Хамелеон

Вообще, Кан Дэ Хо предпочитал не создавать проблемы. Лишний раз не дёргаться, не паясничать и не перечить. Действовать по справедливости, если того требует ситуация. Совершенно нельзя было назвать такого человека инфантильным — никак нет, что вы — скорее преданным своим принципам, слабым фитилём дотлевающих амбиций и тоненькой бенгальской искрой в руках счастливого ребёнка. Когда в метафоричных глазах отображается свет, которого там и в помине не должно быть. Когда вместо плача прорывается смех от внезапно смешащей картинки. Когда в отчаянии хочется всё бросить, я а не получается. — Голоса за продолжение игры побеждают по количеству, — женский голос настолько бодрый, что в ушах начинает звенеть. В первую очередь от непонимания, что здесь должно в принципе способствовать бодрствованию. Наверное, этой девочке в громкоговорителе не о чем беспокоиться: она ведь не принимает участие в играх. Дэ Хо не совсем осуждает её. В конце концов, будь на месте этого фарса его сестра — а он уж очень не хотел, чтобы хоть одна из четырёх оказалась именно здесь, в этой гниющей тюрьме ходячих мертвецов — она по крайней мере была бы в порядке. Уж наверняка. Будь благодарен и далее отблагодарят тебя. Как минимум за то, что команда, в которой ему посчастливилось оказаться — люди без жажды мести или крови просто с мотивации дуреющей головы. Кан Дэ Хо старался много не распаляться и не лебезить в пустоту, чтобы не звучать, как подхалим или слишком милосердный лох, но в его глазах всякий раз отчетливо виднелось «спасибо». Спасибо за то, что не бросили. Спасибо за то, что помогли прийти в себя. Спасибо за то, что не предали. «Не хватало сложить руки в молитве, — твёрдая булка жевалась туго. Складывалось липкое ощущение, что зубы просто неприятно клацают друг о друга, а не измельчают пищу; её будто бы и не было на языке, хотя желудок всё равно постепенно перестал сдавливать бок. Всё так сильно напоминало пустынный мираж, о котором когда-то с восхищенным трепетом рассказывала мама. — Чтобы отец точно обо мне подумал, как о женщине. Нет, не так. Чаще он говорит именно о бабах…» Крышка из-под молока закрылась настолько туго, что теперь болтается по пластиковой резьбе. Всякий раз опасаясь переборщить с силой, подобное «слишком» в итоге получалось непроизвольно. Когда особенно ни о чём не думаешь, хотя думалось всегда случайно и поразительно печально много, но мысли об отце пленили мутный разум настолько плотно, что фоновое «ведешь ся, как баба», «мамкина ты нежность», «заеб меня уже под юбкой сидеть» — становится условной тишиной. Держит в узде, определённо. Заставляет помнить, что ты всё-таки мужчина, а не женщина. А мужчина должен быть грубее, устойчивее и не блистать мягким сердцем, как какой-нибудь тюфяк. Дэ Хо корчит грозный взгляд в никуда. Это он так чудаковато тренируется перед возникшим перед глазами силуэтом, чтобы показать, что да, мол, бать, я смог — можешь мной гордиться; я выжил, я заработал денег, я отдал долги за чужую кровь, хоть и не смогу простить себя за это вплоть до потери собственной. — Ты куда уставился, man? Бычку включил типа, I dunno? Парень подпрыгивает на месте от наглеющего в насмешке тембра, спешно давится сухой жратвой и смаргивает подступающую влагу с глаз от машинально подавленного кашля: всё делает ради того, чтобы не опозориться окончательно. Шустрая пульсация заставляет на несколько секунд подумать, что это всё — тоже мираж, и ему послышалось. Успокойся, подыши, вернись в мир таким, какой он есть, пусть он тебе и не нравится. — Что смотришь, здоровяк? — в общежитии шумно, но раскалённый язвительностью смех громогласно заявил, что «124» было необходимо присосаться к чему-либо. Это константа уже. Константа, когда следом за расслабленным наркошей влезает его назойливая шестерка-присоска с татуированными тонкими руками, которые ему всё время некуда деть. — Если язык проглотил, так давай достанем обратно. И если друган Таноса старался держаться ровно, пока сам он — не знать имя этого экспрессивного козла Таноса реально было тяжело — болтался на ватных ногах, как если бы нерадивый итальянец переварил макароны. Любое движение напоминало конвульсии, предсмертную агонию и просто подростковое ребячество. Протест против всего и вся. Пристальный взгляд обволакивает спину — это всегда так проницательно и это всегда нельзя спутать ни с чем другим. В помещениях такого рода всегда ведётся наблюдение, но здесь что-то на уровень выше. Сильнее, мощнее, авторитетнее. — По-моему, вы утрируете, — первый номер вмешивается снова. И хоть на этот раз он не попадает на начинающееся кровавое месиво, Дэ Хо всё равно нахмурился в плечах, ощущая себя девчонкой, за которую заступается лояльный дедушка. — Я бы не… — Всё в порядке, господин, — и улыбается, обнажая зубы, чёрт возьми, с непережеванными кусками от булки. В какой-то момент становится стыдно до желания наставить ружье себе в лоб, но не здесь, украв у охранников-желторотиков, а ещё там, далеко-далеко, будучи морским пехотинцем с зелёными мозгами и окровавленными руками. Наверное, всё правда стоило закончить ещё тогда. На тот момент ему ведь ещё не приходилось осознавать, насколько разные миры бывают у людей. Что по ту сторону — вдалеке от игрового отчуждения — существует своя спесь вместе с клубами, наркотиками и беспорядочной половой связью. И даже если в голове это укладывалось на условный мотив «оно есть, я видел, но продолжаю игнорировать существование последствий подобного токсичного вброса», то здесь можно насмотреться их наяву, почти полюбовно, с глазу на глаз. Было по-своему любопытно, подбирали ли настолько полярных людей специально, или есть просто вполне реальное процентное соотношение встречи с такими там, на воле? С такими не надо было знакомиться: они сами прекрасно успевали заявить о себе. Без прикрас, без желания понравиться или создать хотя бы минимальное впечатление выше планки «почти отвратительно, но пока нейтрально». Припеваючи шли судьбе наперекор. По крайней мере, так об этом думали и, судя по всему, нарику и его шестёрке оно помогало, раз всякий раз смоченные в крови головы возвращались живыми. Кан Дэ Хо недолюбливал их нрав, их спесь и их командную игру — мягко было сказано. Отец думал, что военка переменит представление непутевого сына о том, кому можно жить, а кому — нет, но та воспитала в нём ещё большее милосердие в адрес каждого выжившего. В конце концов, в какой-то момент понимаешь, что любой человек имеет свою историю, близких и нерожденные амбиции. Как бы примитивно оно ни звучало. Истина в простом, на самом деле. Как и в том, что Таносу лучше бы подошёл красный цвет вместо фиолетового. Это не отмоет с него лейкоциты с тромбоцитами и прочую «животно-людскую херню», но внутренне было бы в разы спокойнее, стань этот козёл наконец хамелеоном, сливаясь с окружением, как так и надо. Но хамелеон здесь был другой. Хамелеона звали Нам Гю и цвет волос менять ему было не к месту. Слаженный и тощий, как спичка. Наколотый и переколотый, как мамина игольница. Дёрганный и нервозный, как и подобает людям, умело мимикрирующих под тех, кому внезапно очень хочется подсластить своим услужливым поведением. Зачем только хамелеону сластить козлу — было неясно. В зеленой олимпийке и зеленых спортивных штанах он ничем не отличался от других. Когда держал свой рот в сосредоточенном замке он ничем не отличался от других. Когда находился вдали от Таноса — по какой-то неведомой случайности неприятных тому обстоятельств — он ничем не отличался от других. Рядом с ним он чаще язвил, скалился и говорил невпопад абсурдные вещи, а ещё совершенно не боялся идти на риск. Если раньше Дэ Хо был озадачен вопросом о том, почему наркоманы такие живучие, то сейчас всё встало на свои места. Им не стремно было колоть в себя непонятно что, не стремно было снюхивать непонятно что, не стремно было брать от придурковатых незнакомцев разноцветные таблетки. Краем уха подслушал, что они их называют «колесами», но уподобиться такому обществу не разрешил. Принципы, стержень, воля собственного выбора — то, что должно было объединять в себе слово «мужество», но того всё равно будет недостаточно. После «Шестиногого Пентатлона» в голове гудели выстрелы по мере сердцебиения. Парень жмурился, ворочался и старался уснуть, но чем больше прикладывал к этому усилий, то тем больше понимал, что дело так-то пахнет керосином, и что прийти в себя поможет только смена помещения. И, желательно, холодная вода. Господин Ки Хун окинул его предупреждающим взглядом — мол, выбор за тобой, юноша, но я бы не рисковал соваться в одиночку. — Всё нормально, — дрожащие руки откидывают скомканное одеяло в сторону. Слишком резкое движение для того, кто пытается сымитировать спокойствие такими же подрагивающими устами. — Не стоит беспокоиться: я же, как-никак, морпех! Ладонь сомкнулась в кулак — этот кулак, как-никак, должен был поддержать боевой командный дух. Всем своим видом пытался сказать, что да, я здесь, всё будет в порядке, просто дайте мне немного прийти в себя. Затем кулак снова разомкнулся в ладонь, стоило скорчиться около двери, за которой стоял дежурный с маской треугольника. Спина вспотела: наверное, лучше было бы оставить куртку. — Меня, кажется, в жар бросило, — от собственных слов стало ещё хуже. Жарче, грузнее, мокрее. — Мне бы только голову сполоснуть, слово даю, я… — Запрещено. — Ну не нуди, чувак, надоел твой трёп, — мокрую спину обдало дыхание. Хамелеон по привычке куда-то совать неустойчивые руки хватается за чужое плечо, а потом брезгливо кряхтит, оттолкнув Дэ Хо двумя пальцами в сторону. Нет, он бы определенно при всём желании бы его не сдвинул, но «чувака» без того качает из стороны в сторону, как на палубе. — Ссать хочется, аж жуть. Не вынуждай нассать этому, — большой палец, как позорный указатель, готов высверлить дыру. — На лицо или под ноги. Ну, или здесь на пол, на крайняк. Как тебе больше нравится, Треугольник. Терпением армейской выдержки местные охранники похвастаться не могли. Видимо, устраивать внеочередной бесобой просто за нежелание отпускать в туалет не хотелось никому. Кан Дэ Хо стоял впереди, но двинуться ему первому и так не дали: Нам Гю дёрнулся вперёд, как мальчонка наперегонки, задев угловатым плечом другое более плотное, подтянутое. Противиться не стал. Быть может, тому и впрямь нужнее. Просто старался лишний раз не смотреть через зеркало на скрученного около писсуара Хамелеона. Минуту до этого он спешно приспустил штаны, откинул голову назад и расслабленно выдохнул. Опирался ладонью о запятнанные стены и готовился уже закончить, чтобы уйти. Само собой, без чужого присутствия прийти в себя будет намного лучше. — Что смотришь, здоровяк? — стрельбище в усталой голове разгулялось ещё сильнее, растекаясь волной неприятных воспоминаний. Нам Гю было смешно: одной рукой он придерживал свой член, а второй треснувшую плитку на стене. Его вкрадчивый хохот рвано покачивал зализанные за уши распущенные волосы. Единственное, о чём сейчас получается думать — это о том, что красный действительно на такой буйной голове не вписывается. Остерегаясь, что сейчас заново начнётся бравада о проглоченном языке, идёт на опережение: — Ничего. Просто не привык… вот так. — Не привык вот так на члены глазеть или что? — никто не спешит натягивать штаны обратно. Наоборот: разворачивается одним неустойчивым движением, царапаясь плечом по сколотым краям керамики. Дэ Хо спешно отворачивает голову и бубнит что-то невыразительное. Нам Гю — в противовес всем законам морали — снова смешно. — Ведёшь себя, как целка-патриотичка, — эта тварь не брезгует лезть пальцами себе в рот. Трогает, судя по звукам и отголоскам в зеркале, зубы: равномерно обводит их верхний ряд, неудовлетворенно цокает в конце. — Ты типа с мужиками даже лизаться не пробовал? Внутри переворачивается мир наизнанку: этого разговора в принципе не должно было случиться. Его насильно забрасывают в вязкие размышления, где голоса один за другим трубят о том, что в жизни идиота-морпеха неправильно вообще всё. Начиная от его рождения и заканчивая пребыванием здесь, в игре, за ебаные деньги, заработанные с простреленных голов, которые они сейчас оскверняют, так легко разговаривая про порочную связь. — Нет. И не буду, — сказал, как отрезал. При всей накатившей тревожности добавил как можно гуще нарочито напускной грубости и резким движением окатил лицо водой. Не легчало. — Мужчины должны спать с женщинами. — Ну и хуйня, — Нам Гю зевает, кажется, теряя к разговору интерес. В спешке одевает штаны и подходит к выходу, дёргая плечом плечо снова, в том же паскудном стиле. Просто чтобы помыть руки и разойтись, в конце концов, по койкам. Урчание воды ситуацию не спасает. Дэ Хо старается даже не смотреть в какую-либо сторону: ни в его, ни в свою; бестолково пялится на свои запятнанные кровью носки и жмурится-жмурится-жмурится, омывая глаза, как будто эта бестолковая процедура поможет сойти на «нет» общему помутнению в голове. Стрельба медленно перекочевала на неравномерный ход сердцебиения. Кажется, оно было готово выпрыгнуть из груди и вываливаться в ослепительно белую раковину, испортив весь её товарный вид. Наверное, в этом мире не существовало ничего, чего бы тот был не способен испортить. — У тебя щачло в крови, — голос сбоку ненадолго отрезвляет. Вместо того, чтобы поднять голову обратно напротив зеркала, клонит её в сторону и бесцельно пялится на Хамелеона. Без вызова, без прыти. Потерянно, как щенок. А он пялится в ответ: с вызовом, с прытью. Целенаправленно, как взрослая сука. И пока приходится озадачить себя мыслью о том, когда бы это на некогда чистом лице образовалась кровь, сука тянется напористым рывком к щенку поближе, прямиком впритык. Обхватывает руками-спичками оба запястья, чтобы щенок никуда не сбежал — но он и так бы не сбежал; стоял, завороженный, как будто перед ним та самая проворная гадалка, а не паскуда-шестерка Таноса. Не мог и близко сдвинуться с места. Губы обдало жаром, но девочки не умеют так целоваться. Девочкам непонятен такой напор. Они не кусаются за верхнюю, не оттягивают зубами нижнюю и не впечатываются зубами по зубам с громким отзвуком. Нам Гю успевает не только это, но и юрко проскользнуть языком вовнутрь, перемешивая кровь покусанных тканей вместе со слюной; трётся языком об язык, но безрезультатно, потому что из всего этого Дэ Хо сумел только ошарашенно раскрыть глаза вместе со ртом. Дышать нечем: носы бьются друг о друга с тихим хрустом насильно скрюченных кончиков. Получается отвертеться только тогда, когда суке становится проблематично дышать, и та с тяжелым свистом отстраняется, чтобы отдышаться и спрятаться в районе шеи с паскудными покусываниями. — Что ты делаешь?.. — Я? — непринужденно. Словно ничего не происходит. Словно прямо сейчас не лижется-кусается-лижется чуть повыше ключиц, расстегивая юрким наваждением костлявых пальцев молнию на чужой олимпийке, чтобы обнажить дрожащий кадык. — Щачло твоё отмыл. Захотелось провалиться под землю. В очередной раз. Отец, определенно, будет безмерно гордиться своим сыном: доморощенным ублюдком, которого воспитали слишком мягкосердечные женщины, которым такое качество по природе своей должно быть присущим; обузой-морпехом, который умудрился в одиночку выжить после инцидента на службе и никого из сослуживцев не суметь спасти; аморальным педерастом, испытывающим слабое влечение — он всё ещё надеялся, что это из-за сильного волнения — при лобзаньях с мужчиной. Нам Гю не останавливается. Непонятно, по какой конкретно причине: из-за воздействия таблеток, которые они на пару с Таносом гоняют за щеку или из-за собственных побуждений. Он был странным донельзя — со своими причудами, как и любой другой человек, но его нельзя было рассмотреть поверхностно. О нём нельзя было сделать никаких выводов. Вся его суть — странный силуэт; тень, вдруг потерявшая облик тени, когда впереди него перестал маячить козёл. Сорвавшийся с цепи, диковинный и одичалый. Жилистое тело толкается навстречу бедрами, чтобы потереться скользящей тканью штанов. Вместе с ухмылкой около ключиц выпускает горячий воздух — это так оценивающе, будоражит от костей до каждой нейронной связи в головном мозге. Хамелеон убеждается, что держать запястья больше нет никакого смысла, а потом побирается второй рукой ниже, проводит по внутренней части бедра щекотливой пальпацией и мягко стелется носом около уха. Кажется, хочет что-то сказать, но его прерывают толчком в плечи. Отстранись, уйди, я не выдержу. — Да че ты ссышь, морпех, это же просто перепихон, — раздосадованной лаской оглушает пространство. А морпех не понимает, чего конкретно ссыт: того, что их застукают; того, что это секс с парнем; того, что это секс с парнем и их застукают вместе с его отцом. — Нам тут нечего терять. Ко всему прочему добавляется скребущая мысль о том, что «перепихон» с наркоманом ничем хорошим никогда не заканчивается. А потом понимает, что и без того зашёл слишком далеко — даже в рамках падения в игрища на бабки и смерть — чтобы вот так просто давать заднюю, когда пуля в лоб прилететь может за одно твоё кривое движение, слово, решение. Пальцы чертят странные символы под приподнятой футболке спины. Она всё ещё мокрая и липкая, но сука заводится с этого сильнее, когда прощупывает рельефы подтянутого тела. У них обоих стоит — не колом, слишком рано — но уже достаточно для того, чтобы инициатор пытки рыкнул и взбрыкнул на месте лёгкой дрожью после. Сука лижется мокрой дорожкой от кадыка до уха, а потом несколько секунд выжидает, чтобы сплюнуть себе на внутреннюю сторону ладони и требовательно-больно столкнуться коленом об колено. — Что? — Не стой, как сраный лох, — Хамелеон злится: у него не получается сдуть выбившуюся прядь черной копны волос, потому что она слишком мокрая. — Штаны сними и в кабинку зайди. По-идиотски будет на раковине. Что именно будет «по-идиотски» уточнять не решается: снова, как заколдованный, идет спиной назад к распахнутой дверце перед унитазом, словно боится нападения от того, кто и так уже напал. — Глаза закрой. Я сам всё сделаю, — и смыкающиеся губы будут единственным, что уловят глаза прежде, чем их закроют без ожидания согласия. Снятую олимпийку чистой рукой Нам Гю в спешке натягивает на лицо, плотно завязывая по рукавам почти до треска швов, оставляя только часть носа и рот. Именно этот треск послужил аккомпанементом ещё одному плевку. Мокрая ладонь прошлась по полувставшему члену: Дэ Хо выгнулся в спине дугой с сомкнутыми губами — старая привычка терпеть, не скулить, много не паясничать. Не выдавать истины, когда тебе больно или когда тебе приятно; ещё горше — не знать, что такое «приятно» вообще. Но сука скользит умело, надрачивая, как себе: массирует яички, сжимает в кулаке головку и добавляет ещё слюны, чтобы в конце концов щенок сдался, позорно виляя хвостом — в его случае бедрами навстречу. Имитирует толчки, пытается протянуть руки. Ими хочет стянуть олимпийку с худых плеч, но Нам Гю нечленораздельно отрезает «нет» и дёргается туловищем, чтобы скинуть с себя касания. Ещё несколько десятков секунд выслушивает нарастающий сдавленный хрип, а потом решает, что этого хватит. На какое-то время движение прекращается, зато в уши снова возвращается уже знакомый навязчивый свист, гул, эхо. Малейшее количество времени в абсолютном неведении сказываются удручающе томящей вечностью-бесконечностью, а потом в рот — вместе с этим до одури знакомым кольцом, отчеканившим сперва музыкальный треск по зубам — втискиваются два пальца. Дэ Хо не понимает, что это значит, пока зверь сверху не рычит о том, чтобы тот поторапливался и обильно вылизал, иначе их застукают быстрее, чем целка-патриотичка обкончается. В обтянутой по голове одежде слышать получается плохо из-за придавленных ушей, но отголосками в разум попадает равномерное хлюпанье. Тело рядом методично покачивается, наращивая темп, и невольно напрашивается вывод, что вот так растягивать себя Хамелеону приходится не впервые. С кряхтением, с шипением, с ещё парочкой плевков — но тот останавливается сразу же, когда решает, что по-хозяйски запрыгнуть на бёдра будет достаточно для удобства. Не менее по-хозяйски хватается за член. Неуклюже — дрожащими культями — бесцельно направляет его себе в заведомо растянутый анус, безуспешно промазав на первых попытках. И только затем можно счесть победу в их маленькую копилку, чем-то напоминающую ту, что висит на потолке, когда слышится двустороннее мычание. Головка, часть ствола, первое скольжение. Головка, середина ствола, первый приглушенный стон. Головка, снова середина ствола, толчок поглубже. Эти ощущения нельзя сравнить ни с какой женщиной. Тем не менее, Дэ Хо не может просто наплевать на всё. С моральной стороны, с физической — не желает ощущать себя просто механическим приспособлением для траха (быть может, даже приспособленцем); не желает сулить бревном. Именно поэтому по-шустрому собирает накопившуюся слюну и целенаправленно-нагло обхватывает чужой член в тиски. В награждение, в ласку — надрачивает тоже также, как мог бы себе, испытывай он такого уровня возбуждение. Нам Гю сверху от неожиданности сжимается и шипит что-то язвительное про самовольничество, но они оба дальше стараются не говорить: стирают границы всякого здравого смысла о беспардонно громкие шлепки толчков, смазано-грязно целуются в перебоях между зажатыми стонами, а потом щенок содрогается первым, пока сука успевает поспешно слезть и испачкать себе бёдра в сперме, а вскоре — додрочить на футболку с вышитым «388» и коварно ухмыльнуться, дав добро наконец-то развязать глаза. — Сорян, в эту богадельню презервативов не завезли, — мутный взгляд ловит нашивку с отказом от игры между тех костлявых пальцев. На пару секунд думает о том, не они ли были у него во рту, и пытается забрать нашивку обратно. Ему не дают: ожидаемо, по-сучьи. — Не, морячок, это конфискат. Ты ведь сыграешь со мной ещё одну игру, да? Но отец всё равно был прав: Кан Дэ Хо в самом деле баба, раз поглазел на мужика. И хер бы на ту банду кружков.