Tonight or never

      — Голова кругом, совсем ничего не соображаю. Чертов ливень... — Майкрофт пробормотал себе под нос и зашел в спальню, мокрый, погибельно злой, уставший после передозировки.       В темноте он не видел почти ничего. Единственный источник света, доступный его — покрасневшим — глазам, — растущий серп где-то за стеклом, где-то очень очень высоко, эта тонкая изящная дуга, источающая белый свет со всех своих концов. В Лондон совсем недавно пришла зима, и снег снова не выпал, и Майкрофт снова вернулся домой уставшим, без настроения, без легких и небесных надымов на сердце, без сердца. Шерлок лежал в его постели, среди пейсли и лоскутных узоров, и дышал медленно, неровно, как сломанная заводная игрушка-волчок; его ребра подпрыгивали о печень и почки, смешиваясь с ними в единую кровавую массу без содержания, каждый раз, когда старший обращал на них (или на их болезненное изящество) свое внимание. В спальне Майкрофта было все: каштановый и массивный трехстворчатый гардероб, банкетка, картины Уильяма Хогарта и Джона Констебла, камин у двух уютных кресел. Пожалуй, в ней не было только счастья: на него у Холмса не доставало ни сил, ни денег.       Он вздохнул, стянул с себя промокшее насквозь пальто и склонился над братом. Шерлок издал бессвязное наркотическое мычание:       — Майкрофт... я здесь?..       — Конечно, ты здесь, мой милый. Ты здесь. И я тоже здесь, — прошептал Майкрофт, растягивая голос на каждом слоге.       — Великолепно. Я так и знал. — Шерлок рассмеялся.       Майкрофт отошел на кухню, чтобы успокоиться. Как ни странно, он не очень любил чай, который подают в местных чайных, потому что считал их «чрезмерными» и «сложными», однако чай, сделанный в домашних условиях, даже очень и очень! приходился ему по душе: он предпочитал самостоятельно настаивать листы, до состояния, казавшееся ему наиболее верным и душистым, добавлять ароматизаторы (только натуральные!), декоративные цветы жасмина, кусочки цитрусов, шоколада, имбирь или бадьян, прохладную облепиху... Ночами в его спальне стояли почти божественные ароматы самых разных видов добавок. Но для Шерлока он всегда заваривал только один, самый особенный чай: яблочный. В детстве он, Майкрофт помнил, просто обожал грызть яблоки под деревом, у дома, изучая эти свои идиотские химические уравнения и научные работы Марковникова и Ломоносова. Глупый, глупый братик!..       Когда все было готово, Майкрофт вернулся в спальню и поставил чашки на прикроватную тумбу. Шоколадное пирожное «Брауни» присоединилось к ним и разразило его аппетитом и неприятным журчанием в животе.       Внезапно Шерлок распахнул глаза.       — Что ты делаешь? — спросил он предельно ясным и спокойным тоном. Создавалось впечатление, что он чист, но Майкрофт знал, что это не так, поэтому решил сдерживать себя в этом разговоре.       — Я принес тебе чай.       — Я вижу, Майкрофт. Не глупи. Я тебя спрашиваю: что ты делаешь?       Майкрофт вздохнул.       — Я забочусь о тебе. Забочусь.       Младший Холмс самодовольно ухмыльнулся, взял чашку в руки и сделал небольшой глоток. Он чуть не обжегся — слишком свежий! и яблочный.       На несколько минут повисла тишина. Шерлок первым нарушил ее:       — Так что ты собираешься со мной делать? Вернешь меня на Бейкер-стрит?       — Ты еще не в состоянии куда-то ехать. Останешься у меня.       Шерлок снова ухмыльнулся.       — То есть в твоей спальне?       — Может и так. Не переживай за меня, я могу поспать на диване, в гостиной. Тебе ведь здесь нравится?       Младший Холмс приподнялся на локтях и огляделся, оценочным взглядом проштудировов каждый уголок в спальне своего старшего брата: все было роскошно, никаких претензий возникнуть не могло никоем образом, сделал вывод Шерлок, однако какая-то его более озлобленная, детская сторона решила по-другому:       — Слишком много мебели. Здесь нечем дышать, понимаешь? Я люблю свободу! — его голос взлетел в воздух и ударился о потолок.       Майкрофт закатил глаза.       — Тогда иди и спи на улице, Шерлок, если ты так дорожишь своей свободой.       — Ну уж нет, — обиженно возвразил Шерлок и отвернулся к окну. — Я никуда не уйду, пока ты нормально не ответишь на мой вопрос. Что ты делаешь?       За окном возвышались крыши георгианских кирпичных домиков и длинных танхаусов, расцвеченных маленькими садами; серебристые чайки пролетали над Темзой и окутывали ее неясностью, тайной даже более страшной, чем те факты, что в королевской семье были гомосексуальные мужчины, а у принцессы Дианы было не менее пяти любовников (ну разве об этом кто-то не знал?); люди, по привычке державшие в руках зонты и улыбки, тоже показались Шерлоку совершенно необычным оттенком в этом этюде. Все ему выглядело розоватым и гениальным. Даже сцепленный усталостью и ненавистью ко всему, он, Майкрофт, почувствовал это. Однако тот загадочный, «правильный» ответ на вопрос, которого так отчаянно пытался и пытается добиться его младший брат, просто отказывался касаться его чувства. Наверное, это что-то чрезвычайно и сложно, как чай из местной чайной. Наверное, наверное...       Часы в коридоре пробили двенадцатый час ночи, и Холмс-старший невольно вздрогнул. Звук был слишком резким.       — Почему ты такой нервный, Майкрофт? Тебя что-то тревожит?       — Ты еще спрашиваешь? Прости, если ты не заметил, у тебя передоз. Я мог потерять тебя, — четко произнес он.       — Молодец, отлично, Майкрофт, но что ты, блять, делаешь, ты можешь мне сказать?! — неожиданно взорвался Шерлок.       Майкрофт задумался, и его тут же осенило. На его лице распустились целозии и корейские хризантемы, и его волосы намокли, и исчезнувшее сердце снова забилось в груди, как тогда, когда он, еще лет тридцать назад, смотрел на юного Шерлока с яблоком и книжкой в руках и не думал ни о чем, кроме лимонного курда на яйцах и обыкновенного слова — по-моему, слова «счастье».       — Я люблю тебя?       Шерлок поцеловал его в щеку, а потом в губы. Их языки встретились в прощальном танце.       — Мне остаться? — спросил Майкрофт.       Шерлок кивнул.       — Сегодня или никогда.