Окунаясь в жёлтый

            Окунаясь в жёлтый,

я, кажется, раскрошил своё сердце,

уничтожил свой разум,

растерял своё тело.

            Безумие похоже на белый шоколад, тающий у тебя в руках, пачкая пальцы, портит зубы и желудок, ударяет тебя приторностью в самое ядро мозга, давая заряд по всему телу. Да, безумие — это белый шоколад в шуршащей обертке, которую Зеанорт медленно снимает на глазах притихшего Эракуса, которому остается только поджать губы и прищурится, пытаясь найти ответы на все свои вопросы в осторожной ухмылке давнего друга.       Старый Мастер предложит кусочек, добавив, что выиграл сладость в мире, где правит милая мышка в розовом платьице. Ну, разве не прелесть!       Безумие рано или поздно кончится перед твоими глазами. Сам ли ты поглотил или нет, роли не играет. Оно кончится. Но что важно знать! Оно останется в тебе, станет частью тебя. Может, заменит тебя? Ты не сможешь ответить.       Вот и Зеанорт не смог бы ответить, когда было положено начало его безумства. С момента его рождения, словно тикающая бомба? С того импульса храбрости, что надо бы покинуть родной островок? В очередном роковом дне его жизни? Увы, ответ затерян, и, стоит признаться, не волнует его. Но вот что он знал — когда он почувствовал первые сахарные, приторные и дурманящие нотки безумия… Он не испугался. А принял их молча, с некой небрежной усталостью в глазах.       Какое было наслаждение видеть такую же усталость в глазах милого друга юношества! Какое было наслаждение знать, что взгляд преданного воина света скользит по его фигуре с неким жадным, скрытым изучением, и Зеанорт жалеет, что не может за это в открытую пристыдить того с нравоучительным тоном голоса. Можно до бесконечности смаковать мысль, что ты стал чужому разуму манящим белым шоколадом, бездумным лакомством.       Эракус — идиот. Круглый дурак. Зеанорт хмыкает себе под нос. Чем проще человек, тем сложнее тому уловить в себе первые приторные нотки безумия. Значит, что? Его друг, упертый воин света, не распознает в себе сумасшествие и не нашел причину её возникновения. Даже если смотрел прямо на неё.       Эракус вновь скользит по фигуре друга. Тот отводит янтарные глаза в сторону, опустив веки и едва заметно улыбнувшись. Спешно прячет плитку белого шоколада себе в карман. Эракус, ты полный дурак.       Мастер со смольными волосами тут же резко опускает глаза в пол, будто о чем-то задумавшись, но правда была в том, что он знал. Знал, что о нем думает друг его юношества, стоявший прямо напротив него. Знал, что его собственный взгляд выдает собой всё — от первой до последней нотки грешной симфонии.       И всё равно он позволяет Зеанорту плести вокруг него липкую паутину опасности, позволяет тому руководить ходом жизни, как оркестром. Почему? Потому что Эракус слишком горд собой и силой света, чтобы увидеть в незадачливом друге угрозу. Потому что приторность безумия перекрыла собой любой вкус предостережения.       Дурак — только ответил бы Зеанорт на это. Дурак, в чьих глазах была видна смертельная усталость. Усталость от чего? Нет, от кого.       Старый мастер кладет одну руку на плечо друга, вторую заведя за спину. И спрашивает формально, со всей своей шершавостью:       — Вы правда не против моего присутствия, добрый друг, после всех тех распрей?       Заглядывает в глаза дурака, что внимательно взглянул в ответ. Некое недоверие в них. Но и невозможность отступить, слепая привязанность с давно издохшими нежными чувствами.       — Вы же извинились передо мной, мастер Зеанорт. Оставим же прошлое позади для нашего же блага.       Не хлопотный, формальный ответ со сдержанностью мастера. Но слышались переливающиеся бутоны болезненных чувств. Что и следовало ожидать — и Зеанорт, получив то, что хотел, отпускает Эракуса, отходит от него с некой грациозностью, которую плавными движениями выдает за случайную, а не ничуть намеренной.       Медленно бредя по коридору, заполненному ярким весенним светом, они изредка перебрасывались фразами, больше похожими на копья, чья цель — разорвать противника и вывалить его внутреннее наружу. В их случае, внутренности — чувства и намерения.       — …Но я никак не возьму в толк, мастер Зеанорт. Почему раньше та самая война так вас интересовала, но сейчас вы к этой теме равнодушны?       Как крепкий ветер, голос подозрения долетает до острых ушей старика, что спрятал совой своё злое нутро в глухом лесу обмана. Словно подготовленная речь, словно запись из книги, он начинает не спеша говорить, будто вел собеседника по ступенькам своей лжеистины:       — Она меня интересовала, будто бы была частью меня. Частью чего-то далекого от меня, ответом моего существования. Или так я считал... Что же, старость берет своё и я не в ладах с собой? О, не делайте такое лицо, мастер Эракус, я лишь пошутил. Я ведь тоже не понимаю кое-чего. Почему вы так легко простили меня после нашей последней стычки? Я тогда повел себя так неуважительно к вам…       Глупая мышь может бегать в траве, не зная, что сова уже её приметила и вот-вот нападет. Пугающий янтарь проникает в голову Эракуса, впрочем, как и всегда, что уже не вызывает отторжение в нем. Привык с первого дня знакомства с беловолосым парнишкой. Всего лишь сухой ответ, слегка крошащийся от собственной недосказанности:       — Ведь вы мой давний друг.       Янтарь скрылся за веками шоколадного оттенка, за белыми ресницами, которые с младенчества пахнут морским бризом. Зеанорт отворачивается и вопрошает, и гласные его танцуют, подскакивают от озорства, что эта игра на двоих нескончаема, пока один из них не сдаться:       — И с каких же пор мы на «вы» начали говорить?       Эракус тяжело вздыхает, не сдержав странного чувства в груди. Зеанорт поймал этот вздох, развернувшись к давнему другу, позволил чужому разочарованию растаять на его улыбке.       На этом их партия в тот день кончилась. Эракус не знает, зачем они в это играют, и какова его цель? А цель его друга юношества?       Оставалось формально друг с другом попрощаться. Обменяться рукопожатиями. Очень крепкими рукопожатиями. Бросить банальные истины про учеников, про их службу и про мастерство. Сказать — я приду, получить в ответ — я вас встречу. Не услышать сказанное другим, не относится всерьез к своим же произнесенным словам, но будто бы всё это записать в отдельный блокнот внутренней библиотеки разума.       Приторность безумия вновь мудрит и пудрит голову, и Эракус провожает фигуру старого своего друга с острым уколом обиды, с гвоздикой невольного презрения, что возникает к любому твоему близкому, и с засохшими бутонами… Любви? Детская чепуха — сурово прикрыв глаза, строго произносит мысленно мастер самому себе в глухом лабиринте невнятного беспокойства, отгоняя тревогу за своё сердце, как назойливую муху.       Но что-то щиплет, щипет и жжет в горле. Заставляет тихо прошипеть и покачать головой, провести языком по внутренней стороне щеки.       Зеанорт, кто ты нынче, и что мы с тобой такое вместе? Но этот вопрос не окажется даже на писчей бумаге, только сорвется несуществующими словами с сухих губ немолодого мужчины.

***

      Прелесть безумия в чем, Ванитас? Позволь рассказать. Дурак мог бы отказаться распробовать все её нотки и привыкнуть к ней. Так часто и поступают глупые люди. Можно им позволить это сделать, чтобы они сохранили остатки разума. Можно их пренебрежением и слепотой ума воспользоваться и умело обвести их вокруг пальца. Можно сжалиться над ними, и потому позволить безумию стать их своеобразной обыденностью. Хороший друг и любовник так бы и поступил со своим особенным, мой мальчик, позволяя тому и дальше блуждать без ответов. Безумие легко становится утешением дуракам, так что можно им его дозволить в простой форме.       А можно проломить смертельный лед под их ногами, который они стали воспринимать весенней лужайкой, когда ступили на него и привыкли к скольжению.       Любое моё неосторожное слово, мальчик мой, подобно камню, который я могу кинуть ему под ноги. Кому? Другу. Другу, который ждал всю жизнь, когда я назову его иначе.       Хочешь увидеть, как трескается лёд под ногами глупца?

***

      — Есть одна замечательная легенда, которую я вычитал из величайшей книги. Там о многом написано, о многом, но сейчас я поведаю тебе об одном, мой прекрасный друг. Не делай такое бледное лицо! К чему ты трясешь кулаками? Что же ты разгневан? Я, напротив, счастлив, что наконец заговорил с тобой на эту тему!       — Я всё ждал, когда ты опять начнешь нести бред. Значит, твои идеи тебя не отпустили! Тьма, свет, их баланс, та война! Оставил бы ты это всё позади… Но нет!.. Нет, не делай такого лица, не отворачивайся, не ухмыляйся, не закладывай руки за спину! Скажи мне прямо в глаза, что оставишь эти бредни в стороне!       — Не кричи, а выслушай меня молча и внимательно, Эракус. Чудесная легенда, которой я хочу поделиться лишь с тобой.       В тёмном небе, в белых облаках, там, где вселенные соприкасаются, стучит безмерным и сильным, крепким стуком величественное сердце, про которое знает каждый. Королевство Сердец, Королевское Сердце, жёлтое, как луна, мать каждого сердца, суровый отец каждой жизни, то, что не стоит тревожить, требовать его появления перед твоими глазами. И, тем не менее, я бы хотел приоткрыть дверку этого самого сердца, запустить туда свои руки. Там, стало быть, лежит мир, нет, галактика баланса света и тьмы.       И знаешь, что самое главное заключено в этой легенде, связанной с Королевством Сердец, с Королевским Сердцем? Почему я начал о ней?       Видишь ли, если опустить пальцы в дрожащую плоть бесплотного явления, в этот желтый мрамор в виде сердца, тебе будет даровано несметное счастье. Если позволить пролиться твоей самой мерзкой жидкости тела, что несет в себе жизнь, соку удовольствия — не важно, мужчина ты или женщина — будет рождено не рожденное, дарующее самый чистый свет и самую густую тьму, в которых будет заключена правда о всём и вся.       Эракус, что же ты дрожишь? Позволь, я хочу взять тебя за руку. Вот, спасибо. Позволь мне, наклонившись к твоему уху, прошептать тебе самый смак, самую суть без мудреных слов, что любят говорить старые. Слушай же, давний друг. Всё просто.             Я собираюсь трахнуть это сердце.       …Криво стриженные ногти впиваются в тёмную кожу. Эракус запрокидывает голову, следующий миг — и Зеанорт отходит от него, прикладывая руку к носу, из которого начало обильно течь кровь змейкой-уродкой жизни. Фыркает, заливается недовольством, как голодная дикая кошка, мурлыча гласные:       — Что же, ожидаемая реакция. Аргументы, почему я не должен этого делать?       Эракус не дает ему сказать более. Хватает за руку, притягивает к себе. Прокусывает нижнюю губу старика. Отталкивает от себя, кричит проклятия.       Кровь капает на карамельный до блеска начищенный пол. Зеанорт взглянул на своё отражение - течет кровь из носа на его верхнюю губу, лаская разбитую нижнюю.       А позади него — дурак, который не выдерживает приторности безумия, чужой крови и отвратительности сказанных слов. Перекошенное от ярости лицо. Бледное. Дрожащие руки, пусть он сжал их в кулаки. Зрелище, что надо. Но вдруг он, продрогнув от своего же холодного пота, странно успокаивается и произносит с печальным, осевшим голосом, правда, можно услышать, что вкус ему чуть, да только понравился:       — Вот тебе мой аргумент.