Семейные ценности Цзянов

— Это что? — только и смог сказать Цзян Чэн, глядя на пялящегося в озёрную гладь Вэй Усяня. Озёрная гладь отражала непотребное. — Как что? Наше божественное оружие — моя неземная красота! Почти против воли взгляд Цзян Чэна нырнул в неприлично глубокий вырез ханьфу и задержался на торчащих ключицах. До сих пор торчащих. Да проклятье! И как его в таком виде пустить на гору Байфэн, сплетен не оберёшься, не говоря уже об обвинениях в распутстве! Цзян Чэн как следует пнул брата и гаркнул так, что вся Пристань Лотоса слышала: — Прикройся, бесстыдник! — Нет, что я сделал? А и правда, что? — Вырядился, как куртизанка из «Красных рукавов»! Марш на кухню! — Зачем? О, я понял: ты, шиди, жаждешь отравиться моей стряпней? К слову, а ты откуда знаешь, как одеваются куртизанки? Терпение Цзян Чэна закончилось ещё три предложения назад. Он, конечно, попытался Вэй Усяню напинать, видит небо, тот заслуживал, чтобы ему хорошенько вломили. Только дрался Вэй Усянь всегда лучше него. Даже без меча. Он вообще стал чудовищно сильными, как вернулся с той проклятой горы. Всего лишь четыре движения, а Цзян Чэн уже извивался на земле и бранился. Вэй Усянь уселся на него сверху и жевал травинку. Сунувшиеся на шум адепты попытались было влезть, но отступили, услышав нахальное: — Десять кругов вокруг большого озера! Юная поросль заныла, что парни, что девчонки, совсем как они когда-то: — Но на восточном берегу же болота! — И бешеные призраки! — И творится гуй ведает что! Цзян Чэн вновь попытался освободиться, но задница у братца оказалась тяжеленная. — Вот именно! — рявкнул Цзян Чэн на учеников. — В моих владениях шастают беспокойники, а вы канючите! Быстро сделали, что сказал Ушансэ-цзюнь, не то я вам ноги переломаю! Ученики сбежали так быстро, что только подмётки сверкали. — Слезь с меня! — решительно потребовал Цзян Чэн. — Я глава твоего ордена! Ты что вытворяешь? Не надоело изображать шута?! — Ничуть. Вэй Усянь всё же встал. Ухмылялся он ещё шире, извиняться и каяться не думал. — Марш на кухню! — повторил свой приказ Цзян Чэн. — Все решат, что мы тебя голодом морим! Это он сказал уже мягче. Вэй Усянь сразу перестал глумиться. — Со мной всё в порядке. — Замолчи! Если уж ты взялся позорить нас на завтрашней охоте, то хоть вырядись, как самый красивый цветочек! А то посмотреть не на что! Иди и сожри две миски свинины по-сычуански за нашу с тобой славу. И за смерть Вэнь Жоханя. И за императора, иначе я... — Ноги переломаешь. Шиди, я не хочу есть. Внутри змеёй зашипело подозрение. Всё сходилось, всё до отвращения сходилось, и что хуже.... Глаза Вэй Усяня вновь полыхали алым, как тогда, на войне, после битв. — Не хочешь есть? Вообще или, — следующие слова Цзян Чэн выплюнул, — человеческую еду? Алые глаза загорелись ещё ярче. Сверкнула ослепительная улыбка, показалась острые, как иглы, клыки. — Догадался? Сразу меня убьёшь, или... Цзян Чэн со всей силы врезал ему под коленку. Честно говоря, что-то такого он подспудно всё это время и ждал. — Ты дурак?! Ни слова Яньли! — Яньли уже всё знает. — Шицзе! Сестра вышла из-за лодок собранная и необыкновенно грустная. Совсем как отец, когда они приходили слегка порванные после ночной охоты, а потом ухохатывались, пока их штопали целители. Цзян Чэн разом почувствовал себя виноватым перед Яньли: если бы он орал поменьше, сестра бы не расстроилась. Вэй Усянь, он мог позакладывать голову, чувствовал то же самое. Вон как шевелит носком сапога камушек. — Как скоро ты собирался нам сказать? Вэй Усянь ничего не ответил. Яньли протянула им руки. — Идёмте в дом. Ругаться сразу расхотелось. Служанка Яньли принесла горячего вина и тихо сбежала, чтобы не греть уши разговорами господ. Цзян Чэн не знал, что говорить и чем здесь поможешь. Что он мог сказать: «Я, дурак, зря, что ли, подставился Вэнь Чжулю, чтобы тебя вот так убили?» Или отвратительное, мерзкое: «Мне жаль?» Или: «Ты до чего докатился и о чём вообще думал?» Или: «Ты понимаешь, что нас теперь точно сожрут?» Всё это, конечно, было враньём. У него не укладывалось в голове, как Вэй Усянь мог позволить сотворить с собой такое. Мог. Вэй Усянь дал слово его матери. Ради этого слова он и вернулся оттуда, откуда не возвращаются. Вэй Усянь вернулся ради него и Яньли. И что, вот этот кровопийца теперь его брат? Должен ли Цзян Чэн теперь его убить ради блага ордена, а главное — как им всем с этим жить? Вэй Усянь сидел нахохлившись, как один из тех воронов, которые теперь неотступно следовали за ним. — А-Сянь, — Яньли заговорила первой, — часто тебе хочется... Хочется крови? — Шицзе... — Скажи как есть. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Отец вот говорил точно так же. Матушка могла бушевать под потолком, но отец сначала долго думал и взвешивал, а потом разговаривал, обсуждал и убеждал. — Раз в месяц. Иногда чаще. Шицзе, кровь животных не годится. — А добровольно отданное? Цзян Чэну для этих слов пришлось доставать со дна всю свою храбрость. Ну будет он нацеживать из себя раз в месяц пиалу крови, и что, на ночной охоте порой теряешь больше. Ну цапнет Вэй Усянь его во время тренировки пару раз, ну так правая рука, доверенный слуга и названый брат имеет право немножко пожевать своего брата и главу. Вэй Усянь зло посмотрел на него. — Нет. Не смей. — Поговори мне тут ещё! — А я и говорю. Добровольное не годится. Тем более что вы с шицзе хорошие люди. Тоскливо засосало под ложечкой. Цзян Чэн знал, что всё плохо, но не знал, что настолько. — Кто тебе годится, А-Сянь? Сестра вновь разлила вино по чашкам. Цзян Чэн не чувствовал вкуса. От напряжения заныла челюсть и то место, где его касался выродок Вэнь Чжулю, когда жёг ядро. Вэй Усянь вдруг засмеялся. Но не как раньше, весело и беззаботно, когда над его шутками хохотал весь Юньмэн, а колючим, каркающим смехом. — Клятвопреступники. Насильники. Детоубийцы. Предатели. Просто убийцы. Вяньские войны, я тебе скажу, неплохо насыщали. — Вэньские войны все вышли. Погоди, — Цзян Чэн сложил в уме два и два, — это ты, что ли, пару месяцев назад сожрал казначея Цзинь Гуаншаня? Этот ублюдок всю войну воровал продовольствие, перепродавал его всем сторонам втридорога. После очередной говорильни на совете о том, как великие ордена должны обустроить свои дела и земли, этот старый сластолюбец пошёл к певичкам в лодки... И пропал. Обескровленный труп нашли через неделю. Вэй Усянь не отпирался. — А кто ж ещё? И тогда, припомнил Цзян Чэн, тогда на нём тоже был вырез до пупа. Да что там до пупа?! До нижних штанов! Поговаривали, что казначей Цзинь Гуаншаня был обрезанный рукав, но прежде Цзян Чэн полагал, что это сплетни. — Не спрашивайте только, каков он был на вкус. Один жир и гадость. И песнопения в честь моей задницы. Шицзе, не переживай! Не буду я жрать Павлина! — А-Сянь! — Яньли наконец рассердилась не на шутку. — Я волнуюсь за тебя! Что эти люди сделают с тобой, если ты попадёшься?! — Я не попадусь. Ладно, ладно, в крайнем случае мне придётся их всех убить, обожраться на год вперёд и умереть во цвете лет. Ай! Ай! За что?! Цзян Чэн сам не понял, как впал в безудержную ярость и чуть не придушил Вэй Усяня. Под его руками опасно хрустнула сильная шея. В себя Цзян Чэн пришёл только тогда, когда Яньли вонзила тонкую золотую иглу прямо ему в поясницу. Дикое бешенство мгновенно утихло, оставив после себя покой и радость бескостности. — Не делай так. — Он первый начал! — А-Чэн! А-Сянь! Мне ни капли не смешно! — Шицзе, я сам это выбрал. Пожалуйста, не надо меня жалеть. — Да чего тебя жалеть-то? Ты что, беспомощная деточка? Или девица с чахоткой в борделе? Яньли посмотрела на них обоих так, что Цзян Чэн захотел уползти в подземелья и не вылезать оттуда в ближайшие лет сто. Временами Цзян Чэн забывал, насколько Яньли на самом деле дочь правителя. — Хватит. — Сестра говорила твёрдо и непререкаемо. — От того, что мы ссоримся, ничего не решится. А-Сянь, вырез — это приманка? Вэй Усянь кивнул. Цзян Чэн хмыкнул: — Ты, конечно, пьянь и бесстыдник. Ты что, дома охотиться не мог? — Шиди, а ты как бы объяснил, если бы во владениях Юньмэн Цзян стало пропадать на двенадцать человек в год больше? — А я должен объяснять? У нас вообще-то война прошла и голод. Мне говорили, что в первую зиму в глухих деревнях и людей жрали. Но ты прав: в своём гнезде даже птичка не гадит. Это излечимо? — Нет. Я навсегда такой. Внутри всё оборвалось. Третья чашка вина оказалась очень кстати. — Вот как... Ты хоть не заклинателей выпивай, а простых душегубов. И тебе еда, и обществу польза. Да и в Юньмэне станет безопаснее. Глаза Вэй Усяня вновь стали своего обычного серого цвета. — Спасибо, шиди. Я знаю, тебе противно... — Сделай одолжение, не лезь мне в голову! —... Но как бы тебе сказать.... Простые душегубы — это уличная еда. Быстро перегорает и не насыщает. Мне нужно, чтобы они боялись и мучились. И тем сильнее — тем лучше. Ненавижу это. Молчавшая всё это время Яньли встала и погладила Вэй Усяня по голове. — Но ведь... А-Сянь, тебе не обязательно убивать. Если найти кого-то достаточно плохого, и, допустим, посадить на цепь и держать его там годами... — Шицзе, нет! Вэй Усянь смотрел на Яньли с ужасом. Сестра прикрыла рот рукавом. Глаза её смеялись. — Я пошутила. Я бы никогда так не поступила и вы тоже. Даже с очень плохими людьми. Ни с кем так нельзя. Так-то оно так, но задумка звучала толково и на редкость соблазнительно. А главное, Цзян Чэн знал достаточно мерзавцев, по которым не стали бы плакать даже собственные дети. — Что ты предлагаешь? – одновременно спросили они сестру. Яньли задумалась. — Найти хорошего целителя. Очистить гору Луаньцзан. — Это невозможно! Яньли подняла палец к знамени их ордена. — Мы всю жизнь этим занимаемся. Получилось один раз — получится и другой. А-Сянь... — Да? — Не кусай никого на завтрашней охоте. Пожалуйста! — Да ну вас, мне там все на один зуб! — Что, даже Не Минцзюэ? Цзян Чэн сам не знал, что на него нашло. Просто хотелось удостовериться, что Вэй Усянь — всё ещё Вэй Усянь, а не кровожадная тварь из братской могилы. — Не Минцзюэ — праведный заклинатель. Ты хочешь, чтобы я заработал себе язву? Всё было почти как раньше. Они по-прежнему зубоскалили и кусали друг друга, и можно было представить, что никакой войны не было, матушка и отец ушли на ночную охоту каждый со своей свитой, а у них, всех шиди и шимэй — большущий праздник непослушания, где Вэй Усянь лучше всех играет главного злыдня и задаёт всем перцу. Можно. Если не смотреть на таблички в храме предков. И не помнить о том, как тела учеников и учениц Юньмэн Цзян вэньские псы скормили жадной озёрной рыбе. Если не помнить о том, как горело его собственное ядро и как сожгли его дом. — Я буду держаться, шицзе. На том и разошлись. Своё слово Вэй Усянь действительно сдержал и никого на охоте не сожрал, хотя, допустим, племянничек Цзинь Гуаншаня так и просил, чтобы его приложили лицом о камень. Вэй Усянь точил на него зуб, но не позволил себе ничего, кроме своих обычных слов. Племянничек Цзинь Гуаншаня ронял глаза в вырез вэйусяньского ханьфу и только что не облизывался. Цзян Чэн думал. Ему следовало догадаться обо всём раньше, ещё в тот вечер, когда вернувшийся с горы Луаньцзан Вэй Усянь заставил эту суку Ван Линцзяо сожрать собственные пальцы. Прежде он не был таким жестоким. Да одни увивавшиеся за ним призрачные девы чего стоили! Он же с ними любезничал и миловался! И целовал, гуй его побери, холодные губы. Толку теперь рассуждать. Всё уже случилось. И надо найти целителя, но ведь это долго, а до этого как быть? Ещё и этот дурацкий Павлин вдруг понял, какое Яньли сокровище, но сразу видно птичьи мозги, признался в своих чувствах не как порядочный человек — с цветами, хорошим вином и томиком Ду Фу, а по-своему, по-павлиньи и по-принцессочьи. Ещё и братец его! И всё семейство! То есть, конечно, Цзини богаты, это превосходный политический союз, но... Отдавать сестру в карпятник? Даже хуже, в гадючник и паучатник, где все друг друга ненавидят? Размышления Цзян Чэна прервал разговор госпожи Цзинь с одной из её охранниц. Женщины не видели его из-за дерева, а потому разговаривали почти не стесняясь. — Всё ли готово, А-Жо? — Да, моя госпожа. — Вот и славно. Я бы выждала ещё, но этот шлюхин сын слишком уж сильно метит на место моего глупого ребенка. Жаль бедняжку Цинь Су, скандал её убьёт, но эта падаль обязана броситься на меч. — Госпожа, вы не правы. Чтобы броситься на меч, нужно иметь стыд и чувство собственного достоинства. Этот шлюхин сын всю войну менял хозяев, как куртизанка покровителей, пытал благородных заклинателей в подвалах Знойного Дворца, а под конец и самого Вэнь Жоханя прикончил ударом в спину! — Верно говоришь. Но ты, голубушка, слишком многое себе для слуги позволяешь. Ты моя собака. Делай, что приказано. Ну вот и решение. Цзян Чэн пригляделся к Цзинь Гуанъяо. Слово чести, он в самом деле вёл себя не как мужчина, а как привыкшая угождать сестричка. Ещё и ямочки на щеках эти... И вот эта шлюшка точит зуб на дурацкого Павлина, который вообще-то собственность Яньли. Вэй Усянь говорил, что ему, чтобы насытиться, нужны преступники и предатели, а здесь такой кусок вкусного корма пропадает! Отец бы этого не одобрил. Отец Цзян Чэна считал, что рачительный хозяин несёт всё в дом. Правда, как убедить Вэй Усяня запустить зубы в эту змеюку и питаться им, пока целитель ищут лекарства? О! Нужно сделать так, чтобы Цзинь Гуанъяо попытался убить самого Цзян Чэна. А лучше и Цзян Чэна, и Яньли. Тогда Вэй Усянь даже спрашивать не будет. Но эта дичь осторожна, эта дичь умна, иначе бы не выживала столько лет, как же вынудить её действовать самостоятельно? Очень вовремя мимо проплыл один из помощников Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн остановил его. — Передай своему господину, что я знаю обо всех его планах. Пусть готовится к смерти. — Саньду Шэншоу, этот человек не понимает, о чём вы! — Ты слуга, ты не должен понимать. Делай, что тебе велено, иначе.... Помощник Цзинь Гуанъяо смылся, а Цзян Чэн подумал, что ему в очередной раз предстояло перевозить в одной лодке волка, овец и капусту. То есть опять достигать невозможного, да так, чтобы его не сожрали прямо посреди действа. Ой, ладно, он Цзян из Юньмэна. Они с Вэй Усянем всю жизнь этим занимаются! Охота обещала быть очень интересной.