Моя земля обетованная – тернии

Он был с ней. Уж на этот раз ты абсолютно в этом уверена. С какой регулярностью он у неё бывает? Кажется, в последнее время походы участились. Если раньше Риндо пропадал раз-другой в неделю, то теперь его вылазки происходят почти каждую ночь. С кем он? Наверняка с ней, в телефоне записанной под мужским именем. Простая схема, слишком заезженная и пресная, легко читаемая и кристально прозрачная.  Смотришь в окно, переворачиваясь с затёкшего бока на другой. Сегодня, помнится, вы должны были сходить куда-нибудь вместе. Прогулялись бы, наверное, по набережной, насладились бы уличной едой и воздухом, ночным и свежим, но едва ли чистым. В Токио воздух вообще чистым не бывает. Правда Риндо отчего-то считает иначе. Выкуривает порой сигарету, разливая едкий токсичный дым в лёгких, в атмосфере вместе с выхлопным газом двигателя, по пути за черту города, чтобы там насладиться свежестью природы, чистотой воздуха. Парадокс. После таких размышлений и уличная еда уже не кажется привлекательной: готовится на не таком уж и чистом воздухе, пропитана невесть чем. Как-то и идти перехотелось. Хоть и договаривались куда-нибудь выбраться, в надлежащий для прогулки вид ты себя и не начинала приводить. Как проснулась в обед, так и сновала по квартире, без цели и действий. Посуда в раковине стоит немытой, в плетённой корзине лежит нестиранное бельё, в похожей на неё, как сестра-близнец, – невывешенное. Чего там стирать, казалось бы: закинул одёжду, засыпал порошком да кнопочку нажал. Только вот к стиралке ты весь день не подходишь, всё думаешь, сейчас-сейчас, а глядь за окно – уже вечер. Постирать, чтобы всю ночь сырое тухло? Да нет, уж лучше завтра. А прошлую партию? А её, твердит голос в голове, с ополаскивателем завтра надо освежить. Как мясо освежёванным лучше, так и одежда. И полы что-то немыты. Но тут дело ещё более нехилое: Риндо перед уходом выстирал тряпку начисто, на швабру обратно надел, так что оставалось просто раз-два провести по коридору и комнатам. Но так, чисто визуально, всё ведь прилично выглядит, вполне опрятно. А вот завтра можно и влажную уборку провести, будет в самый раз. В прихожей что-то шуршит. На часах, кажется, половина третьего. Сегодня он чуть пораньше, чем в несколько предыдущих дней. Как её зовут? Под натиском шагов немытые половицы еле слышно скрипят. Ты не поворачиваешься, продолжая в упор глядеть на островок ночного неба, что виднеется в окне. Он тёмный, но блестит, как если бы на тёмную ткань рассыпали пайетки. Красиво, хоть луны и не видно. — Милая? Всё хорошо? – Его голос звучит негромко, по обыкновению мягко, будто он правда беспокоится. Бесит. – Спишь? Мычишь и вытягиваешь ногу, как бы реагируя на его приветствие. Ответ в слова не облекаешь, но он витает в воздухе, побуждая Риндо вздохнуть. — Понятно, – говорит он тихо. Его спокойствие раздражает наряду со беспокойством.  Он немного копошится, судя по всему, стягивая с себя парадную одежду и заменяя её на домашнюю. В простой белой футболке и свободных клетчатых штанах он выглядит обманчиво уютно. Свободная сторона кровати прогибается под его весом. Тепло, исходящее от крепкого тела, холодит лопатки и поясницу. И мозолистая ладонь, скользнувшая по сгибу талии, морозит кожу. — Как день прошёл? – Прохладные с улицы губы невесомо жмутся к углу челюсти, ненавязчиво и нежно перебираются на щёку. Интересно, чего – и кого – эти губы сегодня касались?  — М-м, – невнятно мычишь, но не от удовольствия и сбившихся в кучу мыслей, а просто потому что не знаешь, что сказать. И Риндо, словно понимая это, в очередной раз вздыхает. – Где ты был? — Как обычно. – Он неопределённо пожимает плечом, а тебе так и хочется спросить, что значит это «как обычно». Как обычно – это с ней? – Работал, знаешь ведь. В ночной выход платят больше. Концы волос, попеременно пшеничных и мятных, падают на плечо, проходятся по нему щекотливо, точно кистью по холсту Ты напрягаешься, пытаясь вспомнить, как её зовут, но в голове пусто. — Мы хотели прогуляться сегодня вечером, а ты опять не пришёл. Я тебя ждала. – Даже если ты и не собиралась никуда идти, даже если для выхода на улицу не сделала ровным счётом ничего, всё равно используешь аргумент за рычаг давления. Пусть будет болевой точкой, способом застыдить. Завиноватить, в чём-то уличить. — Разве? Я ведь сразу сказал, что смогу только завтра днём. Я ведь работаю, – опять он повторяет слово из семи букв. Работал, говорит. Работаю. Но на деле... — Ты был с ней. — Что? — Ты ведь был с ней. Я знаю, что был. – Медленно поворачиваешь голову в его сторону, заглядываешь в лицо, плохо освещённое из-за тусклого света. Во взгляде желаешь застать страх, который мелькает у пойманных с поличным, но видишь лишь удивление и непонимание. Ломает комедию, иначе и быть не может. — Я был на работе. Ты же знаешь. – Риндо снова выставляет против обвинения этот же щит, не боясь, что спустя столько ударов он разобьётся, – значит, уверен в своей правоте. Вот только к чему вся эта холодная война на истощение приведёт, пока неясно. Как её зовут? — Что? – еле слышно переспрашивает, будто бы мысли читает. А может, читает лишь шевеление губ, невольно дрогнувших в вопросе.  — Ту, к которой ты постоянно ходишь, – на этот раз вопрос произносится вслух, повисает между вами тяжёлым камнем. – Как её зовут? Риндо не отвечает, но сразу отстраняется, так резко и быстро, будто твоя кожа – кипяток, ошпаривший ему ладонь. Кажется, мгновение даже смотрит на внутреннюю сторону, после проводя пятёрней по растрепавшимся волосам. Интересно, кто и как этих волос сегодня касался? Боль в его глазах чистая и подлинная, какую сымитировать едва возможно. А ты всё равно не сомневаешься в своей правоте.  Когда он садится, подогнув под себя одну ногу, ты переворачиваешься на спину, приподнимаешься на локтях и поворачиваешь голову в его сторону. За ним – кромешная тьма, где прячется комод и туалетный столик. А в углах – кривые тени, от вида которых хочется съёжиться.  Подозрение в его неверности появились ещё несколько месяцев назад. Ими ты поделилась с кем-то из знакомых, но тебе лишь пальцем у виска покрутили. Почему-то все думают, что ты сбрендила, раз считаешь так, но сама ты знаешь, что не сходишь с ума. Всё складывается. Взгляды, задержки, чужие волосы на его одежде. Все думают, что ты ошибаешься, а сама ты уверена, что видишь правду. Дальше заключений дело что-то не продвигается: в лоб у Риндо ничего не спрашиваешь, а на окольные обвинения он реагирует как-то отстранённо, печально, будто они и вовсе его оскорбляют. Почему он строит из себя оскорблённого, если пострадавшей стороной являешься ты? — Я думал, ты завязала со своим бредом об измене. – Последнее слово – то самое, которое ты никогда не озвучивала напрямую, ему предпочитая любой синоним, – Риндо проговаривает с отвращением, точно мысль о подобном явлении и вовсе ему претит. Ангел во плоти. Бесит. На твоём месте любая другая девушка подняла бы на него глаза. Любая другая возлюбленная взвела бы к нему взгляд. Свирепый взгляд. Хмурый. Блестящий ревностью. Но ты смотришь не на Риндо, а в потолок, и взгляд твой не выражает ничего, кроме пустоши, такой же тёмной, как неосвещённый угол вашей спальни. — Разве мы не поставили на этой теме точку? Я не изменяю тебе, понимаешь? Не изменяю, – вновь повторяет он то дурацкое слово. Всего несколько букв, а по ушам режет хуже любой другой тирады. – Я бы ни за что не стал тебе изменять, понимаешь? — Но ты не пришёл домой, хотя мы договаривались, – обращаешься к нему, но всё так же не смотришь. И речь зависает в воздухе, будто до него так и не доходит. – Потому что был с ней. Я же знаю, что был. Его пальцы касаются твоего подбородка. Сжимаются, но совсем слегка, почти неощутимо, и их тепло вновь холодит кожу. Коротким движением Риндо опускает твою голову, поворачивает лицом к себе, чтобы удалось наладить зрительный контакт. — Я. Не. Изменяю. Тебе, – каждое слово отчеканивает с небольшой паузой, будто хотя бы так пытаясь донести до тебя их смысл. Никакого понимания в глазах не встречает, отчего, вздохнув, о чём-то задумывается и спускает руку ниже, всей ладонью обхватив горло. Его рука сильная, хоть особого давления не оказывает. Он намеренно сдерживается, не причиняет боли, но даже так очевидна сила, сконцентрированная во всём его теле. Порой от её осознания тебе становится дурно: при желании ему без особых усилий удастся от тебя избавиться. Что ты чувствуешь, осознавая сконцентрированную в нём власть? Наверное, ничего конкретного. А он? Чувствует ли он себя властителем и богом, вершителем чужой – то есть, твоей, – судьбы?  Что ему стоит признаться в собственной неверности? Или это как с сигаретой, которую скуривать втайне гораздо приятнее и вкуснее? Стоишь один, прячась и опасливо озираясь, чтобы никто ненароком не узнал о таком грехе, и сигарета отчего-то кажется сладкой-сладкой. А когда ловят с ней, смеряют осуждающим взглядом и немым укором, и запах становится отвратным, и вкус чудится горьким, отвратительным. Может, с неверностью то же самое? Иначе и не вразумить, зачем до последнего избегать правды. Его глаза – аметистовая россыпь, кусты фиалки, поглощённые кривой тенью. Они завораживают и гипнотизируют. В такие глаза смотреть не хочется, потому что наперёд знаешь, что прервать зрительный контакт уже не сумеешь. Хоть перевести взгляд и хочется, на мгновение думаешь, не пустить ли всё к чёртовой матери да на самотёк? Может, стоит прекратить брыкаться, остаться и позволить им поглотить тебя? А вдруг чернота в них является твоей же чернотой? Вдруг в них отражается лишь твоя бездна, непроглядная пустота, всё и ничего разом? Чья душа чернее: палача или смертника, страдалицы или изменника? Риндо молчит, но по нему и так видно, что он на пределе. Его плечи, крепкие и широкие, такие, за которыми от невзгод спрятаться охота, чуть заметно подрагивают. А тебя вдруг ошпаривает: кто дал ему право злиться? Это ты должна кипеть от злости и дрожать от ненависти. Почему пострадавшего из себя строит он? И ты искренне негодуешь, будто он зарится на твой по праву кусок. Будто пытается отнять последнее и то немногое, что вообще отроду было твоим.  — Почему ты не хочешь слушать? Почему мне не веришь? – Пальцы сильнее смыкаются на горле. Или тебе так кажется. Интересно, он из тех, кто применяет силу, когда аргументы начинают иссякать? — Потому что я знаю правду.  — Какую ещё правду? Что я тебе изменяю? – Смотрит внимательно, считывая реакцию, и убедившись, что за истину ты считаешь своё же утверждение, выдыхает сквозь стиснутые зубы. – Сколько раз мне ещё повторить, что я тебе не изменяю? С чего я вообще должен тебе изменять? Я люблю тебя, понимаешь? Даже сейчас, когда ты злишь меня настолько, что хочется кричать, я люблю тебя. Можно ли довести его настолько, чтобы от злости он позабыл о своей любви? Где-то ведь есть её край. А за каждым краем следует пропасть.  Эрида внутри слукавит, если скажет, что не жаждет какой-нибудь драмы. — Почему ты молчишь? Почему всегда, когда надо что-то сказать, ты всегда молчишь? Вот-вот и он взорвётся. Способен ли такой человек облечь злость в физическую форму? Способен ли он ударить, если его вывести из себя? — Знаешь, – голос звучит ровно, и Риндо настораживается, готовый вслушаться в каждое произнесённое тобой слово, – те вафли были отвратными.  Перед глазами всё плывёт, по лицу расползается широкая улыбка. Риндо непонимающе моргает. — Что? — Вафли на набережной, – поясняешь ты, и теперь вперемежку со словами звучит надрывистый смех. – За которыми мы пойти сегодня хотели. Их там отвратно готовят.  Его пальцы наконец покидают твою шею, и ты лишь сейчас вспоминаешь, что они вообще вокруг неё смыкались. В глазах вместе с беспокойством читается тихая злость, которое наряду со всей комнатой, её неосвещённым интерьером и изломанными тенями плывёт перед лицом.  — Какого хера? – он шепчет еле слышно, подушечки пальцев тем временем спускаются на ключицу. Одна из них даже располагается в яремной ямке, будто там ей самое место. Пристально изучает твоё лицо, вбирает мечтательную улыбку, так внезапно разогнавшую хмурость. И когда смех становится громче, Риндо хватает тебя за плечи и грубо встряхивает. Наряду с волнением во взгляде плещется раздражение. – Эй! Перестань, Т/И, хватит! Что с тобой вообще происходит? У тебя какой-то срыв или что? Он вглядывается, осматривает изучающе и непонимающе, будто пытаясь обнаружить любые признаки, подтверждающие или опровергающие предположение. Не найдя таковых, разочарованно вздыхает и вдруг отпускает тебя, рукой проводя по взъерошенным волосам. Кто и как касался их сегодня? — Молчать будешь? Ну и ладно, настаивать не стану, – как-то устало бормочет он. Твой взгляд ему видится пустым и незаинтересованным, смотрящим сквозь, хоть и устремлённым в его сторону. Отчего-то он смягчается, сглатывает и накрывает твою щёку рукой. Большим пальцем проводить по нижней губе, успокаивающе очерчивает её контур и приподнимает подбородок, чтобы привлечь внимание и вновь наладить зрительный контакт. – Ну же, посмотри на меня. Поговори со мной, – себе же противоречит просьбой. – В самом деле, давай поговорим. Без пафоса и игр. Просто расскажи, что с тобой происходит.  Его обессиленность, безысходность и отчаяние перетекают не в агрессию, а в мягкость, участливость и волнение. Ломаясь, он не срывается физически, он обмякает эмоционально. И снова ангел, снова по плоти. Снова раздражает. — Я знаю, что не самый простой на характер человек. Со мной и ужиться трудно, и встречаться тяжело. Я всё это понимаю. – Тебе думается, что он ведёт себя как мать Тереза, раз пытается взвалить всю вину на себя. Только вот и она, помнится, не без греха была. – Большую часть времени я веду себя как полный придурок, но у меня и в мыслях не было тебя расстраивать. Просто... я не понимаю, что в последнее время с тобой происходит. Ты будто избегаешь меня, в чём-то подозреваешь... И я не знаю, как убедить тебя в обратном. Знаешь ведь, что я люблю тебя. И я бы ни за что тебе не изменил. Ты веришь мне? — Но те вафли действительно плохи, правда? Риндо заторможенно моргает, на мгновение застыв от внезапно прозвучавшего вопроса. Желая возразить, разлепляет губы, но тут же смыкает и лишь качает головой. От странного припадка по твоему лицу текут слёзы, хоть тело и продолжает трястись от истерического смеха. — Вафли? Издеваешься? – пусть интонация и звучит как-то резко, в ней кроется мольба, немая просьба успокоиться и объясниться. Руки поднимаются к твоим щекам, только успевают стереть образовавшиеся от слёз дорожки, как на их месте возникают новые. – Детка, пожалуйста... Просто поговори со мной. Скажи, что тебя беспокоит. — Я не... не знаю, просто всё это кажется и впрямь забавным. – Лишь сейчас улыбка стирается с твоего лица, а дрожащие уголки губ вдруг опускаются. — Забавным? – Неуверенно повторяет он, продолжая гладить влажное лицо подушечками пальцев. – Но здесь нет ничего забавного. – Голос мягок, несмотря на ощутимое в нём отчаяние. С век вновь срываются слёзы, и от одного лишь их вида сердце Риндо болезненно сжимается. Он обвивает твою талию, притягивает к себе так, что грудью ты прижимаешься к чужой. Руки, сильные и крепкие, те самые, которые могут сжать тебя так, что и мокрого места не останется, на удивление нежны и теплы, скользят по пояснице и описывают на ней успокаивающие круги. — Чш-ш, милая, всё хорошо, – воркует Риндо, ласково целуя тебя в висок. – Если хочешь выплакаться – поплачь. Я рядом, я никуда не уйду. Если тебя что-то беспокоит, если внутри что-то болит... просто скажи мне об этом. Не нужно прятаться, – от волнения его голос звучит хрипло. – Я люблю тебя, от кончиков пальцев до самой макушки. Когда вредничаешь и ругаешься, когда улыбаешься и радуешься. Ты даже представить себе не можешь, как я тобой дорожу.  — И когда успеваешь дорожить и любить? Когда не занят вылазками со своей лучшей подругой? Ладони, всё это время гладящие тебя, останавливаются, а сам Риндо замирает; тело, прижатое к твоему, напрягается. Мгновением спустя он отстраняется, заглядывая широкими глазами, устремляя на твоё лицо неверящий взгляд. — Что ты несёшь?.. Он смотрит на тебя, на то, как ты, заплаканная и потерянная, дрожишь, и думает лишь о том, что любовь порой приобретает форму, что внушает чувство, близкое к ужасу. — Мало того, что ты обвиняешь меня в измене, так ещё и думаешь, что я изменяю тебе с Масуми? – говорит он голосом бесталанной актриски, которой вроде как надоело изображать своего персонажа, но роль отыграть до конца всё же приходится. Точно... Её ведь Масуми зовут. Улыбчивая, приветливая, мягкая. В объятиях такой легко забыться, найти тихую гавань. А имечко её, обозначающее чистоту, от и до покрыто пороком. Его грех делает её соучастницей. И ни черта она не невинная. — Просто безумие, – продолжает Риндо, будто бы до глубины души потрясённый. – Я не понимаю, чем ты руководствуешься, когда обвиняешь меня в подобном. И не понимаю, что вообще происходит. Что с тобой? Где та девушка, в которую я влюбился? Интересно, видит ли он в Масуми вторую тебя? Ту, в которую когда-то влюбился? Может, у неё тот же парфюм, что и у тебя? Или же при улыбке появляются те же ямочки, те же морщинки под глазами? Воспринимает ли он её как замену, ту же проекцию, или же скорее видит в ней глоток свежего воздуха? Он кладёт тебя на кровать, и места, на которых покоились его руки, отдаются фантомной болью, странным жжением.  — Но у тебя с ней что-то было, разве нет? – ты упрямо гнёшь свою линию. – Её волосы на твоей одежде... От твоих слов он отшатывается, как отшатнулся бы от пощёчины. И если бы ты правда ударила его по лицу, ему наверняка не было бы так больно, как от подобных обвинений, абсолютно пустых и необоснованных. — Блять, ты издеваешься? Где-то должна быть грань. Край, за которой пропасть. — В последний раз повторяю: между мной и Масуми ничего, кроме дружбы, нет. – Глаза, во мраке кажущиеся чёрными, полыхают гневом и обидой. – Своими подозрениями ты оскорбляешь меня. Ты... будто совсем мне не доверяешь. Будто считаешь меня каким-то лживым подонком. Малодушно не хочется думать о его боли, о том, как обвинения могут его задеть.  Это ты пострадавшая. Ты жертва. Пусть признается и извинится. Пусть перестанет убегать от истины. Пусть... Губы поджимаются, глаза опускаются. От твоей растерянности смягчается и Риндо. Напускная добродетель. — Тебя что-то другое беспокоит, милая? – вопрошает он нежным, заискивающим тоном. – Расскажи как есть, без утайки. – И гладит тебя по предплечью, то и дело спускаясь ниже, к запястью. Не находишь, что сказать, чем возразить. Изредка лишь косишься на угол комнаты, тени в котором, осмелевшие в отсутствие света, пускают по стенам искривлённые отростки. За окном, окутанные мраком, колышутся деревья. Напоенный холодом воздух стряхивает с полуголых веток последние листья, орошает землю скудной растительностью. Молчание затягивается, сгущается, кажется всё более напряжённым. Длинные пальцы грубо сжимают щёки, и Риндо наклоняется, чтобы впиться в твои губы с отчаянным, нещадным поцелуем. Его речи – пустые словесы. Твои мысли – размытые иллюзии. А те вафли, помнится, и впрямь были отстойными.