Ирис.

Он давится собственным смехом, закуривает, втягивая через фильтр сигареты дым, до жжения лёгких. На трещинах в губах остаться кровь, лепестки выплевываются вместе со слюной и желчью из горла. Ирис пузырится в лёгких, достигает дна, пускает корни куда-то в желудок и будто хочет достать кончиками до самого позвоночника. Сам себе Чуя напоминает отвратительную подделку на цветочный горшок, проблема в том что бутоны растут изо рта, обвивают лёгкие и сердце, корни его достигают не дна, а его желудочного сока и рвет его намного чаще чем он курит. И чаще чем его вызывают на задание. Чаще чем он споритл с Дазаем. С гребанным ублюдком, блять боже помоги, как он вообще додумался, на секунду, влюбится? В уебка? В уебка для которого вешаться и резать вены, по пятницам и четвергам, один из пунктов дня, вроде пообедать или прогуляться. Иначе «день не тот». Так сильно проебаться мог только он, ну конечно. Чуя хохочет, отвратительно громко, вокруг него разбросанные в гневе вещи, разбитый телефон, кровавый след, который он даже убирать не хочет, лепестки цветов и желчь. Пахнет мерзко. Кислотой, сигаретным дымом и кровью. Ему самому от себя мерзко, он ломает себя, вверяя всю свою жизнь, а этот урод раз за разом ломает его под себя, будто у Чуи нет никакой гордости, нет своего мнения, нет ничего, кроме смерти которую он несёт и собственного гнева. Он хочет сломаться, он хочет рыдать, он хочет швырнуть диван около которого валяется, в стену, разломить оконную раму и выпрыгнуть наружу, вылетая куда-то наверх, к небу. Звёзды всегда маняще блестят, так приветливо зазывают. Чуя затягивается, едва тлеющим окурком, яростно щелкает зажигалкой и практически ранит собственные пальцы. Его все так бесит, все так расстраивает, все так... это невыносимо. В лёгких сворачивается бутон Ириса, он чувствует это как никогда, тяжело даже дышать, он не может просто закончить это, надо же упрямо жить, да, Накахара? Надо ломаться под ублюдка, который бы свернул ему шею, если бы это позволил Босс. Надо верить ему, доверять, надеятся. Даже гребанные цветы… Даже блядское ханахаки, говорит ему. чтобы он там не пиздел, чтобы он там не говорил, не отталкивал, не бурчал, не отворачивался.

Доверие, мудрость, бесстрашие, вера, надежда.

Ха, мудрости в нем ни на грамм, а вот бесстрашия хоть ковшом черпай. Из огромной ямы, куда он с радостным визгом улетел. Дурак, дурак, какой же блядский идиот… Чуя сжимается, притягивает ноги ближе, скручиваясь в невнятную позу, держит зубами фильтр, затяжки неровные, глаза горят. Приложив ладонь в глазу, он сморщивается в грусти. В боли. В тяжести. Первая, вторая, слезы — это уже даже не грустно, это какой-то новый уровень никчемности. Плакать из-за этого? Из-за бинтованного мудака? Ха, нашел конечно анекдот. Сжав пальцы на лице, парень скривился, сигарета опасно дрогнула. С всхлипом вглубь горла проник дым. Поверхностный кашель прерывается более тяжёлым, с кровавыми оттенками, новыми следами на паркете и чуть склоняясь полулёжа, его снова выворачивает. Казалось бы, уже нечем блевать, а блядский Ирис вытаскивает наружу все соки, будто пытаясь выжечь все что внутри. Накахара хрипло каркает кашлем-смехом, прикрывает рот рукавом измазанной рубашки, и качает головой. До чего он дошел, ха? Его выворачивает кровью, внутри него растет цветок, а он даже сделать ничего не может.

Потому что его здесь нет.

Его здесь нет, и никогда не будет его рядом, блядский ублюдок думает лишь о себе, о невзрачном благе Одасаку, гребанного трупа, о чем угодно, но только не о Чуе. Рыжий готов поспорить что жизнь Дазая процентов на ноль целых одна десятая состоит из того чтобы его бесить, и на этом все. Больше у него, к нему, дел нет. И эмоций нет. А у Чуи, уже тоже, сил — нет. И терпения. Доверия, боли, надежды, может. Он ломается, хрустит битым стеклом под чужими ботинками, мнеться как сорванный с клумбы цветок. Он вытирает рот повторно, мерзливо морщится, пытается приподняться, и со стоном падает обратно. Нет, невозможно, ноги схватило судорогой. скривившись сильнее, Чуя приподнял дрожащую в треморе ладонь, вздыхая. Блять, если он умрет в собственной изгаженной желчью и кровью квартире, это будет позор на его голову. Накахара тщательно держится за стену, подниматься, покачиваясь, выравнивает свой шаг, помогая себе Смутной печалью. Способность истощает больше обычного, в голове надоедливый бубнеж сменяет белый шум. Как будто этот «божок» смог бы ему помочь, хах. Чуя глупо качает головой в отрицании, пялясь на собственное отражение. Из зеркала на него смотрит парень, рыжие волосы в откровенном бардаке, все ещё каким то образом довольно прилично выглядят. Под глазами залегли большие тени, лицо у него бледное, лишённое всякой крови. Руки трясутся в припадке, ноги не держат и максимум что Чуя способен — помогать себе способностью, держась вертикально и передвигаясь со скоростью побитой улитки. Парень горько усмехаться, на губах мерзко горчат остатки пепла и табака. Умереть в собственной квартире, таким жалким способом? О, нет, если он выпустит бога, это должно стать последним что увидит он, что увидит бог — его состояние итак — на грани, а Арахабаки это не исправит, он просто продолжить уничтожать его тело ещё и Порчей. И он умрет. Вместе с богом. Он утащит его с собой в могилу, крепко свяжет. Он не умрет один, ни-за-что. Позвоночник простреливает болью и Чуя сморщивается. Гребанный цветок лезет во все его внутренности, что, некуда корни растить, ублюдок? В чем проблема ханахаки, в чем беда такой херни, ее не исправит ничто, кроме признания, и либо ты умрёшь на месте от отказа, либо тебя признают, и вы будете жить вместе в счастье и радости, только это не случай Чуи. Даже бог не сможет пойти против закона вселенной. Взаимность — это дар, а Чуя его получать не то что не хочет, он знает что его нет. Это гнусная обманка, потому что человек в которого он поверил, свалил из мафии, оставив его в больничном крыле мафии с простреленным боком, что теперь он играет клоуна на потеху Агенства, что теперь у него другая жизнь, и Чуе в ней места — нет. А для Дазая, в сердце Чуи, все ещё, но — есть. Накахара убирается, буквально ползая по полу, старательно вычищает квартиру от крови, падает слишком часто, чтобы не обращать внимания, успевая ловить себя в воздухе, и не прекращая светится, заканчивает. В квартире пахнет табаком, потому что Чуя не удержался, снова засунул в рот фильтр от сигареты и поджёг. Он заваривает чай, будто ждёт кого-то, ставит его на стол, неуверенно морщится, и вздыхает.

В нем умрет последняя вера в человечество, если Дазай не придет сюда, после... после.

Это квартира держит столько воспоминаний… Разбитые вещи, которые он оставил на местах немного осложняли дело, но припадок ярости его бывший партнёр себе объяснит сам. Накинув на плечи черный плащ, Накахара картинно натягивает перчатки, надевает шляпу, поправляет ботинки и глубоко вздыхает, стараясь не закашлять. Ирис хочет вырваться через его кожу, это больно, слишком больно, Накахара буквально чувствует как его тело становится пищей для прожорливого цветка. Он кидает последний взгляд и неровно вздрагивает, передергивая плечами. Проходя в ботинках, Чуя уставился на кружку, поджимая губы и вздыхает, будто наяву слыша надоедливо-ноющий голос.

«Чиби такой не гостепреимный, даже не угостит ничем!»

Накахара раздражённо печатая шаг распахнул верхний ящик, доставая оттуда печенье и в ярости кидая его на стол. Раздражение угасло сразу же сменившись приступом боли, плечи пережало и руки затряслись сильнее. Сморщившись, парень гулко выдыхая. Пора... Он выходит, закрывая дверь на ключ, практически сбегая из собственной квартиры. Он не оборачивается больше. Он чувствуется как позади трещит дорога, но это только в его голове, мир коренится, он знает. Проходили. Галлюцинации не были... чем-то необычным, когда его посетил Ирис. Накахара стучится в дверь Босса практически нетерпеливо, убрав руки за спину ждёт разрешения, и уже после — шагает вперёд. На лице у него, под глазом, буквально в нескольких миллиметрах бугрится кожа. Это больно, но ещё больнее, позволять себе стать клумбой прямо в той квартире. Чуя сжимает ладонь в перчатках сильнее, что если прислушаться можно услышать треск. Не позволит он такой смерти. Особенно себе. Чуя поднимает голову смело, серьезно смотрит на Мори и чуть склоняет в покорности.

«Задание.»

Чуя изъесняеться коротко, горло как будто разодрали изнутри, он откровенно хрипит и боль в его теле видна абсолютно прозрачно. И если рядовых и прочих он ещё может обмануть, то самого Мори? О, нет. Босс качает головой, но вздыхает, хмурясь. Кивая, тот вытягивает листок и Накахара удовлетворённо кивает, останавливая себя, уже приоткрыв дверь. Чуть оборачивается и заставляет себя улыбнуться.

«Скажите Ане-сан что мне жаль, она не должна винить себя и...»

Чуя хрипло хмыкает, прикрывая глаза.

«Напишите отчёт сами.»

Он выходит.