этом       чтобы я отпустил тебя       кому станешь молиться?       — Ты даже не знаешь, — перевёл он на Эрвина взгляд, — не знаешь…       каково мне.       Не представляю.       В Леви что-то крылось — не дающееся Эрвину в руки до сих пор.       Словно птица из чужой кладки — воронёнок среди воробьёв.       Взобрался       прямо на чресла       осыпал перьями — словно гуталином вымазав.       — Ты не знаешь, каково мне, — прошептал — оглядывая Эрвиново лицо.       Взглядом скрёб по щетине, с кончика носа — прыгнул меж бровей и выше.       Волос коснулся — сальных, как лежалая под конским боком солома.       Сжал — только что не хрустнули, — на затылке оттянув       ниже ниже       смотри мне в глаза       ты не знаешь, каково мне       отведёшь взор — прогневаешь богов.       Так что молчи.       Эрвин даже губ не облизнул.       Ты же не станешь целовать?       Во рту — тлетворный привкус. Бульона, крови, налёта да немного — болезных снов.       Пеплом нёбо обнесли.       Леви       ты не знаешь каково мне       примкнул разжечь — Эрвин не смыкал глаз.       Он не морщился. И бровей не свёл. И       только коленки — плотнее у Эрвиновых бёдер.       — Что? Думал, не решусь? Да? — подцеплял он, не отпуская Эрвиновых волос.       — Я грязный.       — Да.       — Дня три…       — Четыре.       — …здесь валяюсь.       — Даа-да. Ты скотина. Грязная скотина, — пробормотал Леви, блуждая взглядом по Эрвиновому лицу. — Говна кусок.       И пахну — так же.       Но вслух Эрвин не сказал.       Вдохнул глубже — запах его кожи-одежды-волос       мыло да порошок от накрахмаленной рубашки       щеки-рта-ключиц — в углу ворота.       Души.       Гнила четыре дня.       Рукой только не касался — будто чтоб не замарать.       Леви марался сам — прижавшись вплотную       ни дохнуть, ни выдохнуть       опал лицом к плечу — шее — вороту футболки.       — Леви…       — Я-чть-с-умааа-не-сшёл, — пробормотал он куда-то в грудь.       Выше — облепив объятиями       запахом чистоты       притих — словно впитывая Эрвинов.       Ты не знаешь, каково мне.       Я — чуть с ума не сошёл.       Сгрёб его всё-таки в руку — одну.       Обрубок правой дёрнулся — обхватить бы       стиснуть       сгрести в охапку — его да утерянные воспоминания.       Леви глянул вправо — по лицу что-то шагнуло.       То, чему четыре дня не давал сбежать.       Отпусти. Я здесь.       Я рядом.       Я с тобой.       Может, шептал ему       говорил громче       в шею — откуда пахло слаще       вкладывал в рот — поцелуем.       Нежнее хотел       я здесь я рядом я с тобой       а он не давался       нет нет нет — не верю.       Докажи.       А если — зайдут?       Заглянул ему в глаза — спросить не вздумал вслух.       Словно если подашь голос       громче выдоха или стона       расколются остатки воспоминаний.       Отнимется вторая рука. Забудутся       леви леви леви       все молитвы.       Он торопился — расстегнул свои брюки       поддел — Эрвиновы штаны       из кармана — бутылёк с маслом.       — Четвёртый день таскаешь? — едва усмехнулся Эрвин.       — Рот закрой.       Не то оттяпаю       рука цепкая       всё, что ещё осталось.       Всё, что в неё просится.       Эрвин сам бы мог       одна-то рука на что-то годится?       а смотрел.       Как он, откинувшись на руку, ощупывает себя — снизу, где пышет жаром.       Запрокидывает голову — будто утопленник.       Просит вдохов-выдохов — разомкнутым ртом.       Под мошонкой шевелились костяшки его пальцев — белёсые, словно и не покрыты кожей.       Блестело       остатки мяса?       масло.       Им по-хозяйски, облизнув губы, обрызгал Эрвинов член — приблизился       замер       сердце — следом?       Вдох на его нижней губе.       Хо-чешь?       Ты не знаешь, каково мне.       Видел, каково ему — словно бескрылой птице.       Умру от холодов.       Спасёшь?       Хоть и в одной руке, а жар — тысячи солнц.       Не боишься опалиться?       Леви взлетал высоко.       Порхнул — замер, нутром облекая головку.       Эрвин прислушался — сердце билось, будто вынутое на ладони.       Из груди не кровит?       Своей, его.       Нет. Зев накрахмаленной рубашки измазан поцелуями.       Эрвиновой футболки — потом и его касаниями.       — Леви…       Он примкнул пальцами к Эрвиновым губам — запирая.       Изнутри — даже языком — не отомкнёшь.       Ключ — у меня во рту.       Глаза у него заволокло — будто в дремоте       что тебе снилось?       руки — обтесали плечи       уцепились       ногти — поверх футболки на спине, словно когтями птицы.       Унесёт в своё гнездо.       Ему палату бы кликом озарить — молчал, смыкая рот       не ищи ключа       откинувшись на руки, задвигал бёдрами — бахался об Эрвиновы чресла.       Помочь? Подхватить?       Не тянулся — вдруг полоснёт когтями.       — Бляадь-я-тбя-до-крови-объежууу… — просипел он, голову метнув к плечу.       Прядки волос наверно щекотали лицо.       Эрвин обнажил касанием руки, следом — головку его члена от ворота нежной кожи.       Капало.       Масло?       На мошну из его дырки. На пальцы — из уретры.       Он вдохнул — хрипел, пряча стон стон стооон       прильнёшь к шее — услышишь       глубже — меж ключиц       где душа прячется       поцелуем — нашёл, прижав его к себе за поясницу       потирая пальцами — меж ямочек.       Посмотреть бы. Приласкать. Напиться, будто из чужих       своих же       следов.       Кем обернёшься?       Рядом с тобой       ах-эрвин       только зверем.       — Кнчи-в-мня… — упрашивал, глубже вдохнув у виска — проглатывая       запахи-стоны-хрипы       просьбы       леви леви левиле — молитвы       кнчи-в-мня-пометь-пожа да да даятво       сжался с мычанием       гудело — в ухе, словно саданулся виском оземь.       Эрвин не открывал глаз.       Очнётся в пустой палате?       На земле. Где не помогло       сгустки крови       ни одной молитвы.       Ты не знаешь, каково мне.       Слушал — его шёпот       дадададад       вдох. выдох.       Он ерзнул бёдрами — разок-другой-ещё-ещё-ещ       тише.       Тише, мой хороший.       Мой любимый.       Мой безрассудный.       Шептал-касался — ладонью, будто божество.       Внял       леви левилеви       всем молитвам?       — Охбля… — упёрся он в Эрвинов лоб носом. — У меня просто башку сорвало.       — Ты дверь хоть запер?       — Сюда… — выдохнул он, шевельнувшись на елде, — никто не ходит. Пока я тут.       — Всех расшугал.       — Я кусачий. Даже ты меня бо-ох… — засипел вдруг, замерев, — боишься.       — Вдруг что-нибудь тоже откусишь.       — Мне это ещё пригодится, — хмыкнул Леви.       Осыпал поцелуями, точно листвой по осени, — волосы-лицо-шея-рука-плечо — с обрубком правой.       Наколдовав словно.       Пусть отрастёт.