Монокль

И можно было бы конечно поиграть в бильярд с Дуглассом или посмотреть, как Мардж и компания пытаются выловить туфлю Мардж в фонтане, или напиться и присоединиться к вылавливанию туфли. Но нет, я сижу на этом чёртовом диване и не могу заставить себя сдвинуться ни на дюйм. Веселье у сынов человеческих исчезло. Сыны человеческие в моем лице ненавидят всех вокруг: кружащихся, жужжащих, пустых и звонких, что бокалы — толпятся-веселятся! Я смотрю в потолок, я упиваюсь своим новостарым ничтожеством, я спускаюсь по винтовой лестнице в ад, пытаюсь довести ничтожество до абсолюта. Она отказала тебе, кусок теста, раз, другой, она держала тебя за руку, а потом говорила, что не выйдет за тебя. НИКОГДА. Уходила. Возвращалась. Поддерживала шутливый тон и тут же срывалась в слезливые оскорбления. А ты упивался собой, только собой — какой терпеливый, какой понимающий! Омерзительно. Я закрываю глаза. Обман. Святотатство. Предательство. Кража. Всякий грех лучше, чем быть мной. Дешевый я позер. Рядом кто-то садится. Женщина. Она в платье цвета кларета. Уверен, ведь духи сладкие. Чуть вишни. Чуть цедры. Тут все знают всех. Мы можем никогда не встречаться до, но стоит соприкоснуться — сразу же выпрыгивают чертями из памяти миллионы случайно услышанных сплетен. Я смотрю. На потолке золото, оно уложено в завитушки, оно режет глаз. Я поворачиваю голову. И да, на ней платье цвета кларета и совершенный беспорядок вместо причёски. Локоть на спинке дивана, она пригибает голову, будто пытается отыскать знакомого среди танцующих. Музыка какофония. Я какофония мыслей, цитат и идей на глиняных ногах. Она придвигается ближе, не смотрит на меня, но чуть наклоняется. Я чуть наклоняюсь. Сближаем головы; внезапный заговор. — Как вы думаете, вон та, в розовом, могла бы быть убийцей? У той в розовом в руках худосочная дичь — кажется, Питерс, — она наступает ему на ногу, хихикает, и поворот винта уносит их в дальний угол. Вообще происходит непонятно что: сперва выступление про… — не помню, был занят, страдал, — потом вот танцы, но при этом Констебли зажали банкет, или это я, увлеченный потугами на отношения, его упустил? — Мужа. Второго. — Мышьяк? — Не оригинально, но действенно. — Как насчёт молодчика в неприлично новом костюме? — О, этот явно отправил брата к вратам святого Петра. Наследственные делишки. — Несчастный случай? — Прискорбное падение с очень высокой и очень агрессивной каменной лестницы. Славянка в порыве ревности порешила кого? — Любовника. А потом и мужа. — Одним способом? — Тремя. — Уильям. — Я знаю. — Как ваша новая выставка? — Как ваша новая книга? — Никак. — Аналогично. — Ваше платье цвета кларета. — Вы удивительно чувствительны к намёкам, милорд. Я все-таки встаю.

***

Не знаю уж как, но мы умудряемся напиваться кларетом. Убиваем знакомых знакомых. Иногда обсуждаем Проктера. Проскальзывает, что она не он, а у меня проскальзывает, что я не Вудхаус, простите все, мне очень жаль. Она иногда прикрывает наше шушуканье подушкой-думочкой. Мы эксцентричные идиоты. Один раз о мои ноги спотыкается Дугласс. Я случайно говорю, что кто-нибудь обязательно подумает, что за ширмой подушечки мы целуемся. Она случайно меня целует. Один раз меня поцеловала та, и я ощутил незабываемый тошнотворный спазм всего её нутра. Зачем она тогда целовала? Мы куда-то перемещаемся, кажется, в библиотеку, тут кресла сбились в стадо, я ворую у официанта поднос с коктейлями, она замечает мой монокль. Сплетни говорят, что ей около двадцати семи, мне устойчивые сорок, я учу её вставлять монокль и отвечаю на вопрос: — Ну, хлыщ с моноклем звучит внушительнее, чем просто хлыщ, а? Я почти ничего не вижу левым глазом, у меня за спиной окоп, у нее спинка кресла. — А, ты как русская с лорнетом. Она думает, она денди. — А на самом деле она злодей-китаец. — Я своровала ложку. Угадай, куда я её спрятала. И всем всё понятно, потому что я несусь у нее на поводу, как туповатый хин.

***

Пугаю её горничную: трет кулаками глаза, но я, обрушивший вешалку и упавший на вешалку же, все никак не растворяюсь в воздухе призраком. — Мисс как-то там, — я не хочу слышать, а она смеется и тянет меня за ногу в сторону от двери. — Мне выкликать милорду такси? Завтра сплетни поднимутся сотней голов гидры.

***

На ней ничего нет. Я скольжу глазами сверху-вниз, я совершенно ничего не понимаю. — Так где ложечка? Она выхватывает ложку из копны растрепанных волос, как меч из ножен, и кричит торжествующе «Ага!», и бьёт меня ложкой по лбу.

***

Никого я не взял с собой. Не позвал. Стою у картины, на ней в полоборота ничтожный и тёмный улыбается, у него вокруг зрачка золотой ободок. Он совершенно на меня не похож, и все же это я, и я себе не нравлюсь. — Ну как тебе ты, милорд? Её причёска в ужасном беспорядке. Я ищу в прядях металлический блеск. — Ужасный субъект. Ещё и старый. — Перестань нагнетать, так, слегка пожилой. Она подхватывает мой монокль и ловко ставит себе на правый глаз. Щёлкает. Фотокамеры. Стервятники. У нас сегодня без трупа, поклюйте моё ничтожество, ведь я снова на поводке. — Не хочешь его украсть? — А ты им дорожишь? — Ужасно. Как Артур столом. — И будешь его везде искать? — Я буду искать его в том умеренно вонючем рыбном ресторанчике, который тебе так нравится, около семи часов, если тебе удобно. Она отцепляет крепёжик монокля от моего кармана. Я смотрю снова на портрет. Нет, ну не так уж он и плох в самом деле. Разве что зубы слегка кривоваты. А впрочем... Ерунда.