Кроличек

In her tongue she said,

"Death or love tonight" 

      Когда дверь в больничную палату открывается, Чон У уже знает, кто стоит на пороге. Лёжа лицом к окну, он не поворачивает головы даже на звук тихо щёлкнувшего замка.       Разве тигру есть дело до того, что его запирают в клетке с подобным себе?       Он давно не кролик, чтобы его бояться.       Вошедший не спешит показываться ему на глаза. Ещё полминуты он стоит у входа, слегка шурша чем-то вроде подарочной обёртки. Со стороны, не зная его так хорошо, как его знал Чон У, можно подумать, что гость просто смущён и не уверен, стоит ли беспокоить больного.       Но Чон У даже спиной чувствует хищную полуулыбку, натянувшую чужие красивые губы.       Он разглядывает. Наблюдает. Любуется им.       Нужна всего ещё одна минута, чтобы молчание и бездействие ему надоели. Странно, ведь до того, как умереть, он не был настолько нетерпеливым. Казалось, взаимности он был готов ждать целую вечность.       Чон У не двигается с места, продолжая рассматривать стену, не замечая ни цвета, ни текстуры, ни крохотных проплешин в покрытии. Он просто смотрит вперёд — прямо перед собой или куда-то вдаль, ни на чём не фокусируясь — и весь обращается в слух, когда непрошеный гость наконец делает пару шагов в его сторону.       Предчувствие его не обманывает. Он узнаёт Мун Джо по походке прежде, чем он медленно входит в поле его зрения, как наползающая на землю тень.       — Доброй ночи, лапуля. Как твои раны? — он оставляет какой-то небольшой предмет подле его кровати и, подойдя к окну, аккуратно задёргивает шторы. — За тобой тут хорошо следят?       Чон У честно пытается не реагировать, но взгляд сам цепляется за что-то блестящее. За флористическую прозрачную плёнку, в которую заворачивают букеты или подарки. Ещё он видит симпатичную плетёную корзинку. Чем-то наполненную.       Чон У не удивится, если там кусок человеческого мяса, отрубленная кошачья голова или топор с окровавленной рукоятью. Не удивится и даже бровью не поведёт — уже нет.       Так типично для Мун Джо. Оборачивать самые ужасные, леденящие кровь вещи в подарочную упаковку и выдавать их за эстетические объекты.       Чего стоят только эти зубы…       Браслет как бы невзначай обжигает запястье холодом. Чон У силой заставляет себя не двигаться и плотнее сжимает губы.       Однако он больше не смотрит на корзину, пытаясь разглядеть её содержимое. Его до этого приклеенные к одной точке глаза теперь направлены влево и вверх: на возвышающегося над ним мужчину.       Мун Джо стоит, заложив руки за спину.       И правда, дьявольски красивый. Как же Чон У мог раньше упускать всё это из виду?       Вьющиеся тёмные волосы, изящный изгиб бровей, глубокие глаза — чёрные и сверкающие, как морская гладь под луной. Бледная, полупрозрачная кожа лица и шеи, без единого изъяна — само совершенство.       Чон У слишком поздно осознаёт, что откровенно пялится.       Поймав на себе взгляд, Мун Джо улыбается шире — до морщинок в уголках рта и глаз. Отсюда, снизу, он в освещении потолочной электрической лампы, выглядит немного старше, а неправильные тени на щеках придают виду усталости.       — Я уже успел соскучиться по тебе.       Не слыша ответа, он делает притворно разочарованное выражение лица. Надевает маску, сквозь которую ещё лучше пробивается его настоящая натура. Чёртов психопат.       — Какой ты молчун, — произносит Мун Джо, явно забавляясь. — Ну же, скажи что-нибудь. Чувствую себя ужасно неловко.       Чон У начинает говорить, и его голос позорно дрожит на каждом слове, грозясь сорваться. Не от страха — от злости, закипающей прямо в середине груди. Там, где раньше билось сердце.       — Уходи. Я перестал вспоминать о тебе, — цедит он сквозь стиснутые зубы, — как только вырвал последний вздох из твоего гнилого горла. Уходи.       Вместо этого Мун Джо, нисколько не задетый (наоборот — вполне довольный ответом), садится на край кровати и пожимает плечами.       — Я не могу, — ухмыляется он беззаботно. — Даже если бы хотел, я бы не смог покинуть тебя.       Чон У слушает его с нарастающим ужасом. Значит ли это…       — Разве не помнишь? — Мун Джо смотрит прямо в душу, безжалостно выжигая на ней своё имя. — Мы теперь вместе навсегда.       Когда он нагло осматривает Чон У с ног до головы, как бы вычленяя из общей картины каждую отдельную деталь, и видит браслет на запястье, его зрачки автоматически расширяются.       — Лапуля, да ты врунишка, — говорит он со странным, болезненным возбуждением. — Утверждаешь, что забыл, а сам думаешь обо мне каждый раз, когда они ударяются друг о друга и звучат.       Мун Джо выглядит ещё безумнее, когда, словно для подтверждения, Чон У слегка двигает рукой. Проверяя реакцию. Ему больше нечего бояться.       Раздавшийся звук, перестук коренных зубов о металлические звенья браслета, заставляет лицо Мун Джо слегка измениться. Оно больше не выглядит спокойным и контролирующим даже на поверхности: брови поднимаются в ожидании, через потемневший взгляд проступает нечеловеческая жажда.       — Тебе нравится мелодия? — спрашивает Мун Джо на выдохе, скользя глазами по его застывшему лицу. — Используешь её в качестве музыкального сопровождения, пока удовлетворяешь себя, а?       Может, пережитое и сделало Чон У более жестоким и открытым в выражении своих потаённых чувств, но эти слова заставили его щёки моментально покрыться лихорадочными красными пятнами.       — Что ты несёшь?! — срывается он и, на секунду остановившись, продолжает, повышая голос с каждым словом всё сильнее. — Я же сказал: уходи! Ты не можешь здесь быть, потому что давно мёртв! Мёртв! Это я убил тебя…       И в тот момент, когда Чон У готов переступить порог истерики, вскочить с кровати, разрыдаться, забиться в угол комнаты и начать рвать на себе волосы, Мун Джо останавливает всё это. Бесшумно оказавшись рядом, нависает над Чон У, закрывая собой свет, и заставляет его замолчать.       — Чшшш, — шепчет он, зажимая рот Чон У рукой, от которой исходит фантомный запах перчаточного латекса. — Тише-тише, кроличек. Успокойся. Ты же не хочешь разбудить соседей?       Боже.       Чон У, сжавшись всем своим существом, готов поклясться, что в этот момент слышит задушенный смех одного из близнецов. Писклявый и тонкий — он прорезает оболочку, которую Чон У растил, пытаясь оградить себя от воспоминаний из общежития. Смех же отправляет его назад — прорывает плотину, и сгустки теней прошлого, как свернувшаяся кровь, заполняют его агонизирующий мозг.       Или ему просто показалось.       Может, это больничная койка надсадно скрипит под весом двух навалившихся на неё тел.       А может, он просто окончательно сошёл с ума.       Ха-ха.       — Ты ведь помнишь, чем чревато беспокоить их среди ночи? — продолжает Мун Джо, и в его голосе сквозит неуместная забота.       Краем глаза Чон У замечает, как колышется штора на окне — не от порывов лёгкого прохладного ветра, вливающихся в комнату. Неестественно, рвано — так, будто за ней кто-то стоит. Пряча за спиной огромный мясницкий нож, а второй рукой поправляя очки на потной переносице.       Тот извращенец.       Боже. Боже, нет.       Они не могут быть здесь. Они — мертвы. Все до единого.       В реальность (?) его возвращает усилившаяся хватка. Правая рука давит на лицо Чон У так, будто пытается напрочь перекрыть доступ кислорода. А вторая… с замиранием сердца он чувствует, как вторая рука Мун Джо спускается вниз по его скованному телу. Начиная с грудины, беспорядочно двигающейся в такт сорванному дыханию, через диафрагму — к поджатому животу, твёрдому, приготовившемуся к атаке.       Он чувствует каждое движение пальцев даже через больничную пижаму — так, будто её и нет вовсе. Чувствует, как короткие ногти царапают кожу под пупком, в опасной близости к резинке трусов. Как они подбираются к самому краю, оставляя невидимые обжигающие следы, как кружат в окрестностях тазовых костей, как останавливаются на мучительную секунду — и потом, словно опомнившись, продолжают блуждать ещё ниже.       Он чувствует, как Мун Джо то надавливает, то сжимает, то отпускает его в разных местах, словно на осмотре у врача, и как наслаждается тем, что делает. Тем, что видит под собой. Тем, что сотворил с Чон У.       Он чувствует, как Мун Джо стремительно теряет остатки самообладания. Как разгорается тёмное пламя в глубине его глаз. Как его руки всё смелее и вальяжнее гуляют по парализованному телу.       Он чувствует буквально всё — за себя и за Мун Джо. Сразу за двоих.       Чон У бьётся, словно припадочный, в тесных, удушливых объятиях Мун Джо, силясь сбросить его с себя, но ничего не выходит. Он слишком силён и уверен в себе. Слишком серьёзно настроен.       — Что ты делаешь?.. — пытается возмутиться Чон У, наконец вернув себе дар речи, но из-за ладони, накрывшей его рот, наружу вырывается лишь неразборчивое мычание.       М-мыфпф-фв?       Впрочем, Мун Джо не надо слышать его, чтобы понимать. Он снова улыбается — настолько обезоруживающе, насколько вообще умеет.       Мун Джо ослабляет хватку (совсем немного — недостаточно, чтобы вырваться, чёрт) и нежно проводит большим пальцем по щеке Чон У, оставляя на ней прохладную дорожку мимолётного прикосновения.       — То, что так давно хотел, — отвечает он на невнятный лепет. — То, что нужно было сделать ещё в «Эдеме».       С этими словами он отнимает руку от лица Чон У и сразу же припечатывает его поцелуем. Мокрым, напористым и подчиняющим. Во много раз более обезоруживающим, чем его улыбка.       Во много раз более пугающим, чем всё, что между ними уже произошло.       Чон У подбрасывает на месте, и он пропускает момент, когда чужой влажный язык требовательно притирается к его собственному. А также момент, когда ладонь Мун Джо ошпаривает его кожу уже под тканью белой больничной рубашки, ощупывая рёбра.       Паника волной накрывает Чон У. Полностью дезориентированный, он не может пошевелить и пальцем, просто наблюдая за тем, как его уничтожают чужие руки, губы, пальцы. Наблюдая со стороны — как будто это тело не принадлежит ему.       Как будто это тело — уже давно собственность Мун Джо.        На удивление, мысленный процесс, как бы компенсируя бессилие физической оболочки, работает лучше, чётче, быстрее.       Укуси его. Впейся зубами в мягкую ткань и тяни на себя что есть сил. Ты можешь… можешь прямо сейчас оторвать ему часть губы, кончик языка или плоть на подбородке… Человеческие зубы очень твёрдые… только сжимай челюсти сильнее и держи крепко-крепко! Укусить, а затем сбежать, воспользовавшись его замешательством…       Главное не захлебнуться его кровью, когда она польётся фонтаном.       Ты сможешь.       Это ведь то, чего ты так хочешь.       Правда?       Правда, лапуля?       Чон У против воли стонет в поцелуй, когда Мун Джо, словно прочитав его мысли, кусает его сам. Мучительное наслаждение разливается по дёснам — вместе со слюной и каплей крови.       Чьей — уже непонятно.       — Не сопротивляйся, кроличек, — отстранившись, невозмутимо говорит Мун Джо, хотя глаза выдают его. — Поверь, так будет гораздо приятнее.       Всё происходит быстрее, чем Чон У успевает переварить. Мун Джо стаскивает с него штаны вместе с бельём и устраивается между его ног, полностью укладываясь на постель. Тяжёлый, как надгробная плита. И горячий, как печь.       Чон У, теперь полностью обездвиженный, задирает подбородок и терпит прикосновения к своей шее.       — Нет, — только и может пробормотать он. — Пожалуйста, нет.       Мун Джо делает вид, что не слышит. Что не получает удовольствие от его умоляющего тона, от раскрытой позы, от взгляда, который вызывает только жалость и желание.       Мун Джо продолжает улыбаться.       Чон У еле сдерживает слёзы.       Мун Джо проталкивает два пальца в его рот, заставляет облизать. Язык пересох, и ему приходится давить на челюсти, запуская рефлекс слюноотделения. Чон У захлёбывается стыдом, щурится сильнее, удерживая слёзы в уголках глаз.       И начинает задыхаться, когда Мун Джо трогает его там, где никто ещё не трогал.       — О, лапуля, да ты врунишка вдвойне. Готовился? — второй палец свободно проникает вслед за первым почти без паузы. — Ты готовился для меня?       Чон У понятия не имеет, как это всё объяснить. Как получилось, что он лежит здесь перед ним, словно препарированная лягушка, прикованная лапками к простыни и готовая к первому надрезу?       Как получилось, что лягушка сама выпячивает брюхо, чтобы её поскорее распотрошили?       Как получилось, что при этом она дрожит от восхищения?       Мун Джо подхватывает Чон У под колени и надавливает, сгибая его ноги до предела — так, чтобы они упирались в грудь. И тут же оказывается рядом, сверху, везде — доводя до изнеможения и заставляя изнывать от страха.       — Тише-тише, — говорит он, и каждое слово горячо ударяется о губы Чон У. — Расслабься. Впусти меня.       Чон У вынужден подчиниться. Если это хоть немного уменьшит боль, если только…       Он вскрикивает, когда чувствует внутри себя резкое движение чего-то бóльшего, чем просто пальцы, и бессознательно хватается за плечи Мун Джо, как за якорь. Не подозревая, что он унесёт его на дно вместе с собой.       — Ч-чёрт, перестань! — скулит Чон У. — Вытащи его!       — Ну-ну, малыш, — отвечает Мун Джо, вгоняя член глубже. — Ты сам меня попросил. Сам пригласил меня. Разве не так?       Чон У выгибается, подаваясь вперёд на каком-то подсознательном уровне, и низко стонет — уже не от боли.       Почему это происходит? Почему ты не сопротивляешься? Почему позволяешь делать это с собой?       — Ты сам знаешь почему, — отвечает Мун Джо на его беспорядочные мысли. — Я нужен тебе, лапуля.       Он выглядит таким же холодным, как и всегда, даже когда трахается — только дыхание чуть сбито, сильнее опущены веки, резче выделены напрягшиеся скулы и желваки.       Крохотная идея Чон У, зародившаяся в самом начале их встречи — встречи спустя одну жуткую смерть, — теперь разрастается в нём с бешеной скоростью, как бактериальная среда. Как смертоносная зараза. Как чума.       Убей его. Убей второй раз. Сейчас, когда он так близко и так уязвим. Когда его горло с едва заметным шрамом прямо перед твоим лицом. Вгрызайся, рви кожу зубами, доберись до трахеи, вырви её с мясом…       Мун Джо наклоняется и целует мокрые щёки Чон У, притворно-нежно собирая губами солёную влагу, пока сам продолжает двигаться в нём с нарастающим темпом.       Они слишком громкие? Соседи могут услышать!       Чон У всхлипывает, зная, что падать ниже ему уже некуда. Он никогда не сможет это остановить. Никогда не сможет закончить то, что запустил своими же руками.       Чон У закатывает глаза от удовольствия и больше не может думать. Ни о чём, кроме жадных пальцев на его бёдрах, давления на его шее, мягких чёрных волос, закрывающих его лицо       Ни о чём, кроме заполненности

трения

привкуса железа на языке

      Ни о чём, кроме Мун Джо и ещё

ещё, ещё, ещё!

      Чон У кончает, так ни разу не притронувшись к себе.       И, сжимаясь внутри, чувствует, как Мун Джо кончает тоже — возможно, даже одновременно с ним.

***

      Сознание проясняется медленно.       Чон У ждёт, пока Мун Джо ляжет рядом, успокаивая его мерными поглаживаниями по спине. Ждёт, пока тёплая жидкость выйдет из него, испачкав простынь. Ждёт, пока сможет переплести свои пальцы с пальцами Мун Джо и в таком же положении проснуться только следующим утром.       Но ничего этого не происходит.       Рядом уже никого нет.       — Постой, — тихо зовёт Чон У с закрытыми глазами. — Постой.       Ему отвечает лишь тишина пустой больничной палаты.       Чон У вытаскивает из себя пальцы с влажным звуком и откидывает голову на подушку. Расслабленное после оргазма тело тяжелеет и мягко оседает на матрасе, отказываясь подчиняться.       Ему бы в душ — привести себя в порядок и умыть горячее лицо, но все перетруженные, перенапряжённые мышцы кричат о том, что больше сегодня не двинутся. Придётся потерпеть до завтра.       Завтра…       Он поворачивает голову, наблюдая за тем, как лениво двигается штора на окне. Маскируясь под естественные движения ткани на сквозняке. Из-под её нижнего края видно ноги в шлёпанцах — мерзкие, немытые, с волосатыми пальцами.       Тебя убить?       Чон У больше не страшен тот, кто за ней прячется. Он знает: если ты с Мун Джо, никто не посмеет тебя тронуть. Если ты с Мун Джо, все остальные будут бояться вас.       Если ты с Мун Джо…       Ад — это другие, — Чон У слышит его спокойный голос где-то совсем рядом.       Где-то в глубине своей собственной души.       — Нет, — отвечает он в воздух, устремляя пустой взгляд в потолок. — Теперь ад — это я.       Он опускает веки и под истерическое хихиканье, доносящееся из-под кровати, наконец погружается в сон.