Раны, которые не заживают

Раны, которые не заживают

Евгений Туров

День 1

18 мая 1943 года. Сегодня умер отец. Я всё ещё пытаюсь это осознать. Мы никогда не были особо близки, но его смерть словно выбила землю из-под ног. Я чувствую себя дряхлым, словно все годы войны навалились на меня разом. Я сижу у окна своего кабинета в лазарете. Дождь стучит по стеклу, тонкими струйками стекая вниз. Сквозь мутное стекло я вижу, как солдаты тащат на носилках раненого. Его лицо закрыто, но кровь не оставляет сомнений — он уже мёртв. За последние дни я видел слишком много таких сцен. Зачем я пишу это? Наверное, чтобы остаться в чьей-то памяти. Моя рука дрожит, как у старика. Я врач, но всё чаще кажется, что я лишь наблюдатель этого безумия. Каждый день смерть становится всё ближе. Отец всегда говорил, что в тяжёлые времена нужно держаться. Вот я и держусь. Но как долго?

День 4

21 мая 1943 года. Я обещал себе, что буду писать каждый день, но это оказалось сложнее, чем я думал. Каждый раз, когда я беру ручку, мысли будто утекают, оставляя лишь пустоту. Сегодня всё было особенно тяжело. Жёсткий штурм — и десятки раненых. Запах крови пропитал воздух. Лазарет переполнен. Крики, стоны — они словно проникли в моё сознание. Но я заметил странное. Когда я подхожу к раненым, они затихают. Даже самые буйные. Их глаза ищут мои, будто хотят услышать: “Ты выживешь”. Я не всегда могу это сказать, но, кажется, я всё же могу помогать им. Это... придаёт сил. На миг я вспомнил отца. Его руки всегда были такими сильными, уверенными. А мои дрожат. Почему? Мне не хватает его. Его совета. Его силы.

День 7

24 мая 1943 года. В воздухе стоит духота, смешанная с запахом гари и сырой земли. За окном дождь. Кажется, он никогда не кончится. Солдаты говорят, что это хорошо — меньше бомбёжек. Но дождь приносит сырость в лазарет, и мои инструменты покрываются ржавчиной. Иногда мне кажется, что ржавею и я. Сегодня я много думал о том, что значит быть врачом. Спасать жизнь — это святое, так говорил отец. Но что, если спасённая жизнь становится проклятием? Один из тех солдат, которых я вытащил с того света неделю назад, повесился ночью. Его записка — короткая, с одним словом: “Зачем?” Этот вопрос мучает меня. Зачем я это делаю? Чтобы что? Чтобы кто-то другой пережил это всё?

День 10

27 мая 1943 года. Сегодня умерло трое. Двое солдат и одна медсестра. Она шагнула за порог лазарета во время бомбёжки. Её звали Катя. Молодая, добрая девушка. Я помню, как она улыбалась, раздавая воду раненым. Теперь её больше нет. После её смерти я закрыл дверь в свой кабинет и долго смотрел в пустую стену. Там висит портрет моей матери. Она умерла, когда я был ещё ребёнком. Кажется, её лицо — единственное, что остаётся неизменным в этом хаосе. Я не знал, что написать сегодня. Наверное, ничего. Но потом я заметил, что мои руки перестали дрожать. Вместо этого я чувствую холод. Не физический — внутри. Может, это и хорошо? Может, мне проще будет работать?

День 14

31 мая 1943 года. Время стало тянуться странно. День сменяет ночь, но разницы почти нет. Я просыпаюсь, делаю перевязки, оперирую, пытаюсь утешить. Затем снова ночь. Могу ли я назвать это жизнью? Не уверен. Сегодня солдаты принесли старую книгу из соседнего села. Они нашли её в разрушенной библиотеке. Это была сборная книга сказок. Среди прочего, я наткнулся на историю о Кощее Бессмертном. Эта сказка всегда казалась мне детской, но сейчас я прочитал её другим взглядом. Кощей хранил свою смерть отдельно от тела. Он искал власть над жизнью и смертью. Разве это не похоже на нас, врачей, стремящихся противостоять неизбежному? Эта мысль меня поразила. Мы ведь тоже пытаемся раздвинуть границы возможного. Может быть, в сказках больше правды, чем я думал.

День 15

1 июня 1943 года. Утро началось с раскатов грома. Казалось, небо оплакивает нас. В лазарете снова толпа раненых. Один из них, совсем юный, держал меня за руку, умоляя: “Доктор, скажите, я выживу?” Я не смог ответить. Он умер у меня на глазах. После этого я долго стоял у раковины, пытаясь смыть с рук кровь. Но она всё не уходила. Может, она никогда не уйдёт. Случайно наткнулся на знакомую строчку из книги сказок: “Только воля твоя способна изменить ход вещей”. Я задумался — а если это правда? Если разум сильнее, чем мы думаем? Может ли он победить боль, смерть? Или даже управлять другим разумом?

День 16

2 июня 1943 года. День был тягучим, как мёд, но таким же липким и неприятным. Солдаты больше не кричат, их стоны превратились в тихое жужжание. Иногда мне кажется, что я начинаю слышать собственные мысли слишком громко. Книга всё ещё лежит на столе, открытая на сказке о Кощее. Я начал выписывать некоторые фразы. Может быть, я просто цепляюсь за что-то, что кажется спасением. Но что, если это больше, чем сказка?

День 21

7 июня 1943 года. Это был ад. Лазарет разбомбили. Я едва выбрался из-под обломков. Крики, запах гари и крови. Один из медиков, Лёша, умер, защищая меня. Я нашёл его под грудами камней. Улыбка всё ещё оставалась на его лице. Я должен был умереть. Но я жив. Почему? Эта мысль преследует меня. Возможно, моя воля? Или я стал свидетелем чего-то большего?

День 22

8 июня 1943 года. После бомбёжки нас переселили в старый заброшенный склад. Здесь холодно, сыро. Но я продолжаю работать. Все мои мысли теперь — о книге. В ней есть что-то, что я не могу объяснить. Что-то, что заставляет меня задумываться: а если разум — это ключ ко всему?

День 23

9 июня 1943 года. Сегодня я попытался внушить одному из раненых, что его боль — не реальна. Я говорил с ним долго, убеждая, что боль — это лишь иллюзия. Его взгляд изменился. Он перестал стонать. Но вместо этого стал смотреть на меня, как будто видел что-то странное. Это было одновременно страшно и... вдохновляюще.

День 26

12 июня 1943 года. Я не могу больше молчать. Если воля человека может изменить его состояние, то почему бы не пойти дальше? Если разум может подавить боль, то разве он не может управлять другим разумом? Я уверен, что это возможно. Я начал вести записи своих наблюдений. Пока это всего лишь мысли, но они перерастают в планы. Эксперименты. Я должен понять, как это работает. Это — ключ к новой эре в медицине. Или власти? Пока не знаю. Но я должен попытаться.

День 27

13 июня 1943 года. По ночам я слышу мертвецов. Их голоса заполнили моё сознание, как шёпот в тишине. Это не просто мольбы о спасении, это призывы к действиям. Эти звуки не дают мне спать. Иногда я вижу лица тех, кого уже нет — солдат, медсестёр, даже Кати. Они смотрят прямо на меня, будто хотят что-то сказать, но я не могу понять их слов. Я знаю, что со мной происходит. Я врач. Шизофрения. Логика кричит об этом, но внутри гложет страх. Я пока могу держать её в узде. Она не мешает мне выполнять мои обязанности. Но я начинаю бояться. Бояться, что однажды эти голоса захватят меня полностью, что я сойду с ума. А если... мои догадки о силе разума верны? Может быть, эти голоса — не плод воображения, а проявление чего-то большего? Нет, это звучит безумно. Забудь. Просто забудь.

День 29

15 июня 1943 года. Дождь, который, казалось, никогда не кончится, наконец прекратился. Над горизонтом впервые за долгое время показалось солнце. Я чувствую его тепло на своей коже, как будто жизнь пытается вернуться в эти мрачные дни. Это странное чувство связано с появлением одной медсестры. Её зовут Вероника. Её улыбка напоминает мне о довоенном времени. Она единственная, кто говорит с пациентами, словно они не просто раненые, а живые люди с историями и надеждами. Я вижу, как они смотрят на неё с благодарностью, которую давно никто из нас не испытывал. Её присутствие словно наполняет это место светом. Но я не могу отделаться от мысли, что за этим светом скрывается что-то большее. Сегодня она подошла ко мне и спросила: "Доктор Туров, вы верите в исцеление души?" Этот вопрос застал меня врасплох. Я ответил, что не знаю. Лечить тело — это моя работа, но душа... я не уверен, что она вообще существует. Вероника улыбнулась и сказала, что иногда душа важнее тела. Её слова почему-то остались со мной, гнетущим грузом на протяжении всего дня. Но есть ещё кое-что. Когда она смотрит на меня, я чувствую, будто она видит больше, чем я показываю. Словно она знает о голосах, которые я слышу. Словно она знает о моих страхах. Я не знаю, обманывает меня моё воображение или нет, но эта девушка... Она больше, чем просто медсестра.

День 30

16 июня 1943 года. Ночью, когда все погрузились в сон, я приступил к работе. Передо мной на столе лежал тяжелораненый солдат, которого уже нельзя было спасти. Его травмы были слишком серьёзны, а шансы на выздоровление — нулевые. Это была моя возможность. Мой эксперимент. Я начал с попытки понять, можно ли внушить подсознанию отказ от боли. Сначала я говорил с ним, шёпотом внушая, что боли больше нет, что его тело восстанавливается. Затем я начал использовать стимуляцию нервных окончаний. Я подключил электроды к его конечностям, пытаясь понять, как реагирует мозг. Результаты были... странными. На мгновение его пульс выровнялся, дыхание стало глубже. Но это длилось недолго. Солдат умер спустя час. Я записал каждый шаг, каждый результат. Это был провал, но не бессмысленный. Я начал понимать, что разум — это не просто электрические импульсы. В нём есть нечто большее, что я пока не могу постичь. Вероника в это время готовила травяные отвары для раненых. Её мягкий голос, доносящийся из другой комнаты, создавал странный контраст с моими действиями. Я поймал себя на мысли: что бы она подумала, если бы знала, чем я занимаюсь? Эта мысль заставила меня усмехнуться. Война не оставляет места для морали.

День 31

17 июня 1943 года. День был напряжённым. Поток раненых не прекращался. Среди них был молодой парень, едва достигший совершеннолетия. Его звали Алексей. Его раны были несовместимы с жизнью, но он всё ещё держался. Я смотрел на него и видел не человека, а возможность. Когда наступила ночь, я снова вернулся к экспериментам. На этот раз я попытался понять, можно ли стимулировать определённые области мозга, чтобы вызвать чувство покоя. Я использовал тонкие электроды, вводимые через черепную коробку. Моей целью было воздействие на лимбическую систему. Результаты были ошеломляющими. На мгновение Алексей перестал задыхаться. Его лицо приняло спокойное выражение, как будто он был в состоянии покоя. Но вскоре всё рухнуло. Сердце не выдержало. Я записал все данные. Этот провал был значимым. Он показал мне, что я близок к разгадке. Возможно, проблема в методике. Мне нужно больше времени. И больше подопытных.

День 33

19 июня 1943 года. Вероника всё чаще навещает меня. Её забота о пациентах и искренность поражают. Сегодня она принесла мне кипяток, сказав, что я выгляжу усталым. Она сидела рядом, рассказывала истории из своей жизни. Её голос был мягким, почти убаюкивающим. На какое-то мгновение я почувствовал, что всё это — война, боль, смерть — где-то далеко. Но это было иллюзией. После её ухода я снова взялся за работу. В этот раз я решил изменить подход. Вместо стимуляции я начал изучать возможность внушения через гипноз. Пациентом стал солдат с обширными повреждениями. Я вводил его в транс, заставляя верить, что его раны заживают. Его дыхание стало ровнее, пульс — стабильнее. На несколько минут я действительно поверил, что это работает. Но затем всё снова оборвалось. Ещё один провал. Но я не сдаюсь. Я уверен, что на правильном пути. Контраст между моими ночными опытами и дневной жизнью с Вероникой становится всё острее. Я не знаю, сколько ещё смогу это выдержать.

День 34

20 июня 1943 года. Сегодня ночью я снова пытался провести эксперимент. Всё должно было сработать. Солдат, которому я надеялся помочь, был уже на грани смерти. Его разум угасал, дыхание прерывалось судорожными глотками воздуха. Я снова использовал гипноз, снова шептал, внушал, заставлял его сознание бороться. Но он умер. Я смотрел на его безжизненное тело и не испытывал ничего, кроме усталости. Где я допустил ошибку? Почему один раз это сработало, а потом снова обернулось провалом? Я записал результаты, но ощущение бессилия только росло. Я теряю нить. Я иду не тем путём. Или ещё не до конца его понял? Всю ночь я пытался разложить свои мысли по полочкам, но они скользили, путались, словно пытались ускользнуть от меня. Усталость нарастает, но даже она не даёт мне покоя. Вероника. Я думаю о ней чаще, чем должен. Она напоминает мне о чём-то далёком и тёплом. О чём-то, что когда-то имело значение. Её доброта — это свет, который мне почти неприятен. Потому что он обжигает. Я не заслуживаю его. Я не должен к нему тянуться. Но не могу иначе. Она спрашивала, хорошо ли я спал. Я солгал. Как давно я спал по-настоящему?

День 36

22 июня 1943 года. Я нашёл ключ. Вероника вбежала в лазарет с мальчишкой на руках. Его крохотное тело было почти безжизненным. Он был таким лёгким, будто его уже не существовало. Его губы посинели, дыхание стало хриплым, судорожным. Я знал, что он умирает. Я не мог этого допустить. Я начал реанимацию. Сердце не билось. Я вводил адреналин, делал всё возможное, но ничего не помогало. В этот момент я отчётливо понял, что теряю его. И тогда я сделал единственное, что мог. Я хотел. Я вложил в это желание всю свою суть, всю свою веру, всю силу, что ещё оставалась во мне. Я желал, чтобы он жил. Чтобы открыл глаза. Чтобы вернулся. И он открыл их. Лишь на несколько секунд. Он посмотрел на Веронику и что-то прошептал. Она разрыдалась. А я не услышал ни слова, потому что осознал, что только что произошло. Я нашёл ключ. Сознание покинуло меня прежде, чем я успел записать свои мысли. Я провалился в чёрную пустоту. Когда я очнулся, было утро. На тумбочке стояла кружка с чаем. Я чувствовал себя иначе. Всё было иначе. За окном светило солнце. Оно казалось ярче, чем когда-либо. Я знал: я прошёл точку невозврата.

День 37

23 июня 1943 года. Я весь день пытался осмыслить случившееся. Это не было случайностью. Это не было совпадением. Я вызвал это к жизни. Желание изменяет реальность. Но почему же он умер? Я ведь действительно хотел его спасти... или мне только казалось, что я этого хотел? Может, моё желание было недостаточно сильным? Может, я ошибся в самом его формулировании? Я заставил его очнуться, но не жить. Почему? Я анализировал свои мысли, свои ощущения. Это было похоже на контроль, но не разумом. Не волей. Это было нечто глубже, древнее. Но если это действительно так, значит, я ошибся в самом желании? Я ведь желал, чтобы он вернулся, но, возможно, не всей душой. Я хотел, чтобы он открыл глаза, чтобы Вероника увидела его живым. Но я не просил о том, чтобы он остался. Возможно, он умер, потому что я не пожелал этого по-настоящему. Что, если желание должно быть безусловным, полным, охватывающим всю суть? Но есть кое-что ещё. Сегодня я провёл весь день с Вероникой. Мы говорили обо всём. О жизни до войны, о страхах, о будущем, которого у нас, возможно, не будет. Она смеялась. Я чувствовал, как её присутствие проникает в меня, как становится частью меня. Я не хочу этого чувствовать. Это опасно. Это слабость. Но с каждым днём она становится для меня важнее. Я боюсь. Не за себя. За неё.

День 39

25 июня 1943 года. Сегодня прибыл раненый солдат. Его звали Роман. Его раны были тяжёлыми, но он был в сознании. Когда он заговорил, я сразу понял — он другой. Его взгляд был ясным, почти спокойным. Он не жаловался, не стонал. Просто смотрел на меня, изучающе, с любопытством. Мы говорили долго. О книгах, о жизни до войны, о том, что делает человека сильным. Он рассказал мне историю из детства — как однажды, ещё будучи мальчишкой, он застрял в ледяной реке. Лёд был тонким, острые края врезались в руки, но он продолжал цепляться. Вода затягивала его вниз, и силы покидали его. Тогда он отчаянно захотел, чтобы кто-то пришёл, кто-то спас его. Но никто не пришёл. Тогда он сам выбрался из воды, без помощи, без чуда. Он не знал, как ему хватило сил, но он просто знал — если он сам не выберется, никто не сделает этого за него. Я слушал, и с каждым его словом во мне что-то сдвигалось. Глубокий холод пробежал по позвоночнику. Я вспомнил мальчишку. Алексея. Их всех. Почему они умерли? Я ведь желал их спасти... не так ли? Мне понравилось беседовать с Романом, будто я встретил давнего друга. Но внезапно что-то внутри меня оборвалось. Я почувствовал, как меня охватывает леденящий ужас. Я резко встал и, пробормотав что-то невнятное, ушёл в свой кабинет. Я не мог дышать. Мысли с бешеной скоростью рвались наружу. Я прошёлся по комнате, затем сел, затем снова вскочил. Почему? Почему мои пациенты умирали? Почему мальчишка прожил лишь несколько секунд? Я ведь действительно хотел его спасти, я вложил в это всё... Или я просто так думал? Я пришёл к пониманию, что традиционные механизмы организма подчиняются не только законам биохимии, но и неуловимой силе сознания, способной влиять на нервную систему, баланс гормонов и даже на работу сердечно-сосудистой системы. Моё намерение, моя сосредоточенная энергия, словно перенастраивали нейротрансмиттеры, ослабляя болевой синдром и активируя регуляторные механизмы, отвечающие за выживание. Я вспомнил тот момент. Тот порыв. Я желал не спасения. Я желал повлиять. Я желал, чтобы мальчик открыл глаза, чтобы Вероника увидела его взгляд, чтобы её боль, её отчаяние исчезли. Я желал доказать себе, что я могу. Но я не желал по-настоящему, безусловно, искренне, как желал бы ребёнок, у которого нет скрытых мотивов, нет сомнений, нет грязного коктейля эмоций. Человек не способен к чистому желанию. В нём слишком много постороннего — страх, сомнение, эго, гордость, сожаление. Я слишком много желал, но не того, чего нужно. И это мешает мне. Это искажает мой контроль. Но ребёнок... он желает чисто. Без примесей. Может ли это быть решением? Избавление от эмоций? От избыточного шума в голове? Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Глаза лихорадочно блестят, мысли скачут, соединяются, дробятся. Если моя личность мешает мне обрести абсолютный контроль, то, возможно, её нужно расчленить. Дробить на фрагменты, на части, в которых не будет ничего лишнего. Один желающий, один сомневающийся, один холодный, один сострадающий... Части, которые не пересекаются.

День 40

26 июня 1943 года. Сегодня был мой последний день. Последний день как полноценного человека. Завтра меня уже не будет. Не в привычном смысле. Я решил провести его так, как будто ничего не меняется. Как будто впереди есть будущее, которого на самом деле нет. Роман стал моим спутником на этот день. Мы снова говорили. Я узнавал его глубже. Он рассказал мне о своём сыне, Викторе. Очень умный мальчик, сказал он с гордостью. Виктор мечтает стать врачом, изучает книги, запоминает сложные термины, с детства пытается понять, как устроено тело человека. Я слушал его и чувствовал странное тепло. Что-то тянуло меня к этому разговору. Возможно, потому что это было напоминание о мире, в котором я больше не существую. О мире, в котором я мог бы быть учителем. Наставником. Обычным врачом. Но этот путь уже давно исчез во мраке моих мыслей. Вечером я был с Вероникой. Мы гуляли по лазарету, говорили, смеялись. Я ловил каждый её взгляд, запоминал каждый её жест. Она будто чувствовала что-то, но не говорила вслух. Её пальцы нервно теребили кулон, который она всегда носила на шее. Когда я спросил, зачем она это делает, она улыбнулась и сказала: «Мне просто кажется, что этот день… особенный». Я хотел сказать ей правду, но зачем? Пусть запомнит меня таким. Последний вечер, последний тёплый момент. Я сказал, что хочу пройтись в лес, подышать свежим воздухом. Она согласилась пойти со мной. В лазарет я вернулся один. Я не оглядывался назад. Кулон Вероники был в моей руке. Я сжал его так сильно, что ногти врезались в кожу. Назад дороги нет.

День 41

27 июня 1943 года. Утро прошло в беседе с Романом. Он снова говорил о своём сыне, Викторе. О том, как мальчик всегда любил разбирать вещи, как мог часами изучать механизмы и пытаться понять, как они устроены. Как в детстве он однажды починил часы деда, хотя никто не верил, что ребёнок способен на это. Роман гордился им, верил, что Виктор способен на великое, если только война не разрушит его будущее. Он спросил, где Вероника. Я ничего не ответил. Это было неважно. Мои мысли были заняты только одним: как отделить остальные эмоции. Я всё ближе к этому. Я чувствую, как грани стираются, как одно "я" давит на другое, как ненужное пытается удержаться, но я не позволю. Скоро я перестану писать этот дневник. Мне осталось недолго. Я чувствую это. Я пишу его пока во мне есть хоть капля человека. Наверное, этот дневник – моя последняя слабость. Последняя привязанность к тому, кем я был. Может быть, это и есть моя надежда. Надежда оправдать себя. Ведь все будут считать меня монстром. Пусть так. Но я должен идти дальше. Я должен закончить начатое. Разбивать свою личность на части тяжело, но ещё тяжелее будет контролировать их. Удерживать каждую в её границах, не позволять им смешиваться. Это требует дисциплины, требует абсолютной решимости. Я знаю, что я уже в шаге от бездны. Господи, не дай мне свернуть с пути. Не дай всем жертвам погибнуть напрасно. Любви и тепла в моей жизни больше нет.

День 42

28 июня 1943 года. Сегодня был день раздумий. Я знал, что рано или поздно этот момент настанет. Я должен отделить страх. Это один из самых сложных этапов. Я уже не чувствую любви, но страх — это другое. Он инстинктивен, он глубоко вшит в каждую клетку организма. Значит, мне нужно не просто от него избавиться, а сломать его, превратить в пустоту. Утро я провёл в прогулке по лазарету. Здесь стало тише. Меньше раненых, меньше шума, меньше вопросов. Я поговорил с несколькими медбратами, наблюдал за их работой, слушал их разговоры. Они уже не замечают меня, не интересуются моими делами. Это хорошо. Мне нужна полная изоляция. После обеда я вернулся в свой кабинет и начал составлять план. Я знал, что страх связан с биохимией мозга: катехоламины, кортизол, адреналин. Если я смогу вызвать искусственный ужас, вывести организм на предельный уровень паники, тогда я смогу отрезать эту часть от себя навсегда. Но как? Я начал с возможных комбинаций препаратов. Первое, что пришло в голову — кураре или его аналоги. Но это слишком рискованно. Если паралич сработает слишком быстро, я просто умру, не успев испытать страх в полной мере. Нужно что-то более контролируемое. Я подумал об атропине. Он вызывает тахикардию, сухость во рту, паранойю, зрительные галлюцинации. Но его действие слишком слабое, он не создаст настоящий, животный ужас. Я добавил в список камфору — её используют для стимуляции дыхания, но в больших дозах она вызывает судороги и паническое возбуждение. Мне нужен был ещё один компонент. Эфир или хлороформ в минимальных дозах могут создать эффект дереализации, чувства потери контроля. Это может усилить панический эффект. Но я не был уверен. Я записал этот вариант, но пока оставил его без решения. Главный вопрос — как сделать так, чтобы я не терял сознание? Здесь нужна дополнительная стимуляция ЦНС. Я подумал о кофеине-бензоате натрия, но он слишком мягкий. Более агрессивный вариант — эфедрин. Он вызовет резкий выброс адреналина, ускорит сердцебиение, усилит ощущение паники. Оставалась последняя деталь. Мне нужно было ввести фактор случайности. Что-то, что добавит риск. Тогда эксперимент будет работать. Я вспомнил о дикумароле — антикоагулянте, который разжижает кровь. Если моя свёртываемость будет слишком низкой, я могу умереть от внутреннего кровотечения. Но если организм справится, то я выживу. Это создаст ту самую ситуацию, где я не уверен в результате. Я записал все комбинации. Несколько раз исправил дозировки, убрал лишние компоненты. Я пересматривал формулы, перечитывал заметки. Это должно быть идеально. Ошибки недопустимы. К ночи я понял, что готов. Завтра я найду человека, который будет за этим наблюдать. Завтра я уничтожу страх. Завтра я сделаю ещё один шаг вперёд.

День 43

29 июня 1943 года. Сегодня – решающий день. Я чувствую это с самого утра. Лазарет кажется странно тихим, словно воздух в помещении стал плотнее. Люди разговаривают приглушённо, тени ложатся глубже, свет кажется слабее. Я знаю, что всё это лишь в моей голове, но ощущение не исчезает. Сегодня мне нужен помощник. Кто-то, кто не будет задавать вопросов, кто выполнит всё ровно так, как я скажу. Я внимательно наблюдал за медбратьями, прислушивался к их разговорам, следил за движением их рук, за выражениями лиц. Мне нужен не просто исполнитель, мне нужен тот, кто не испугается. После долгих раздумий я выбрал Леонида. Он не слишком умен, но исполнительный. Ему неинтересны чужие дела, он просто выполняет приказы. Этого достаточно. Я вызвал его в свой кабинет и коротко объяснил, что мне нужна его помощь. Он слушал молча, кивая. Я сказал, что это будет эксперимент, что мне нужно следить за реакциями организма, что он должен записывать каждое моё движение, каждую реакцию. Он не спросил, зачем. Просто кивнул. Идеально. До вечера я ничего не делал. Только ждал. Когда солнце склонилось за горизонт, я закрыл двери кабинета. Леонид уже был внутри. На столе – аккуратно разложенные ампулы, шприцы, бинты. Инъекция приготовлена. Я медленно сел в кресло, ощущая, как холодный металл шприца касается моей кожи. Леонид внимательно смотрел на меня, готовый выполнить указания. Я глубоко вдохнул и ввёл себе первую дозу. Записи Леонида 22:47 – Введение препарата. Пациент сохраняет сознание, легкое возбуждение. Запрашивает отсчёт времени, но затем молчит. 22:53 – Появляется тремор рук. Учащённое дыхание. Зрачки расширены, частота пульса 110 ударов в минуту. 23:07 – Пациент пытается глубоко дышать, но вскоре дыхание становится судорожным. На лице выражение напряжения. На лбу выступил пот. Он сжал подлокотники кресла. 23:21 – Начались спазмы. Тело напряглось, пальцы выгнулись. Веки подрагивают, но он не теряет сознание. Пульс 140 ударов в минуту. На губах появилась пена. 23:32 – Пациент перестал двигаться. Только учащённое дыхание. Глаза широко открыты, не мигает. Смотрит в одну точку. Я называю его по имени – никакой реакции. Однако он осознаёт происходящее. 23:45 – Внезапно он резко втягивает воздух, начинает судорожно сглатывать. Дыхание прерывистое, рваное, будто он тонет. Пульс поднимается до 160 ударов в минуту. Судороги усиливаются, тело трясётся, но он по-прежнему остаётся в сознании. 23:56 – Его глаза расширены, он выглядит испуганным. Губы шевелятся, но он не может говорить. Судя по движениям глаз, он что-то видит. Неизвестно, галлюцинации ли это.

День 44

30 июня 1943 года. 00:09 – Он внезапно выгибается в кресле, будто от удара током. Короткий резкий вдох, затем долгий выдох. Лицо бледнеет. Секунда тишины – и резкий кашель. Я думаю, что эксперимент подходит к критической точке. 00:12 – Он смотрит прямо на меня. Не двигается, только смотрит. В его взгляде – пустота. 00:16 – Резкое изменение состояния. Он закрывает глаза, дыхание замедляется, но не теряет сознание. По спине стекает пот. Внезапно его тело обмякает. 00:21 – Потеря сознания. Пульс замедляется, но остаётся стабильным. Я проверяю зрачки – реакция на свет есть. Введение дополнительных препаратов не требуется. Я очнулся в кресле. Свет проникал в комнату сквозь щель в шторах. Утро. Леонида не было. Голова тяжёлая, сознание распадается на куски. Мысли скачут. Нет, не скачут – они разрываются, соединяются, дробятся, как ртуть. Я… Я пережил это? Я медленно сжал пальцы. Они двигаются. Сердце бьётся. Я жив. С трудом встаю, ноги ватные. Пустота. Что-то должно быть на её месте, но я не понимаю, что. Что-то ушло, но что? Я смотрю в зеркало. Я вижу себя. Но это не я. Я не узнаю себя. Рука дрожит, но я хватаю карандаш. …Отделено.

День 47

3 июля 1943 года. Только сегодня ко мне вернулись силы. Всё это время я ощущал себя тенью, бесплотным призраком, который существует, но не живёт. По ночам я видел умерших. Их лица возникали в темноте, их губы шевелились, но я не слышал слов. Я пытался не думать об этом, но они возвращались снова и снова. Алексей, мальчик, Вероника. Они не угрожали мне. Они просто были. Но страха больше нет. Он исчез, выжжен до основания. И всё же теперь мне кажется, что влезать в механизмы мозга гораздо опаснее, чем я думал. Я провёл границу внутри себя, но с каждой ночью она становится тоньше. Что, если она разрушится? Что, если я ошибся? Эти мысли приходят всё чаще, но я не позволяю им брать верх. Я должен идти дальше. Вечером я снова говорил с Романом. Он рассказывал о фронте – о грязи, о ранениях, о бессмысленных приказах. О том, как видел друзей, которые уходили в бой и больше не возвращались. Он говорил о сыне – о том, как Виктор любит задавать вопросы, как он однажды разобрал медицинский инструмент и собрал его обратно, даже не понимая, как он устроен. „Он всё время ищет закономерности“, – сказал Роман. Его слова застряли у меня в голове. Искать закономерности. Не это ли делаю я? Я тоже ищу. Я разбираю свою личность на части, пытаюсь понять её устройство, найти идеальный баланс. После разговора я закрылся в кабинете. Долго сидел в тишине, рисуя в блокноте схемы. Как же отделить следующую личность? Я всё ближе. Я чувствую это.

День 48

4 июля 1943 года. Сегодня я посвятил день изучению себя. Разбирая свои эмоции, я пришёл к выводу, что страх был лишь первым шагом. Остальные чувства так же мешают мне, создавая шум, который заглушает чистый разум. Я ощущаю их, словно тяжёлые звенья цепи, сковывающие мои мысли. Разум должен быть упорядочен, если я хочу достичь полной свободы. Я систематизировал их. Разложил на части. Разобрал себя так же, как хирург разбирает внутренности пациента на операционном столе. Гнев. Он мощный, разрушительный. Хищник внутри меня – это сила, но и слабость. Пока он жив, он может вырваться наружу. Я должен его либо погасить, либо запереть глубже. Если я попытаюсь подавить его в момент ярости, смогу ли я контролировать процесс? Или наоборот, доведу себя до предела и после этого уничтожу его? Я вспомнил моменты, когда меня охватывала злость. Каждый раз это было неконтролируемо. Я делал ошибки, допускал слабость. Гнев ослепляет, а значит, он мне не нужен. Я записал возможные методы подавления. Метод отключения: Контролируемая агрессия, осознанное доведение себя до ярости и мгновенное подавление. Метод изоляции: Длительное игнорирование ситуаций, провоцирующих гнев, чтобы личность Хищника атрофировалась. Фармакологический метод: Возможно, снижение адреналиновой реакции с помощью препаратов? Это требует дополнительных исследований. Но сейчас не время. Гнев ещё не мешает настолько сильно. Тоска, сожаление. Вот что мешает мне больше всего. Я продолжаю возвращаться к прошлому. К людям, к моментам, к ошибкам. Они не дают мне двигаться вперёд. Воспоминания о Веронике всё ещё всплывают в голове, хотя я сделал всё возможное, чтобы избавиться от них. Зеркало внутри меня отражает прошлое, а мне нужно смотреть только вперёд. Как я могу убрать это? Метод подавления: Сознательное игнорирование любых мыслей о прошлом. Однако мозг устроен так, что чем сильнее я отталкиваю эти образы, тем настойчивее они возвращаются. Метод разрушения: Уничтожение всех физических напоминаний. Возможно, сжечь дневник? Уничтожить записи? Полностью стереть связь с прошлым? Метод перекрытия: Заменить воспоминания новыми. Создать сильнейший опыт, который затмит всё остальное. Это более сложный путь, но эффективный. Тоска будет следующей. Это слабость, которая держит меня в прошлом. Мне нужно её убрать, и я уже знаю, как. Радость. Это иллюзия. Глупая биохимическая реакция, вызываемая дофамином. Я могу жить без неё. Прекращение потребления «удовольствий» уже началось естественным образом. Я давно не смеюсь, давно не чувствую вкуса к жизни. Это умирает само, его не нужно отключать принудительно. Но вот что меня настораживает: иногда, когда в комнате тихо, я слышу смех. Не свой, чужой. Я знаю, что это Личность Шута. Она ещё слишком слаба, но её нельзя недооценивать. Сострадание. Оно необходимо для манипуляции людьми, но в чистом виде оно бесполезно. Я должен довести себя до момента, когда смогу видеть страдания и не испытывать к ним ничего. Могу ли я сделать это без внешнего воздействия? Или мне придётся провести эксперимент, наблюдая за чьими-то мучениями? Мне нужны результаты. Мне нужен человек, на котором я смогу отработать эту методику. Но фронт отодвинулся далеко, новые раненые поступают редко. Выбор ограничен. Я должен подумать, кто подойдёт лучше всего. Сегодня был день теории, но завтра – день действия. Я всё ближе.

День 49

5 июля 1943 года. Сегодня Роман уехал. Он поправился. Я наблюдал, как он собирал вещи, неторопливо застёгивал китель, словно пытался оттянуть момент прощания. Он выглядел собранным, но я видел по глазам – он не хотел возвращаться на фронт. – Ты хороший врач, – сказал он мне, пожимая руку. – После войны заходи ко мне. Мне бы хотелось, чтобы Виктор поучился у такого профессионала. Я кивнул. Я знал, что уже никогда не увижу Романа. И всё же я ответил: – Буду рад. Он улыбнулся, но в его взгляде промелькнуло что-то странное. Как будто он чувствовал, что со мной что-то не так, но не мог понять, что именно. Я не испытывал тепла, но внутри меня было что-то похожее на вину. Почему? Потому что Вероника была его знакомой? Потому что он считал меня другом, а я… Я больше не мог испытывать дружбу. Роман ушёл. Я остался. После его ухода я долго думал. Как мне создать новые воспоминания? Как заменить старые так, чтобы не забыть важное? Я понял, что просто стирание прошлого недостаточно. Мне нужны новые образы, новые эмоции, которые вытеснят старые. Но как? Вечером привезли раненого. Его живот был залит кровью, но я остановил её. Он выжил. Я сделал всё, как должен был. Солдат уснул, его тело ослабло, дыхание стало ровным. Ночь опустилась на лазарет. Мы остались вдвоём – я и он. Тишина. Никто не придёт. Я подошёл к его кровати. Наконец-то эксперимент. Я провёл рукой над его лбом, сосредоточился, заглянул внутрь. Я должен был очистить его память. Удалить лишнее. Оставить только базовое. Я не думал о Веронике. Я не думал о себе. Я просто работал. Но через несколько минут он резко сел на кровати. Его глаза были безумны, полны ужаса. – Простите… – прошептал он. – Простите меня… Я… Я убил её… Вероника… Я застыл. Он схватился за голову, начал дрожать, тяжело дышать. Он не знал меня, но он помнил. Нет, не своё. Моё. Я не очистил его память. Я передал её. Я передал свою боль. Тоска мешала мне. Я думал, что смогу ее подавить, но нет. Она всё ещё во мне, и она протекла в него, словно яд, словно инфекция. Я быстро вколол ему успокоительное. Он затих, его дыхание замедлилось. Я ушёл в свой кабинет. Я сделал это. Я смог. Но я всё ещё не идеален.

День 50

6 июля 1943 года. Я знал, что этот день настанет. Последний день моего сознательного существования. Последний день, когда я знаю, кто я. С утра я ощущал странную ясность, словно разум уже смирился с неизбежным. Я двигался механически, но внутри меня всё кипело – не страх, нет, страха больше нет. Скорее, любопытство. Что будет после? Что останется от меня, когда всё закончится? Я прошёлся по пустым коридорам лазарета. Он стал слишком тихим. Война ушла дальше, поток раненых иссяк. Только несколько человек всё ещё находились здесь – один с перебинтованной ногой, другой с обожжённым лицом. Они молчали. Они тоже знали, что впереди только неизвестность. Я вернулся в кабинет. Я должен подготовиться. Я знал, что шоковая терапия работает с памятью. Я видел, как её использовали для лечения психозов, как после неё пациенты забывали события, эмоции, даже годы жизни. Но я никогда не применял её к себе. Я не знал, какие воспоминания исчезнут. Возможно, я сотру ненужное. Возможно, исчезнет то, что составляет мою сущность. Я не могу предсказать результат. Но я должен попробовать. Я записал всё, что мне могло понадобиться. 1. Методика: Электроды, закреплённые на висках, обеспечат прямое воздействие на височные доли мозга – центр памяти. Напряжение не должно превышать критического уровня. Я рассчитал безопасную дозировку. В теории. Я должен сохранить сознание как можно дольше. Если я потеряю его слишком быстро, эффекта может не быть. 2. План на случай потери памяти: Я спрятал дневник. Я запечатал его в металлический контейнер и оставил под половицей в кабинете. Я написал записку: "Читай. Это важно. Ты – врач. Ты знаешь, что делать." Если я забуду, кто я, дневник поможет мне вспомнить. Я перечитал всё. Вроде бы этого достаточно. Я смотрю на свои руки. Они больше не дрожат. Ни один мускул не даёт сбоя. Я контролирую себя идеально. Значит, я готов. Я сяду в кресло. Я закреплю электроды на висках. Я установлю напряжение. Я сделаю последний вдох. Господи, если Ты всё ещё наблюдаешь за мной – помоги мне. Я нажму переключатель.