Чудачка

***

      На первой парте третьего ряда сидела девочка с двумя косами. Не то чтобы она любила это место — напротив, ей бы хотелось забиться в самый угол, туда, где тень от шкафа с учебниками падала бы на её лицо и скрывала его от чужих глаз.       Но судьба, или, вернее, случайность, рассадила их так ещё в начале года, и она осталась — молчаливая, сгорбленная, с тетрадью, что лежала перед ней не для записей уроков, а для чего-то иного, сокровенного.        Косы её были тёмные, неровные, с торчащими прядями, будто заплетённые второпях, и в этом небрежном плетении сквозила какая-то детская упрямость, давно забытая ею самой.       Лиза Белова — так её звали, хотя имя это редко звучало в классе без насмешки или равнодушного “эй, ты”. Ей было шестнадцать, но в её худощавой фигуре, в бледности щёк, в синяках под глазами таилось что-то от ребёнка, не успевшего повзрослеть, и от старика, уже уставшего жить.        Свитер на ней висел мешком, выцветший до невнятного серого, а джинсы с потёртыми коленями казались чужими, будто взятыми у кого-то из милости.       Она рисовала. Карандаш в её тонких пальцах — короткий, обгрызенный, с едва живым грифелем — двигался по бумаге медленно, словно боясь нарушить тишину, которой не было.        Линии рождались осторожно: сначала контур, мягкий, почти призрачный, затем глаза — глубокие, с ленивым взглядом, что пронзал её даже во сне. Она не торопилась, вычерчивая их с какой-то болезненной нежностью, будто каждое движение было признанием, которого она никогда не произнесёт вслух.        Скулы вышли резкими, улыбка — тонкой, чуть насмешливой, а волосы — волнами, живыми, такими, что хотелось коснуться их кончиками пальцев.       Лиза рисовала не для похвалы, не для чужих глаз — это было её молчаливое бегство, её способ дышать в мире, где воздух пропах потом, криками и равнодушием.       — Белова, ты опять? — голос учительницы, резкий, как удар линейкой по столу, вырвал её из забытья.       Лиза вздрогнула, карандаш замер в воздухе. Подняла глаза — серые, мутные, с тенью усталости — и встретила взгляд Людмилы Павловны, что стояла у доски, постукивая ручкой о край стола.       — Что ты там строчишь? Урок, между прочим, идёт.       Класс загудел смешками. Кто-то с задней парты — кажется, Максим Кравцов, вечно с хриплым голосом и сигаретным запахом — бросил громко:       — Да она там свою любовь малюет, не мешайте!       — Точно, шедевр, небось, — подхватила Катя Зайцева, её ногти, покрытые лаком, застучали по парте, как мелкий дождь.       Лиза сжалась, пальцы сильнее сжали карандаш. Ей хотелось исчезнуть, раствориться в этих линиях, что лежали перед ней, но она лишь ниже склонилась над тетрадью, словно могла спрятаться за ней.       Людмила Павловна нахмурилась, её тонкие губы сжались в линию, но она лишь махнула рукой, возвращаясь к доске.       — Рисуй, коли охота, только потом не жалуйся, что двойку схлопотала, — бросила она, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и снова принялась что-то объяснять про Достоевского, про Раскольникова, про совесть, что грызёт человека изнутри.       Лиза не слушала. Её мир был не в словах учительницы, не в пыльных страницах учебника, а в этой тетради, где карандаш продолжал своё дело. Она добавила тень под глазами, чуть углубила их взгляд — тот самый, что так часто ловил её в коридорах, в пустых углах школы, и тут же ускользал, оставляя за собой лишь горький привкус.        Её пальцы, холодные, чуть дрожащие, двигались с какой-то странной уверенностью, будто этот образ жил в ней давно, глубже, чем она сама могла понять. Она рисовала не просто лицо — она рисовала свою тоску, свою немую мольбу, свою жизнь, что текла, как река, не находя берегов.       Класс шумел. Кто-то шептался, кто-то ронял учебник с глухим стуком, кто-то хихикал, прикрывая рот ладонью. Но Лиза не поднимала глаз. Её мысли были там, у окна, где сидела Маша Смирнова — та, чьи черты сейчас ложились на бумагу. Смирнова сидела небрежно, чуть развалившись, пальцем обводя край учебника, словно это была не книга, а что-то живое, податливое под её волей.        Её волосы — светлые, чуть растрёпанные — падали на плечи, и Лиза знала, как они пахнут: дымом, дешёвым шампунем и чем-то ещё, необъяснимым, что заставляло сердце сжиматься. Она не смотрела на неё сейчас — боялась. Боялась, что Маша обернётся, поймает её взгляд и усмехнётся той своей ленивой, почти жестокой усмешкой.       — Белова, ты хоть раз в жизни кого-то другого рисовала? — голос Максима Кравцова, грубый, с хрипотцой, вырвался с задней парты. — Или у тебя одна муза?       Класс взорвался смехом. Лиза сжала карандаш так, что костяшки побелели. Её уши запылали, но она не ответила — знала, что любое слово только подольёт масла в этот огонь.       — Да ладно, Макс, не трогай её, — подал голос Артём Семёнов, лениво жуя жвачку. — Она ж художник, ей положено страдать.       — Страдать? — Катя Зайцева хмыкнула, откидывая волосы назад. — Это она за своей принцессой бегает, вот и страдает.       Лиза опустила голову ниже. Ей хотелось крикнуть, ударить, убежать — но она лишь сильнее вцепилась в тетрадь, словно та могла её защитить. Маша у окна даже не шевельнулась. Ни звука, ни взгляда. Только пальцы её продолжали лениво скользить по учебнику, будто всё это её не касалось. И в этом молчании было что-то страшнее всех насмешек — равнодушие, холодное, как зимний ветер.       — Ну всё, хватит, — Людмила Павловна хлопнула ладонью по столу. — Семёнов, к доске, раз такой остроумный.       Артём, ворча, поднялся с места, лениво прошаркал к доске, жвачка во рту чавкала так громко, что казалось, будто он нарочно хочет всех раздражать. Класс затих, но ненадолго — шепотки и смешки всё равно пробивались сквозь гул, как сорняки сквозь трещины в асфальте.        Лиза сидела неподвижно, глядя в тетрадь, но карандаш её больше не двигался. Её пальцы онемели, а в груди что-то сжалось — не то от стыда, не то от боли, что копилась годами. Она чувствовала взгляды, десятки глаз, что цеплялись к ней, как колючки, но сильнее всего — пустоту там, у окна, где Смирнова даже не думала обернуться.       Урок тянулся медленно, как телега по разбитой дороге. Людмила Павловна что-то бубнила про муки совести, про то, как человек сам себе палач, а Лиза думала: “А что, если и правда так? Что, если я сама себя сюда загнала — в эту парту, в эту тетрадь, в эту любовь, что жжёт, как угли под ногами?” Ей вспомнилось, как всё началось — ещё в четвёртом классе, когда Маша, новенькая, с двумя косичками и розовым рюкзаком, села рядом с ней.        Тогда она была другой: глаза тёплые, живые, голос звонкий, а не этот нынешний, пропитанный дымом и ленью. Лиза помнила, как Маша защищала её — резко, без оглядки, бросала тетрадь в обидчиков, кричала: “Скажешь ещё — в глаз дам!” И ведь не шутила. Тогда Лиза смотрела на неё с восторгом, с благодарностью, с чем-то, что только спустя годы обрело имя — любовь. Но теперь от той Маши осталась лишь оболочка, красивая, холодная, как статуя, что стоит на ветру и не замечает ничего вокруг.       Звонок ударил в уши, как выстрел. Класс ожил: стулья заскрипели, сумки полетели на плечи, голоса загудели, перебивая друг друга. Лиза не спешила. Она закрыла тетрадь, спрятала карандаш в карман и встала, держась за край парты, будто боялась упасть. Её ноги были ватными, а в горле стоял ком — тот самый, что появлялся всякий раз, когда она думала о Смирновой. В коридоре уже шумели, кто-то крикнул: “Пацаны, за сигаретами!” — и толпа хлынула к выходу.       — Белова, ты чё, уснула там? — голос Кравцова выдернул её из оцепенения.       Она подняла глаза. Максим стоял у двери, скрестив руки, с ухмылкой, что резала, как нож. Рядом маячили Кирилл и Влад — троица, от которой вечно пахло табаком и дешёвым пивом.       — Отстань, — тихо сказала она, сжимая тетрадь.       — Отстань? — Максим шагнул ближе, его дыхание кислое, тяжёлое. — А чё ты такая злая, чудачка? Опять Смирнова твоя не посмотрела?       — Да она её в сортире ждёт, небось, — хмыкнул Кирилл, тыча Влада локтем. — Романтика, бля.       Лиза сжала губы, шагнула к двери, но Максим преградил путь.       — Куда собралась? Расскажи сначала, как вы там целуетесь, — он оскалился, глядя ей в глаза.       Лиза замерла. Её пальцы вцепились в тетрадь так, что бумага под ладонями смялась, а сердце застучало где-то в горле, глуша шум коридора. Максим стоял перед ней, высокий, грузный, с этой своей ухмылкой, что казалась вырезанной на лице грубым ножом. Его глаза — мутные, с красными прожилками — смотрели на неё с каким-то звериным любопытством, словно он ждал, что она сейчас закричит или расплачется, и это доставило бы ему удовольствие.       — Чё молчишь, Белова? — протянул он, наклоняясь ближе. От него пахло табаком и чем-то кислым, будто он только что жрал солёные огурцы из банки. — Язык проглотила?       — Отойди, — голос её дрогнул, но в нём уже проступила злость, тонкая, как нитка, что вот-вот порвётся.       Максим хмыкнул, выпрямляясь, и бросил взгляд на Кирилла с Владом, что стояли позади, скалясь, как собаки, почуявшие добычу.        — Слышали? Она меня прогоняет. Может, ей помочь надо?       — Давай, Макс, покажи ей, — Кирилл шагнул вперёд, засунув руки в карманы. Его куртка, потёртая на локтях, скрипела при каждом движении. — А то она думает, что тут королева.       — Какая королева?  — Влад заржал, хлопнув себя по колену. — Это Смирнова у нас королева, а эта — так, шавка под ногами.       Лиза сжала губы. Ей хотелось крикнуть, ударить, вырваться — но она знала, что это бесполезно. Они были сильнее, наглее, и их было трое. Коридор вокруг гудел: кто-то пробегал мимо, кто-то орал у лестницы, кто-то хлопал дверью, но никто не смотрел в её сторону. Здесь каждый был за себя, и слабых топтали без жалости.       — Чё ты на неё пялишься? — Максим снова наклонился, его голос стал тише, но от того ещё противнее. — Думаешь, она с тобой будет? С тобой, бля, с этой чокнутой, что только и делает, что рисует?       — Она её любит, не видишь? — Кирилл скривился, будто откусил что-то гнилое. — Чудачка наша, прям как в книжках.       — Любит? — Максим выпрямился, хлопнул в ладоши. — Слышь, Влад, она Смирнову любит! Может, им свадьбу сыграть?       — Ага, в сортире, где они тусуются, — Влад заржал так громко, что его голос эхом отлетел от стен.       Лиза шагнула назад, спиной упёрлась в холодную стену. Её уши горели, в глазах щипало, но она не дала слезам вырваться. Она знала, что они правы — не про свадьбу, конечно, а про то, что Маша никогда не будет её.       И всё же каждый раз, когда Смирнова касалась её, шептала что-то в пустом туалете, Лиза верила — глупо, наивно, до боли в груди. Это была её слабость, её грех, её наказание, о котором говорил Достоевский, — то, что она сама себе выбрала и не могла бросить.       — Отвалите, — сказала она, уже громче, сжимая кулаки. — Вам заняться нечем?       — О, заговорила! — Максим оскалился, шагнув ещё ближе. — А чё ты такая смелая стала? Смирнова научила?       — Может, она её там не только рисует, — Кирилл подмигнул Владу, и тот снова заржал, чуть не подавившись собственным смехом.       — Расскажи, Белова, как оно было, — Максим протянул руку, выхватил тетрадь из её рук, прежде чем она успела среагировать. — Ну-ка, покажи свои шедевры.       — Отдай! — Лиза рванулась вперёд, но он поднял тетрадь выше, листая страницы с ухмылкой.       — Ох, бля, да тут целая галерея! — он ткнул пальцем в рисунок, где Маша смотрела прямо с листа, с той самой ленивой улыбкой. — Слушай, ты в натуре ёбнулась. У тебя тут Смирнова в десяти видах, ещё и с тенями. Художник, бля!       Класс уже высыпал в коридор, и вокруг них начала собираться толпа. Кто-то хихикал, кто-то снимал на телефон, кто-то просто смотрел, как смотрит зверь на загнанную добычу. Лиза тянулась за тетрадью, но Максим был выше, сильнее, и он наслаждался этим — её беспомощностью, её стыдом.       — Отдай, — повторила она, голос сорвался в шипение, глаза сузились.       — А то что? — он качнул тетрадь в воздухе. — Попрыгай, чудачка, покажи, как тебе надо.       — Максим, хватит, — раздался голос откуда-то сбоку, ленивый, чуть хриплый.       Лиза замерла. Толпа затихла. Максим обернулся, и ухмылка его на секунду дрогнула. У стены стояла Маша Смирнова, руки в карманах джинсов, волосы растрёпаны, но ей это шло. Рядом с ней — Алина, высокая, с вишнёвой помадой, смотрела на всех с лёгким презрением.       — Чё тебе? — Максим выпрямился, но в голосе его появилась осторожность.       — Ничего, — Маша пожала плечами, вынула из кармана зажигалку, щёлкнула ею пару раз. — Просто смотрю, как вы тут развлекаетесь.       — Да так, учим её жизни, — Кирилл хмыкнул, но уже не так уверенно.       — Ну-ну, — Смирнова прищурилась, её взгляд скользнул по Лизе — коротко, равнодушно. — Учителя вы херовы.       — Иди нахуй, Смирнова, — буркнул Влад, но шагнул назад, словно невзначай.       — Ой, как страшно, — Алина закатила глаза, усмехнувшись. — Чё вы вообще к ней привязались?       Максим бросил взгляд на пацанов, потом на тетрадь в своей руке. Наконец, с фырканьем кинул её Лизе под ноги.       — Ладно, забирай своё говно, — он сплюнул в сторону. — Пошли, пацаны, ну хуй с ней.       Троица развернулась и ушла, переговариваясь между собой. Толпа начала расходиться, кто-то ещё хихикнул напоследок, но Лиза не слушала. Она стояла, глядя на тетрадь у своих ног, и не могла заставить себя нагнуться. Её руки дрожали, в горле стоял ком.       — Ты чё, мазохистка? — голос Маши был ленивым, почти скучающим.       Лиза подняла глаза. Смирнова смотрела на неё сверху вниз, чуть щурясь, как кошка, что играет с мышью. Потом хмыкнула, наклонилась, подняла тетрадь и сунула ей в руки.       — На, чудачка, — бросила она, отводя взгляд. — И не благодари.       Она повернулась к Алине, что-то шепнула ей, и они ушли, оставив Лизу одну посреди коридора. Её пальцы сжали тетрадь, а в груди что-то лопнуло — не то слёзы, не то крик, что так и не вырвался наружу.

***

      Школьный туалет на втором этаже был её тайным чистилищем — местом, где время замирало, а стены, покрытые потрескавшимся кафелем, хранили её немые признания. Лиза заходила туда не случайно — это началось ещё в девятом классе, когда она впервые столкнулась с Машей в этом полумраке, пропитанном запахом хлорки и сырости.        Тогда, два года назад, она ещё не понимала, что этот ритуал станет её цепями, её воздухом, её казнью, что будет повторяться снова и снова, как круги на воде, пока не утянет её на дно.       Звонок прогремел, коридор опустел, и Лиза, сгорбившись под тяжестью рюкзака, вошла в туалет, чтобы спрятаться от взглядов, что жгли её спину. Она стояла у раковины, глядя в мутное зеркало, где её отражение — бледное, с синяками под глазами — казалось чужим.        Её косы, уже тогда растрёпанные, падали на лицо, и она убирала их дрожащими пальцами, когда дверь скрипнула. Лиза замерла. Она знала этот звук — лёгкие шаги, чуть дерзкие, запах сигарет, что вплетался в воздух ещё до того, как Маша появлялась в проёме.       Смирнова вошла, как всегда, с этой своей ленивой уверенностью, что делала её недосягаемой. Её волосы — светлые, чуть растрёпанные — падали на плечи, глаза под линзами блестели холодным карим светом, а губы, чуть тронутые блеском, кривились в лёгкой усмешке.        Лиза не успела шевельнуться — Маша шагнула к ней, одним движением прижала её к стене, холодной, как лёд, но горячей от её собственного дыхания, что сбилось в тот же миг. Её сердце заколотилось, как птица в клетке, и в этом стуке было всё — страх, восторг, боль, что рождалась ещё до первого касания.       Маша не говорила ничего — она никогда не говорила в такие моменты. Её руки, тонкие, но сильные, упёрлись в стену по обе стороны от Лизы, запирая её в этом узком пространстве, где не было выхода, да Лиза его и не искала. Она чувствовала её дыхание — тёплое, с привкусом мятной жвачки и табака, — и каждый вдох был как глоток яда, что она принимала добровольно.        А потом Маша наклонилась и поцеловала её — лениво, небрежно, как всегда, но для Лизы этот поцелуй был всем миром. Её губы горели, мягкие и жёсткие одновременно, и в этом касании было что-то большее, чем просто жест — обещание, что никогда не сбудется, и проклятье, что не отпустит её никогда.       Лиза не сопротивлялась — она растворялась. Её руки дрожали, но оставались прижатыми к стене, будто боялись коснуться Маши, будто это разрушило бы иллюзию. Её грудь сжималась от смеси ужаса и блаженства, потому что в эти секунды она была жива — по-настоящему жива, как никогда в своей серой, одинокой жизни.        Она ненавидела себя за это — за то, что ждала этих встреч, за то, что бежала сюда, зная, чем всё закончится, за то, что любила этот холодный, равнодушный рот, что целовал её без души. Но она не могла остановиться — это было её дыхание, её пульс, её смысл, даже если он убивал её.       А потом Маша отстранялась — резко, как обрывают нить. Её глаза скользили по Лизе — коротко, без тепла, с этой ленивой насмешкой, что резала глубже слов. Она убирала волосы за ухо, щёлкала зажигалкой в кармане и уходила, оставляя за собой лишь скрип двери и пустоту, что падала на Лизу, как тяжёлый камень.        Лиза стояла, прижавшись спиной к стене, с горящими щеками и сбившимся дыханием, и слушала, как её сердце медленно возвращается к тишине. Её ноги дрожали, но она не падала — держалась за эту стену, за этот момент, за эту боль, что была единственным доказательством её существования.       Так было с девятого класса — раз за разом, месяц за месяцем, год за годом. Лиза заходила в туалет, зная, что Маша придёт, прижмёт её, поцелует и уйдёт, и каждый раз она чувствовала одно и то же. Сначала — трепет, как у ребёнка перед чудом, что вот-вот случится. Потом — жар, что поднимался от груди к горлу, когда Маша оказывалась слишком близко, и в этом жаре было всё — её запах, её взгляд, её власть.        Затем — стыд, что накатывал волной, когда она понимала, что это ничего не значит, что она для Маши — лишь тень, игра, случайность. И наконец — пустота, что оставалась после её ухода, пустота, что была хуже боли, потому что в ней не было ничего, кроме её собственной слабости.       Она спрашивала себя: “Почему я позволяю? Почему я жду?” И не находила ответа — или находила, но он был слишком страшен. Это была её любовь — не та, что в книгах, не та, что воспевают поэты, а грязная, больная, настоящая.        Она любила Машу не за её душу, а за её жестокость, за её равнодушие, за то, что та брала её и бросала, как ненужную вещь. В этом было что-то большее, чем чувство, — судьба, что держала её в своих руках, как держит ветер опавший лист, не давая ему упасть, но и не отпуская ввысь.       Лиза стояла у стены, чувствуя, как холод плитки пробирается сквозь свитер, и думала о том, как странно устроен человек. Он ищет свет там, где его нет, зовёт счастьем то, что его убивает, и благодарит за это. Маша была её светом — холодным, лживым, но единственным, что она знала.        И каждый раз, когда дверь скрипела за её спиной, Лиза шептала в пустоту: “Вернись”, — зная, что этого не будет. Она оставалась одна, с её вкусом на губах, с её запахом в воздухе, с её тенью в сердце, и в этой одиночестве была её жизнь — нелепая, трагичная, но её.

***

      День клонился к вечеру. Уроки закончились, и школа, словно уставший зверь, выдохнула наружу толпу учеников — кто с друзьями, кто в одиночестве, кто с сигаретой, зажатой в пальцах ещё у ворот. Лиза вышла одной из последних. Она подняла воротник старого пальто, сунула руки в карманы и побрела прочь, подальше от гомона и взглядов, что цеплялись к ней весь день.        Она решила срезать путь через дворы, за гаражи — там, где ржавые железные коробки стояли в ряд, как надгробия, а между ними вились тропинки, протоптанные местными. Здесь было тихо, только ветер свистел в щелях да где-то вдали лаяла собака. Лиза шла, глядя под ноги, на грязный снег, что смешивался с песком и окурками.        Её мысли путались: то возвращались к Маше в туалете, к её пальцам на своём подбородке, то к насмешкам Максима, то к рисункам, что лежали в её рюкзаке, как немые свидетели её слабости. Она не заметила, как тени за гаражами шевельнулись.       — Белова, ты куда это? — голос Артёма Семёнова, мерзкий, растянутый, ударил её в спину, как камень.       Лиза замерла. Обернулась медленно, будто боялась, что движение выдаст её страх. Перед ней стояли четверо: Артём, Кирилл, Дима и Славик — младший, с нервным взглядом, что всегда держался чуть позади. От них пахло пивом и табаком, лица раскраснелись от холода или от чего-то ещё.       — Домой, — тихо сказала она, сжимая кулаки в карманах.       — Домой? — Артём шагнул ближе, в зубах у него дымилась сигарета. — А чё так быстро? Смирнову свою не дождалась?       — Отвалите, — Лиза сделала шаг назад, но за спиной был гараж, холодный, ржавый, и отступать было некуда.       Кирилл хмыкнул, сплюнул в снег:       — Слышь, ты базар фильтруй, а то щас вправим.       — Ты чё, реально её любишь? — Дима, грузный, с руками в карманах, оскалился. — Так трогательно, бля.       Лиза сжала губы. Её сердце заколотилось, но она молчала — знала, что слова только раззадорят их.       — Чё молчишь? — Артём наклонился ближе, выдохнул дым ей в лицо. — Думаешь, мы не знаем, что ты за ней бегаешь, как шавка?       — Может, она с ней уже того, — Кирилл заржал, хлопнув Диму по плечу. — В сортире, небось, тёрлись.       — Отъебитесь, — голос Лизы сорвался в шипение, глаза сузились.       — О, заговорила! — Артём бросил сигарету в снег, шагнул ещё ближе. — А чё ты такая смелая стала, чудачка?        Лиза не успела ответить. Артём толкнул её в грудь, резко, сильно — она споткнулась, упала спиной в снег. Холод мгновенно пробрал до костей, но встать она не успела — носок кроссовка врезался ей в живот. Дыхание выбило, она сжалась, хватая ртом воздух, но тут же получила ещё удар — по рёбрам. Боль пронзила грудь, как раскалённый штырь.       — Поднимайся, блядь, чё разлеглась? — Артём пнул её снова, его голос дрожал от злости и какого-то дикого веселья.       Лиза сдавленно вскрикнула, попыталась отползти, но Кирилл схватил её за волосы, рывком поднял голову.       — Живая ещё? — он наклонился, оскалился. — Да не, шевелится.       Удар по лицу — резкий, хлёсткий. Лиза почувствовала вкус крови во рту, щека запылала. Она зажмурилась, но слёзы всё равно вырвались, горячие, бессильные.       — Дрянь ебаная, думаешь, мы не знаем, как ты на неё смотришь? — Артём пнул ещё раз, в бок, и Лиза услышала треск — то ли рёбер, то ли её собственного терпения.       — Пацанок из себя строите, а как ебашить начинают, сразу тишина, да? — Дима рванул её за плечи, поставил на ноги.       Она пошатнулась, перед глазами поплыло. Ноги дрожали, но она стояла, сжимая кулаки, хоть и знала, что это бесполезно.       — Может, хватит? — Славик, что всё это время молчал, шагнул вперёд, его голос был тихим, неуверенным. — Она же… ну, всё.       — Ты чё, влюбился? — Артём заржал, обхватил его за шею. — Давай, ударь, не ссы.       Славик замер, глядя на Лизу. Её лицо было в крови, губы разбиты, одна рука висела, как плеть. Он отвёл взгляд.       — Ладно, сам, — Артём размахнулся, ударил её в челюсть.       Лиза упала снова. Снег был холодным, липким, смешался с кровью, что текла из носа. Она больше не поднималась. Смех, шаги, удаляющиеся прочь — всё смешалось в гулкий шум, что пульсировал в её голове.       Она лежала, зажимая ладонью рассечённую бровь, и слушала, как где-то скрипят качели, как ветер свистит между гаражами. Её тело ныло, но хуже всего была пустота внутри — та, что росла с каждым ударом.       А потом — шаги. Лёгкие, знакомые. Запах сигарет. Лиза открыла глаза. Перед ней стояла Маша Смирнова, одна, с дымящейся сигаретой в пальцах. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, но в глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли раздражение.       — Не надо было так влюбляться, Белова, — сказала она, глядя сверху вниз.       Эти слова ударили сильнее, чем кулаки Артёма. Лиза сглотнула кровь, дрожащими руками упёрлась в снег и встала. Её шатало, но она выпрямилась, глядя на Машу.       — Ты видела, — прохрипела она, голос дрожал от боли и злости.       — Видела, — Маша пожала плечами, затянулась сигаретой.       — И ничего не сделала, — Лиза шагнула ближе, её глаза горели, несмотря на кровь и слёзы.       Смирнова молчала. Её взгляд был пустым, как у статуи. Потом она выдохнула дым и сказала:       — А что, должна была?       Лиза задохнулась от этого вопроса. Её кулаки сжались, но сил не осталось даже на крик. Маша смотрела на неё ещё секунду, потом повернулась и ушла, оставив за собой лишь тлеющий окурок в снегу.

***

      Подъезд встретил Лизу привычным скрипом двери и запахом сырости. Она поднялась на третий этаж, не включая свет в коридоре — лампочка там давно перегорела, и никому не было дела её менять. Ключи звякнули в кармане, она открыла дверь квартиры и шагнула внутрь.       В прихожей было темно, только из кухни пробивался слабый свет — мать, Ольга Ивановна, возилась там, гремела кастрюлями. Лиза скинула кроссовки, не развязывая шнурки, бросила рюкзак у стены и прошла в свою комнату, не включая свет.       — Лиза, ты, что ли? — крикнула мать из кухни. Голос у неё был усталый, с лёгкой хрипотцой — она курила, хоть и не признавалась.       — Ага, — буркнула Лиза, не оборачиваясь. Она плюхнулась на кровать, старую, с продавленным матрасом, и уставилась в потолок. Щека горела, но она не трогала её — знала, что там синяк, и не хотела проверять.       Ольга Ивановна появилась в дверях через пару минут. На ней был застиранный халат, волосы собраны в неряшливый хвост, в руках — полотенце, которым она вытирала мокрые пальцы. Она прислонилась к косяку, глядя на дочь.       — Чё поздно-то? — спросила она, прищурившись. — Уроки в шесть кончаются, а сейчас восемь почти.       — Задержалась, — Лиза пожала плечами, не глядя на неё. Она лежала, закинув руки за голову, и голос её был ровный, без дрожи.       Мать шагнула ближе, свет из коридора упал на лицо Лизы, и Ольга Ивановна замерла.       — Это что у тебя под глазом? — сказала она, голос стал резче. — Синяк, что ли?       — Да ничего страшного, — Лиза повернула голову в сторону, чтобы мать не пялилась. — Упала на физре, зацепилась.       — Упала? — мать нахмурилась, бросила полотенце на стул и подошла к кровати. — А ну повернись, дай посмотреть.       Лиза нехотя села, скрестив ноги. Мать схватила её за подбородок, не сильно, но настойчиво, и повернула лицо к свету. Синяк под глазом был тёмным, с жёлтым краем, щека чуть припухла, а на скуле виднелась ссадина.       — Это ты где так упала? — Ольга Ивановна прищурилась, в голосе появилась подозрительная нотка. — На физре, говоришь?       — Да, — Лиза вырвала подбородок из её руки и отвернулась. — Там площадка скользкая была, после дождя. Ничего страшного, мам.       Мать постояла, глядя на неё сверху вниз. Ей было сорок с небольшим, но выглядела она старше — работа на заводе, две смены, да ещё квартира, которую тянула одна, оставили следы. Она не верила Лизе, это было видно по тому, как она поджала губы, но дочка молчала, и это её злило.       — Ты мне лапшу на уши не вешай, — сказала она наконец. — Не похоже это на падение. Кто тебя так?       — Никто, — Лиза легла обратно, уставившись в потолок. — Сказала же, упала. Чё ты начинаешь?       Ольга Ивановна сжала кулаки, но не закричала — она знала, что Лиза не из тех, кто сразу расколется. Дочь была упрямая, как она сама в молодости, и если уж решила молчать, то хоть бей её — не скажет. Мать выдохнула, потёрла лоб и села на край кровати.       — Лиза, — сказала она тише, — если кто-то тебя обидел, ты мне скажи. Я не для того тебя ращу, чтобы ты с синяками ходила.       — Да нормально всё, — Лиза повернулась на бок, лицом к стене. — Устала я, спать хочу.       Мать посидела ещё минуту, глядя на её спину. В комнате было тихо, только из кухни доносился слабый гул холодильника. Ольга Ивановна встала, подобрала полотенце и вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем надо.       Лиза осталась лежать, не шевелясь. Слёз не было — она не плакала, даже когда было больно. Просто лежала и думала, как завтра идти в школу, где все будут пялиться на её лицо.

***

      Прошла неделя с той ночи за гаражами. Лиза вернулась в школу, хотя каждый шаг по этим коридорам был для неё как хождение по битому стеклу.        Её лицо ещё носило следы побоев — синяк под глазом пожелтел, губа зажила, но осталась трещина, что кровила, если она слишком сильно сжимала рот.        Она ходила тихо, сгорбившись, прячась за тёмными волосами, что падали на лицо, как занавес. Её косы, когда-то аккуратные, теперь висели растрёпанными жгутами, и в этом было что-то символичное — будто сама она расплеталась, теряя форму, что держала её столько лет.       В школе уже ползли слухи. Сначала шепотки, как ветер в щелях, потом громче, нахальнее, пока не оформились в ясную фразу: “Белова из десятого — лесбуха”.       Это слово, грубое, как удар кулаком, бросали ей вслед, писали на партах, выкрикивали в коридорах. Оно обросло насмешками, шутками, что сыпались, как мелкий град, — то подлые, то просто глупые.        “Слышь, Белова, ты чё, с девками теперь?” — кричал Артём Семёнов, жуя жвачку, пока его дружки ржали за спиной. “А я думал, она просто чокнутая, а она вон оно чё!” — подхватывал Кирилл, тыча пальцем, будто Лиза была зверем в клетке.        Катя Зайцева, вертя в руках телефон, хихикала: “Ну, хоть понятно теперь, почему она вечно на Смирнову пялится”. Слухи росли, как сорняки, цеплялись к её имени, к её рисункам, к её молчанию, и Лиза чувствовала, как они душат её, оставляя всё меньше воздуха.       Но из всех этих смешков, из всего этого гула, что окружал её, как стая ворон, больнее всего резал один — Маши. Лиза не могла не замечать его, не могла не слышать, даже если закрывала уши руками.       Этот смех был не похож на грубый хохот пацанов или визгливые нотки девчонок — он был другой, особенный, и в этом была его сила.        Для Лизы он был красивым — слишком красивым, чтобы принадлежать этому миру, полному грязи и злобы. Он звенел, как стекло, что падает и разбивается на тысячи осколков, — чистый, высокий, с лёгкой хрипотцой, что вплеталась в него, как дым в ясное небо.       Когда Маша смеялась, её голова чуть запрокидывалась назад, волосы падали на плечи, а губы — яркие, даже без блеска — открывались, показывая ровные зубы.        Этот звук был живым, лёгким, но в нём была какая-то жестокость — не явная, а скрытая, как лезвие под бархатом. Лиза видела в нём музыку, что могла бы звучать в каком-то ином, лучшем мире, но здесь, в этих стенах, он был ножом, что вонзался ей прямо в сердце.       Она слышала его в тот день, когда стояла у шкафчиков, пряча рюкзак. Маша была в конце коридора, с Алиной и Лерой, что-то рассказывала, и вдруг рассмеялась — коротко, звонко, с этой своей ленцой, что делала её недосягаемой. Лиза замерла, её пальцы сжали ремень рюкзака, а в груди что-то оборвалось.        Ей показалось, что Маша смеётся над ней — над её синяками, над её любовью, над её глупостью, что так ясно читалась в каждом взгляде. Может, так и было, а может, нет — она не знала, но это уже не имело значения.       Этот смех, такой прекрасный в её глазах, был для неё казнью, потому что он не принадлежал ей, не был ей адресован, а лишь подчёркивал пропасть между ними.       — Слышь, Белова, ты чё, опять на неё залипла? — голос Максима Кравцова вырвал её из оцепенения.       Лиза обернулась. Он стоял рядом, с пачкой сигарет в руке, ухмыляясь так, будто знал все её тайны.       — Отвали, — тихо сказала она, но голос её был слабым, как у ребёнка.       Максим хмыкнул, шагнул ближе.        — А чё ты такая грустная? Смирнова твоя не позвала в свою компашку?       Лиза сжала губы. Её уши горели, но она молчала — знала, что любое слово только подольёт масла в этот огонь.       — Да она над тобой ржёт, не видишь? — он кивнул в сторону Маши, что всё ещё смеялась, не глядя в их сторону. — Весь класс знает, что ты за ней таскаешься, а ей пох. Ты для неё — шутка, чудачка.       — Заткнись, — Лиза шагнула назад, но спина упёрлась в шкафчик.       Максим оскалился, наклонился ближе.        — Слушай, Белова, ты реально думаешь, что она с тобой будет? С тобой, с этой побитой лесбухой?       Слово “лесбуха” ударило, как пощёчина. Лиза вздрогнула, её пальцы сжались в кулаки, но она не ответила. Она знала, что он прав — не про Машу, а про себя. Она была шуткой, тенью, чем-то, что все видели, но никто не принимал всерьёз.       И всё же этот смех — Маши Смирновой — был для неё не просто насмешкой. Он был зеркалом, в котором она видела себя: маленькую, глупую, влюблённую до безумия в то, что никогда не станет её.       — Чё молчишь? — Максим выпрямился, сплюнул в сторону. — Ну и сиди тут, страдай дальше.       Он ушёл, оставив её одну. Лиза стояла, глядя в пол, где грязные разводы от ботинок складывались в странные узоры. Её мысли кружились, как листья на ветру.        “Почему я такая? Почему я не могу остановиться? Почему её смех — это всё, что у меня есть?”        Она думала о том, как человек сам себе палач, как говорил Достоевский, — и понимала, что её казнь не в кулаках Артёма, не в слухах, а в этой любви, что держала её, как цепи. Она была свободна от всего, кроме Маши, и в этой несвободе была её жизнь — жалкая, нелепая, но единственная.       Маша смеялась где-то в конце коридора, и Лиза закрыла глаза, представляя, как этот звук обнимает её, а не режет. Она знала, что это ложь, но в этой лжи было её спасение — пусть на миг, пусть в мечтах. И в этом, думала она, была вся суть бытия: мы живём ради того, что нас убивает, и зовём это счастьем.

***

      Лиза сидела на своей парте, первой в третьем ряду, и смотрела в окно, за которым серое небо сливалось с крышами домов в одну бесформенную массу. Её пальцы лежали на тетради, но карандаш не двигался — она не рисовала, впервые за долгое время, а просто смотрела.       Её мысли, как река после дождя, текли бурно, беспорядочно, но всё возвращались к одному — к Маше Смирновой.        Эта девушка, что сидела сейчас у окна, лениво листая учебник, была для Лизы не просто человеком из плоти и крови. Она была образом, иконой, вырезанной в её душе острым ножом времени и чувств, — идеальной, несмотря на всё, что Лиза знала, несмотря на всю грязь, что окружала её и её любовь.       Маша Смирнова глазами Лизы была совершенством. Её карие глаза, чуть раскосые, с этим ленивым, насмешливым взглядом, казались ей окнами в иной мир — глубокие, живые, полные тайн, что манили и пугали одновременно.       Лиза знала, что это линзы — серые, холодные, как питерский ветер, скрытые под искусственным карим, но это знание ничего не меняло.        Для неё они были настоящими, потому что она хотела, чтобы они были такими. Она помнила Машу из четвёртого класса — с тёплыми, живыми глазами, что смотрели на неё с добротой, и в её памяти эти глаза остались неизменными, даже если теперь их тепло было лишь иллюзией, купленной в магазине за углом. Лиза видела в них не ложь, а мечту — ту, что она сама себе соткала, чтобы не задохнуться в реальности.       Её волосы — светлые, чуть растрёпанные, падающие на плечи мягкими волнами — были для Лизы воплощением свободы, той лёгкости, которой ей так не хватало. Она знала, что они крашеные — корни, тёмные, как земля после дождя, выдавались у пробора, но это не портило их в её глазах. Для Лизы они были золотом, что сияло даже в тусклом свете школьных ламп.       И каждый раз, когда Маша убирала их за ухо, Лиза видела в этом жесте грацию, почти божественную, недоступную ей самой. Она представляла, как эти волосы пахнут — сигаретами, дешёвым шампунем и чем-то ещё, необъяснимым, — и этот запах был для неё ароматом жизни, настоящей, не её собственной, а той, что она могла лишь наблюдать со стороны.       А веснушки — мелкие, разбросанные по носу и щекам, — были для Лизы звёздами на её личном небосклоне. Она знала, что Маша рисует их сама, каждое утро, тонкой кисточкой перед зеркалом, скрывая под слоем тоналки свою настоящую кожу. Лиза видела её однажды без макияжа — бледную, с чистым лицом, без этих точек, что делали её живой, — но даже это не разрушило её образ.        Для Лизы эти веснушки были правдой, потому что Маша выбрала их, сделала частью себя, и в этом выборе была её сила, её воля, которой Лиза восхищалась до боли в груди. Она рисовала их в своём блокноте снова и снова, добавляя чуть больше тени, чуть больше жизни, чем было на самом деле, и в этих штрихах была её вера — вера в то, что Маша больше, чем просто девочка из их класса.       Смирнова сидела у окна, небрежно закинув ногу на ногу, и что-то шептала Алине, что сидела рядом. Её голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — доходил до Лизы обрывками, и она ловила его, как ловят последние капли дождя в засуху. Даже этот голос был для неё идеальным — не грубый, как у пацанов, не визгливый, как у девчонок, а живой, с этой ленцой, что делала его неповторимым.        Лиза знала, что Маша может быть резкой, холодной, что её слова режут, как нож, но даже в этой резкости она видела красоту — ту, что рождалась из боли, из усталости, из жизни, которую Маша носила, как тяжёлый плащ.       Она не обернулась, но почувствовала, как Маша у окна шевельнулась — чуть повернула голову, и тут же раздался её смех. Этот смех — звонкий, чистый, с той самой хрипотцой, что делала его живым, — пронёсся по классу, как ветер, и Лиза закрыла глаза, чтобы не видеть, как он ранит её. Для неё он был прекрасен, даже сейчас, когда она знала, что он направлен против неё.        Она представляла, как Маша запрокидывает голову, как её губы открываются, как волосы падают на плечи, и в этом образе не было ничего злого — только красота, что жила в её голове, несмотря на всё.       — Чё, Белова, нравится, как она ржёт? — Кирилл подхватил насмешку, хлопнув Максима по плечу.       — Да она влюблена, не видишь? — Катя Зайцева хихикнула, стуча ногтями по парте.       Лиза молчала. Её уши горели, но она не отвечала. Она думала о том, как странно устроен человек: он видит идеал там, где его нет, строит храмы из руин, зовёт светом то, что сжигает его дотла. Маша была для неё таким храмом — не настоящим, но единственным, что держало её в этом мире.       Её линзы, её крашеные волосы, её нарисованные веснушки были ложью, но для Лизы они были правдой — той, что она сама себе выбрала, чтобы жить.        И в этом, думала она, была её судьба — любить то, что не существует, и умирать от этого каждый день. Маша смеялась, и Лиза слушала, закрыв глаза, представляя, что этот смех — для неё, а не против. Она знала, что это иллюзия, но в этой иллюзии была её жизнь — жалкая, нелепая, но её.

***

      Дни тянулись медленно, как река, что замерзает на зиму, но не может остановиться совсем. Лиза ходила в школу, сидела на своей парте, слушала гул голосов и смешки, что всё ещё цеплялись к её имени, но уже реже — слухи, как и всё в этом мире, теряли свою силу, уступая место новой грязи.       Её руки больше не рисовали так часто — карандаш лежал в кармане, холодный и немой, а тетрадь осталась дома, спрятанная под матрасом, как тайна, что слишком тяжела, чтобы носить её с собой.        Но Маша Смирнова не исчезала из её мыслей — она была там, в каждом углу её сознания, как тень, что следует за тобой даже в темноте. Лиза замечала перемены. Не сразу, не явно, но они проступали, как трещины на старом стекле.       Маша стала тише — её смех, тот самый, что Лиза считала идеальным, звучал реже, глуше, словно кто-то приглушил его, накинув тяжёлую ткань.        Её глаза, даже под линзами, казались пустыми, как окна заброшенного дома, а движения, прежде лёгкие и дерзкие, стали вялыми, будто она тащила за собой невидимый груз. Лиза видела это, но не понимала — или не хотела понимать.       Она всё ещё смотрела на неё с той же болезненной нежностью, всё ещё видела в ней свой идеал, даже когда этот идеал начал рушиться, как песочный замок под дождём.       Однажды утром, перед уроками, Лиза стояла у окна в коридоре, глядя на двор, где снег падал медленно, лениво, покрывая грязь тонким белым слоем. Маша прошла мимо — одна, без Алины, без Леры, без своей обычной свиты.       Её волосы были растрёпаны сильнее обычного, пальто висело на плечах, как чужое, а в руках она держала сигарету, что дымилась, но не касалась губ.        Лиза поймала её взгляд — короткий, случайный, но в нём было что-то странное, что-то, чего она раньше не видела. Не насмешка, не равнодушие, а усталость — глубокая, бездонная, как колодец, в который падаешь и не находишь дна.       — Чё пялишься, Белова? — голос Маши был хриплым, но без злобы.       — Ничего, — Лиза опустила глаза, сжимая ремень рюкзака.       Смирнова хмыкнула, затянулась сигаретой и ушла, оставив за собой лишь облако дыма. Лиза смотрела ей вслед, и в груди что-то сжалось — не от любви, а от предчувствия, смутного, как тень на горизонте.       Ей показалось, что Маша уходит не просто по коридору, а куда-то дальше, туда, где её уже не достать. Но она отогнала эту мысль, как отгоняют назойливую муху, — глупо, подумала она, это просто усталость, просто плохой день.       Прошла неделя. Лиза чувствовала, как воздух в школе тяжелеет, как взгляды одноклассников становятся острее, но не понимала почему. Маша появлялась реже — то пропускала уроки, то сидела молча, глядя в окно, то уходила сразу после звонка, не задерживаясь в коридорах. Лиза ловила её в этих редких моментах, пыталась заговорить, но слова застревали в горле. Однажды она решилась.       — Смирнова, — позвала она, догнав её у лестницы.       Маша обернулась, её глаза были мутными, как стекло под дождём.       — Чё тебе? — голос её был усталым, почти безжизненным.       — Ты… в порядке? — Лиза сглотнула, её пальцы дрожали.       Смирнова посмотрела на неё — долго, молча, будто видела впервые. Потом усмехнулась, но в этой усмешке не было её обычной ленивой дерзости.       — Пох, Белова, — сказала она тихо. — И тебе должно быть пох.       Она ушла, оставив Лизу стоять на месте, с этим “пох”, что звенело в ушах, как последнее слово. Лиза не поняла тогда, что это был прощальный аккорд — не поняла, потому что не хотела верить.       А потом пришёл тот день. Утро началось как обычно — гул в коридорах, скрип парт, голоса учителей, что сливались в монотонный шум. Лиза сидела на уроке, глядя в тетрадь, когда в класс вошла Алина — бледная, с трясущимися руками. Она что-то шепнула Людмиле Павловне, и та замерла, её лицо побелело, как мел. Класс затих, чувствуя что-то неладное.       — Смирнова… умерла, — сказала Алина, и её голос сорвался на последнем слове.       Лиза подняла голову. Её сердце остановилось, а потом заколотилось так, что казалось, оно разорвёт грудь. Она не поняла, не поверила — слова Алины были как удар, но без боли, потому что боль ещё не пришла.       Класс загудел, кто-то вскрикнул, кто-то начал шептаться, но Лиза не слышала. Её взгляд упёрся в пустую парту у окна, где должна была сидеть Маша, и в этой пустоте было что-то страшнее всех слов.       Позже она узнала подробности — не от Алины, а от слухов, что поползли по школе, как чёрный дым. Машу нашли в её комнате, на полу, с пустыми глазами и горстью таблеток, рассыпанных вокруг.       Рядом лежала записка — короткая, всего три слова: “Так будет тише”. Никто не знал, что у неё в голове, никто не понял, почему. Полиция сказала — несчастный случай, перебор с лекарствами.        Одноклассники шептались: “Так ей и надо”. Соседи вздыхали: “Жалко её мать”. Но Лиза не слушала их — она сидела на своей кровати, глядя в стену, и пыталась понять, как мир может продолжаться, когда Маши больше нет.       Боль пришла позже, ночью, когда Лиза осталась одна. Она открыла тетрадь, нашла последний рисунок Маши — с её карими глазами, светлыми волосами, нарисованными веснушками — и заплакала.        Это был не просто плач — это был крик, что рвался из груди, но не находил выхода. Она потеряла её — не только сейчас, но и раньше, много раз, в каждом равнодушном взгляде, в каждом “чудачка”, в каждом поцелуе, что ничего не значил.        И всё же эта потеря, окончательная, была страшнее всего — потому что в ней не осталось надежды, даже той, что жила в её иллюзиях.       Она легла на кровать, прижимая письмо к груди, и закрыла глаза. В темноте она видела Машу — не ту, что умерла, а ту, что жила в её сердце, — и улыбалась ей, несмотря на слёзы. Её любовь осталась с ней, как призрак, что не уходит, и в этой любви была её трагедия — безумно красивая, ужасная, вечная.

***

«Если бы я могла говорить с тобой так, как говорю с бумагой, я бы сказала слишком много — и всё же ничего бы не хватило. Ты — моя звезда, что горит в небе, которого я не вижу, моя река, что течёт в пустыне, где я умираю от жажды. Я смотрю на тебя каждый день, и в твоих глазах — тех, что ты прячешь под линзами, — я вижу мир, что больше моего, мир, где я могла бы жить, если бы ты позволила. Но ты не знаешь этого, или знаешь, но молчишь, и в этом молчании — моя казнь.

Твои волосы — светлые, крашеные, растрёпанные ветром — для меня как нити судьбы, что вяжут мою жизнь, не давая ей распасться. Я знаю, что ты скрываешь их тьму, как скрываешь веснушки под слоем краски, но в этой лжи я вижу правду — твою правду, что ты сама себе выбрала. Ты рисуешь себя каждый день, и я люблю тебя за это — за то, что ты создаёшь себя заново, как я создаю тебя в своих рисунках. Ты — моя картина, что никогда не будет закончена, потому что каждый штрих открывает новую бездну.

Твой смех — о, этот смех, что режет меня, как лезвие, и лечит, как бальзам, — он звучит в моей душе, как музыка, что играет для одного слушателя. Я слышу в нём жизнь, что мне не принадлежит, и боль, что я принимаю, как свою. Ты смеёшься, и я падаю в пропасть, но даже в этом падении я счастлива, потому что ты — мой воздух, мой свет, мой конец. Я знаю, что ты не моя, что ты никогда не будешь моей, но я не могу не любить тебя — это моя свобода и мои цепи, мой выбор и моя судьба.

Маша, ты идеальна для меня — не потому, что ты безупречна, а потому, что ты живая. В твоих линзах я вижу не ложь, а мечту, в твоих волосах — не краску, а волю, в твоих веснушках — не обман, а звёзды, что ты сама себе подарила. Ты — мой бог, мой дьявол, мой вопрос без ответа. Я люблю тебя до безумия, до боли, до смерти — и в этой любви я теряю себя, но нахожу смысл. Зачем мы живём, если не ради того, что нас разрушает? Ты — моё разрушение, и я благодарю тебя за это.

Если бы ты прочла это, ты бы, наверное, засмеялась — своим звонким, жестоким смехом, — и назвала бы меня чудачкой. И я бы приняла это, как принимаю всё от тебя, потому что даже твой смех — это дар, что я не заслуживаю. Но я пишу это не для тебя, а для себя — чтобы оставить след, чтобы доказать, что я была, что я чувствовала, что я любила. Ты — моя вечность, Маша, и в этой вечности я останусь, даже если ты уйдёшь.»