Роли, которые мы выбираем

— Вы прибыли на место! — объявил навигатор синтетическим женским голосом. — Приехали, — почти одновременно с ним произнёс водитель и, полуобернувшись, пожелал пассажиру: — Приятного вечера. — Благодарю, — отозвался молодой человек, которого он подобрал на углу возле Музыкального театра, и, нажимая на дверную ручку, бросил: — Вам тоже. — Спасибо, спасибо, — покивал таксист, украдкой оценивая одежду пассажира в желтоватом свете салонной лампочки. Ему нравилось гадать, оставит очередной клиент чаевые или нет, и если да, то сколь щедрые. Нынешний пассажир был, очевидно, музыкантом — рядом с ним на сидении лежал строгий чёрный футляр, — а значит, вряд ли получал много. С другой стороны, такие вот интеллигенты обычно всегда что-то оставляли, хотя бы просто ради приличия. С третьей, пальтишко на парне было не из дешёвых, а стригся он явно не в простой парикмахерской — слишком уж ухоженной и красивой была шевелюра для хрестоматийного творческого гнезда. «Уже всё профукал», — мысленно разочаровался таксист. Пётр Васильев, вынырнув из тёплого салона в сырую стылость февральского вечера, подтянул к себе за ремень футляр со скрипкой и, приподняв на прощание уголки губ, захлопнул дверь. Больше их с таксистом ничего не связывало: плата за поездку списалась ещё на середине пути; чаевые — щедрых 20% плюс ещё сто за выключенное радио, — он отправил, когда до дома оставалось каких-то десять минут. Вообще-то перед выходным днём Пётр обычно возвращался с работы пешком, заодно заходя куда-нибудь по пути поужинать. Но сегодня отсутствовала главная причина и мотивация брести по улочкам центра, глазея на светящиеся украшения и разномастные дизайнерские инсталляции у дверей магазинов и кафе — Миша. В его театре шли какие-то неотложные ремонтные работы, поэтому сегодня Михаил Арбатов занимался совершенно непривычным делом — бездельничал. Фанаты были в восторге: Миша опубликовал за день едва ли не столько же фотографий, историй и кружков, сколько выкладывал обычно за неделю. Правда, почти половина из них была не с самим Арбатовым, а с их кошкой Рысью, но поклонников это нисколько не расстраивало — у Петра в ленте уже даже успел мелькнуть фан-арт, где Миша держит Рысь на руках; подпись, витающая среди смайликов в виде сердечек, гласила: «Два котика». С этим, конечно, было сложно не согласиться, и он в не слишком свойственной себе манере поставил посту реакцию в виде сердечка. Оставалось поставить ещё одну — персонально Мише и в виде поцелуя. Усмехнувшись собственной мысли, Пётр поправил скрипку на плече и нашёл глазами родные окна. Свет горел только в гостиной. На кухне, постоянно меняя режимы, переливалась золотым светом гирлянда, которую Михаил повесил на карниз для занавесок перед прошлым Новым годом, а оставил насовсем. Пётр считал находку удачной. Светодиоды светили так ярко, что не приходилось включать свет, чтобы что-то быстро сделать на кухне, это было удобно. А ещё ему нравилось, как отсветы играют в золотистых Мишиных волосах и мелькают сказочными искорками в глазах, когда тот появляется в дверях и спрашивает, нужно ли помочь. Обойдя заледеневшую к вечеру лужу у водосточной трубы, Пётр поискал на ходу ключи и приложил магнитный к высокой, тяжёлой двери, увенчанной застеклённой аркой. Когда-то давно, ещё студентом консерватории, переехавшим в Москву вслед за преподавателем, у которого мечтал учиться, он бродил по историческому центру и задавался вопросом, кто же те люди, что живут в элегантных старинных зданиях с роскошными дореволюционными фасадами или величественной отделкой в духе сталинского ампира. Как они там оказались? Как умудряются идти с такими будничными и озабоченными лицами по ошеломительно красивым улицам, которые в несколько раз древнее его родного города… просто домой? Нет, он смутно помнил, как сам в детстве жил в дореволюционном доме, прежде чем они переехали в коммуналку поновее и поближе к папиной работе. Воспоминания о первой в основном крутились вокруг тривиальных вещей, его детскому разуму, конечно, казавшихся чрезвычайно важными: гигантских сосулек, выраставших на карнизе, замшелых трещин серого двора-колодца, пересекать который в зимних сумерках было как-то страшновато… А что такое революция, и чем примечательно появление дома до неё, он понятия не имел. Но уж взрослые люди, заходящие в парадную где-нибудь на Сретенке, точно должны были сознавать торжество момента! «Наверное, какие-нибудь москвичи в пятнадцатом поколении», — обычно заключал Пётр и жалел, что до его общежития ещё ехать и ехать. На метро, схема и навигация которого как будто бы специально были составлены так, чтобы вызвать приступ головокружения и мигрени у того, кто попытается в них разобраться. Кто бы мог подумать, что через несколько лет он сам будет недоумевать, как брат с сестрой умудрились заблудиться при пересадке, когда ехали к нему на концерт! А жить — в самом сердце столицы. Преодолев последние ступени лестницы — на лифте он обычно катался по утрам, пока окончательно не проснулся, — Пётр открыл дверь. Первой — вероятно, ещё на шум ключа в замочной скважине, — прибежала кошка. — Привет, — протянул Пётр и, наклонившись, провёл рукой по кокетливо выгнутой спинке. Рысь затарахтела, как маленький моторчик, и слегка приподнялась на задних лапках, набиваясь, чтобы он погладил её по голове. Пётр охотно погладил и там. В поле зрения попало какое-то движение. Чуть скосив взор, он увидел Мишины ноги в красных шерстяных носках. Без тапок тот ходил так тихо, что громогласного урчания Рыси хватило, чтобы заглушить шаги. Пётр посмотрел на него снизу вверх — от подвёрнутых у щиколоток домашних брюк до покачивающихся у бёдер пол пёстрого халата, накинутого поверх тонкой футболки, — и, встретившись взглядом с зелёными глазами, констатировал: — Рысёна тебя опередила. — Ну ты сравнил, — смешливо сощурившись, фыркнул Михаил, — у неё четыре ноги, а у меня только две. — Зато длинные и о-очень стройные, — заметил Пётр и коротко чмокнул его в губы. — Привет. — Привет, — отозвался Михаил и, отступив на шаг, протянул руку: — Давай уберу, пока разуваешься. Пётр отдал ему скрипку. Миша, повернувшись на пятках, понёс инструмент в «его» комнату. «Его» она была потому, что он хранил там свой гардероб и спал, если приезжал погостить кто-то из родственников — Пётр не скрывал от семьи, что делит жильё с Арбатовым, но умалчивал, что и постель тоже. Для родителей Михаил был коллегой по театральному цеху, которому досталась в наследство квартира, слишком большая для него одного, но вместе с тем слишком дорогая сердцу, чтобы просто её продать или сдать и найти что-то поскромнее. Себя в этой истории Пётр позиционировал как друга, которого Миша позвал в качестве жильца, чтобы не иметь дела с чужими людьми. Если так подумать, он даже не сильно грешил против истины: прежде чем съехаться, они с Мишей встречались три с лишним года, и чужими уж точно не были. А прожив вместе ещё два с половиной, сроднились так, что любой другой жилец стал немыслим и невозможен в принципе, — если, конечно, не считать Рысь. Вспомнив о кошке, но не увидев её под ногами, Пётр спохватился и заглянул в шкаф, проверяя, не запер ли её случайно, когда вешал пальто. Нет — Рысь, похоже, увязалась за Мишей. Что ж, самое время и ему присоединиться. Они встретились в коридоре. Михаил притормозил и посторонился, пропуская его в сторону ванной. Пётр, проходя мимо, поймал его ладонь в свою и поднял их руки на уровень плеч, как для вальса, а второй рукой скользнул за спину. Миша, мгновенно сориентировавшись, опустил ладонь ему на плечо и улыбнулся: — Смотрю, у тебя романтическое настроение? Пётр угукнул и неспешно повёл в импровизированном танце так, чтобы они развернулись на сто восемьдесят градусов. — Ну, тогда тебе повезло! — прыснул Михаил. Пётр вопросительно приподнял бровь. — Мне было лень стоять у плиты, и я заказал на ужин роллы, — пояснил Арбатов. — Осталось только переложить на красивые тарелки, достать бокалы… Пока он говорил, они прошли полную дугу. Михаил остановился; Пётр, пользуясь моментом, подступил ближе и ласково потёрся с ним носами. — Здо́рово. Хотя и одного тебя для романтики более чем достаточно. В глазах Миши вспыхнули задорные огоньки: — Да? То есть роллы я могу сожрать в одну харю? — Ну если очень хочешь, — смиренно улыбнулся Пётр, не желая брать слова назад. Он в них верил и был готов сам постоять у плиты в доказательство. — Не хочу, — сразу сдал назад Михаил. — Их там больше килограмма. И прежде, чем Пётр успел что-либо ответить, повелительно ткнул его пальцем в грудь: — Скорей мой руки, а то запечённые совсем остынут и станут противными. — Иду, иду… — Пётр нехотя расцепил объятия. — Найду тарелки, — бросил Миша, не столько сообщая, чем займётся, сколько обозначая, где его потом искать. Изобилия посуды в доме не было. Некогда неплохо оборудованная под нужды Мишиной матери, кухня преимущественно простаивала, когда её не стало: Мишин отец, в прошлом крупный чиновник-управленец, а позже не менее крупный бизнесмен, практически жил на работе и в командировках; его вторую жену готовка интересовала ещё меньше, чем родительские обязанности, так что еду она заказывала в ресторанах. Кухонная утварь стабильно становилась жертвой ежегодного «расхламления», и к тому моменту, как всё это досталось Мише в наследство, в шкафах обретался только минималистичный набор максимально фотогеничных тарелок и чашечек. Чашки Михаил ласково называл недоразумениями и заваривал чай исключительно в большущую кружку с невыспавшейся совой, которую ему подарили друзья. А вот сервировать стол причудливыми квадратными и лодкообразными блюдами ему нравилось. Давая ему время навести красоту, Пётр завернул после ванной в комнату и сменил рубашку и пиджак на бадлон. Не столько из-за неудобства — костюм был для него вполне повседневной одеждой, — сколько из-за желания снять с себя работу и сравняться по расслабленности с Мишей. Внезапно ему подумалось, что россыпь красных, оранжевых, жёлтых и белых геометрических фигур, хаотически рассыпавшихся по Мишиному халату, очень напоминает картины супрематистов. В голову пришла шутка; улыбнувшись, Пётр торопливо сменил тёмно-синий бадлон на чёрный и, поправив перед зеркальной дверцей растрепавшиеся волосы, переместился на кухню. Арбатов, подняв на него глаза, отметил: — Ты переоделся. — Парные наряды, — озвучил Пётр заготовленную забавность. — Ты под «Супремус», я под «Чёрный квадрат». Миша, издав смешок, поставил на стол соусник с соевым соусом. — Очаровательно. Садись, — и сам опустился на стул по другую сторону стола. — Как прошёл день? — поинтересовался Пётр, устроившись напротив и разламывая бамбуковые палочки. Михаил улыбнулся уголком рта. — Прогулялся с утра. Поглазел, что в соцсетях пишут, сам немного повыкладывал всякого… Пётр, подцепляя палочками первый ролл, мелко кивнул — почитывал, когда выдавалась минутка. — А потом мне прислали сценарий нового фильма, — добавил Миша. — И ты весь оставшийся выходной работал? — посочувствовал Пётр. — Ну, не работал, — возразил Михаил, мимолётным движением придвигая к нему соусник. — Скорее, готовился к будущей работе. — О чём фильм? — полюбопытствовал Пётр. — Историческая драма про Кавказскую войну, — ответил Миша и, помолчав, заметил: — Интересный такой сценарий. Напоминает одновременно и что-то из Лермонтова, и «Баязет» Пикуля. — А кого играешь ты? — спросил Пётр и, ожидая ответа, положил ролл в рот. Только хорошая выдержка помогла ему не поперхнуться от неожиданности, когда Миша заявил: — Трагичного мужика в форме. — А поконкретнее? — поспешно проглотив кусок, сдавленно уточнил Пётр и протянул руку к бокалу. — Офицера со сложной судьбой, — любезно пояснил Михаил, наблюдая за ним с наполовину невинной, наполовину сочувственной улыбкой. — Надеюсь, он там в горах не потеряется? — подозрительно уточнил Пётр. Первой большой ролью Арбатова в кино — той самой, благодаря которой он проснулся после премьеры знаменитым на всю страну, — была роль в байопике про геологоразведчиков, чей вертолёт разбился над тайгой. Чтобы сыграть геолога, несколько месяцев выживавшего в глухом таёжном лесу на подножном корме, Михаилу пришлось прямо во время съёмок похудеть с 67 до 57 килограммов — и это при росте в 175 сантиметров! Второй раз смотреть, как он светит костями и возвращает бушующим эмоциям управляемость таблетками от невролога и психиатра, Пётр был не готов. Он уже попробовал себя в роли группы поддержки — питался отдельно, чтобы не травить душу, ловил Мишу под руку, когда того сносило ветром на другую сторону тротуара, говорил тёплые слова и с пониманием относился ко всем необоснованным придиркам в свой адрес, — и выяснил, что роль домашнего деспота, который запрещает гениальному актёру убивать здоровье о великие роли, ему ближе. Мишин ответ его успокоил. — Насколько я знаю, там просто несчастная любовь, — заверил он и, педантично перенеся горошинку васаби ровно на середину ролла, обмакнул тот в соевый соус. — Болезненная такая, длиною в жизнь. Представляешь, у меня даже дублёр помоложе будет, — добавил он. — Будет играть флэшбеки времён безусой юности. — А у тебя, значит, будут усы? — улыбнувшись, подначил Пётр. Михаил, вскинувшись, укоризненно на него посмотрел: — Окстись! Искусственные приклеят. И, закусив маринованным имбирём, усмехнулся: — Я однажды попробовал из любопытства отрастить. Был похож на школьника, который пытается прошмыгнуть без паспорта на фильм для взрослых. — Надо же, — удивился Пётр. — Обычно усы наоборот старят. — Не когда у тебя куцая полоска над губой! — возразил Михаил, — притом неубедительной ширины. — Ладно, убедил, — отозвался Пётр. Помолчав, добавил: — Я тоже как-то раз отрастил. — Ты? — удивился Миша. — И как? Пётр пожал плечами. — Мама быстро заставила сбрить. Она начала нас с папой путать. — Боже! — Михаил закрыл лицо руками. Ладони, впрочем, тут же отнял и снова взял палочки. — Петя, зачем ты мне это сказал? — А что? — улыбнувшись уголком рта, спросил Пётр. Миша качнул головой: — Да я как представил… Надеюсь, твой отец никогда не побреется. Иначе это будет максимально неловко. — Не переживай, — утешил Пётр. — Мы не настолько похожи, как ты представляешь. — Васильев, ещё слово, — с угрожающей расстановкой процедил Михаил, — и ты спишь на диване. — А если два, ты ко мне присоединишься? — невинно уточнил Пётр. — Можем кино глянуть. Миша смерил его пристальным взглядом. И с убийственной серьёзностью ответил: — Да.