Тлеть и падать

      Больно.       Невероятно больно. Больнее, чем он думал, сможет вынести. Больнее, чем когда-либо смог бы.       Близится ночь. Уже скоро, совсем скоро он сможет увидеть её. Ту, в чьих глазах, вероятно, через некоторое время разглядеть своё отражение он станет неспособен навсегда. И причина бьёт сильнее и гораздо дольше, чем хотелось бы. Все глупые, неловкие моменты, все мимолетные взгляды, все незабываемые робкие поцелуи — всё полетит, разом канет в бездну. Но, в конце концов, стоило полагать такого исхода, смело начиная с того момента, как Мороку стало известно о том, что его возлюбленная — чёртова принцесса. Та самая сбежавшая будущая правительница, на чьё возвращение, на чьи хрупкие плечи возлагались все надежды жителей Штормграда.       И она вернулась. Не то, чтобы по своей воле… Нет, совершенно нет. Лишь Виктор, отец Варвары и печально прославленный властитель королевства ветров, начал хворать, а самочувствие его стремительно ухудшаться с каждым днём, розыски пропавшей предполагаемой главы возобновились с неистовой силой. Так случилось, что больше детей у четы родителей принцессы не вышло. К большому сожалению.       После того, как стало ясно, — Варвара и вправду покинула родные пенаты — тревога разнеслась по государству сокрушительной и нежданной волной, на его внутренних делах положительно не отразившейся. Единственная наследница престола исчезла, испарилась. И оставила за собой только простирающийся несколько лет подряд хаос и десятки слухов.       Поиски истинной принцессы длились долго. Мучительно, муторно, сквозь кровь и пот. Лучшие люди Штормграда и приближенные к правительству занимались этим восстановленным поиском около полугода после перерыва в несколько лет, и всё безуспешно. Волшебный колледж становился для беженки небезопасным местом, и она скрывалась, как могла, с помощью верных подруг и… учителя. Который, на самом деле, был на взводе ещё с первого мгновения, как услышал эту новость. Неприятно перехватило дыхание, а в спокойном до этого от стабильной жизни сердце родилось дробящее своим темпом и интенсивностью ребра беспокойство. Несколько ночей подряд остались бессонными в чувствах, которые не поддавались контролю.       Это же касалось Колючки. Колючки, с коей всё только недавно наладилось. А он начинал радоваться… Зря?       И её состояние было совсем не лучше. Лишь когда Влад бережно прижимал ее к себе, пока они были наедине, неразборчиво шепча, что всё будет в порядке и вполне осознавая, как лжёт, но не испытывая настоящей вины, она могла по-настоящему ощутить себя в безопасности. Или же когда по комнате из его уст разносилась очередная глупая шутка, над которой бы лучше не смеяться. Но Варя вовсе не глупа. С каждым днём розысков становилось яснее, что от судьбы не убежать. Каникулы сделали колледж недоступным для пряток местом. Вести о прискорбном состоянии здоровья Виктора давали понять, что всё сложнее, чем кажется. Народу необходима твёрдая рука, что наведёт порядок в анархии последних месяцев и сможет усмирить буйный нрав, вести за собой людей. Смена власти была жалким вопросом времени.       Штормград никогда не отличался своим спокойствием. Деспотичные, строгие люди на троне из поколения в поколение воспитывали нацию закалённой и готовой ко всему. Жёсткий контроль всех сфер общества — тоталитаризм, преобладающий в этой системе, — заставлял жителей с самого детства подчиняться и в благоговении уважать статные королевские фигуры. Погодные условия: неукротимые ветра, редкий и еле-еле радующий одних лишь светлых и наивных детей своим появлением солнечный свет, вечные мрачные тучи и серые ливни прибавляли ощущение скорби и суровости за стенами домов, вдоль по каждой улочке, во всех уголках.       И всё же поиски в конце концов прекратились, а в королевстве яростных ветров взревела оглушающая и поражающая до глубины сознания новость: исчезнувшая принцесса вернулась!       Варваре приходилось нелегко. Знакомые коридоры ненавистного дворца задевали струны травм и самых сокровенных страхов детства, отдаваясь в и без того измученной душе затаившейся и жестоко подавленной паникой. С лучшими подругами, что невероятно волновались за неё и трудный выбор, что ей пришлось сделать, она простилась с тяжким камнем в груди, но время от времени, стараясь и выкраивая свободные мгновения, как можно чаще писала длинные письма о своих днях и делах в Штормграде. Усердно выводила буквы и отправляла, пытаясь делать всё тихо и тайно, насколько это возможно. Телефон, что когда-то был впустую используем, теперь стал бесполезен — в высоте башен огромного замка на летучей земле родины Вари интернета практически нет.       Но кропотливо царапала на пергаменте свой острый почерк она не только для сроднившихся участниц Сказочного Патруля.       Разлука с Мороком безжалостно раздирала сердце в каждый из медленно перетекающих в печаль осени летних вечеров, грозя горячие слезы, сдерживаемые с невыносимым трудом, замирать в фиолетовых глазах. Влад — точно не тот, с кем ей суждено было пройти свой жизненный путь, с кем надо было хоть раз переплетаться тропами судеб. И она знала об этом, прекрасно знала. Нужно отпустить… Она не думала, что это будет… Настолько тяжело. Но разве у неё есть выбор?       Есть, безусловно. Можно было бросить Штормград гореть синим пламенем, оставить от престола лишь бесчисленные дворцовые перевороты, посеяв среди народа огромные восстания, бунты и смуту. И тогда бы начался полный ад. Причём, очень вероятно, не только в пределах ветреного королевства, но и во всём Сказочном Мире, а это — огромные проблемы и последствия из-за отсутствия наследия. Урегулировать всё, что понесет за собой ярый натиск безумно большого количества нерешённых вещей, займет года, а то и десятки лет. И с очередным застоем в стуке сердца от страха быть пойманной ненавистными людьми из ненавистной родины Варя всё больше понимала, что… Так должно быть.       Она обязана собою вернуться в Штормград.       Решение далось тяжко. Чувство, будто с души, не жалея каких-либо сил, отодрали любимую, тёплую часть и без всякого трепета приложили новую, вовсе не подходящую. Знакомую до боли. Но от этого не становящуюся хоть на долю лучше. Однако, она ведь почти взрослая, да? Надо думать, как ответственный человек. Она не может кинуть целую нацию умирать по причине своего горя. Чересчур много жертв и рисков.       Пришествие обратно в замок понесло внезапное настороженное затишье в королевстве. Принцесса, отсутствовавшая столь долго, возвратилась. Были и те люди, что считали её лживой и вовсе не настоящей наследницей, и другие, кто слепо верил в неё. Слишком смешанные чувства разносились по толпам, но спустя пару недель всё уложилось. Несмотря на то, что тема возникновения будущей правительницы, словно ветра перемен, посланного откуда-то свыше, была безумно интересна и популярна, обсуждалась напрямую она редко.       С Людмилой, озабоченной состоянием супруга и сильно исхудавшей за полгода, дочь общалась редко, исключительно в случаях чистой необходимости. Родительница её не имела никакого желания разговаривать с той, кого еле считала своим ребёнком после побега. Хотя в глубине её чувств рылась всепоглощающая вина. И зачем она пошла по стопам мужа и стала так строга?.. Деспотичного отца Варе не удалось увидеть ни разу за полтора месяца, что будто прошлись свежим путём по старым следам самой её сущности. По приезде в замок казалось, что сердце пропустило не удар и не два. Первые несколько дней она не имеет и мизерной возможности вспомнить; они затерялись среди вихря сильного потока шумных и раскалывающих голову мыслей.       Правильно ли всё это?       Она задавалась этим же вопросом с начала тайных отношений с Владом. Но всё равно выбрала его. И теперь она пожинает плоды, причиняющие почти физическую боль в висках от одной лишь мысли: «скучаю». Воспоминания гложили и мучили хуже видов в внутри замка, за столько ярких и значимых лет практически не изменившегося. Специально для того, чтобы давить на неё собой, окончательно забить и без того шатающееся сознание.       Но ничто по силе кромсания духа Вари не могло затмить новость, которая была холодно брошена в её сторону матерью, не имевшей особого интереса к дочернему мнению.       Выйти замуж. Надо выйти замуж, как ей станет восемнадцать. Без какого-нибудь богатого влиятельного мужчины с хорошим политическим статусом не получится полностью править.       Эта новость… впечатлила, пусть и была такой, такой настолько очевидной и предсказуемой. И сразу же повлекла за собой такое сильное отторжение, стань она магнитным полем — все магниты того же полюса не смогли бы приблизиться в огромном радиусе. Отрицание почти что встало наравне с антигравитацией. А горе-возлюбленного в голове утроилось вместе с порывами сломать что-нибудь, а затем забиться в угол и придумывать… Что? План побега? Во второй раз?       Разум больше не фильтровал идеи на плохие хорошие в плане морали: всё слилось воедино в одной пучине отчаяния и попытки избежать того, что когда-то должно было случиться. Но вместе с тем решимости выбраться из этой ситуации раздулось до невообразимости. Чтобы она, и не получила своего? Даже мысли причинения вреда или боли, применения манипуляций, может, шантажа… Закрадывались в до того чистую от столь скверного и пугающего голову. Устроить мятеж? Перевернуть дворец с ног на голову? Заставить их всех пожалеть за то, что они вообще затеяли искать её когда-то в своих жалких жизнях?       Никто не оставлял её здесь. Напротив: складывалось ощущение, что отсюда можно вполне выбраться, и никто не держит. Но невидимые узы намертво прицепились к её конечностям, до крови впиваясь в них и отказываясь выпускать. Давление со стороны людей королевского двора было уничтожающим. Выходы на улицу осуществлялись с сопровождением, и можно посомневаться, зачем: чтобы защитить принцессу в случае чего, или для её же контроля? Кто не заметит, что охраны по коридорам замка и вне него стало в два раза больше по сравнению с тем временем, когда она жила здесь около десяти лет назад? Кто не узрит напористые, прожигающие взгляды в её сторону? Кто может не понять, что её присутствие здесь не такое добровольное, каким кажется многим? Только слепой.       И только она почувствует, словно что-то неведомое и страшное каждый день смотрит ей в спину, когда идёт одна.       Просто смешно. Сначала смирилась с долгом, а теперь вновь хочется сбежать. Будто бы она та самая маленькая девочка с небольшой охапкой вещиц в сумке и гурьбой потенциала и энергии покинуть дом.       Между тем дыра в груди становилась всё шире и бездонней. Сны о беззаботных поцелуях в библиотеке Волшебного колледжа, пока никто не лицезреет, мечты о совместном будущем, разрушенные и обращённые в прах, ласковые лёгкие прикосновения украдкой, что мучительно прекрасно помнит кожа, — всё оставляло саму душу гореть в агонии необходимости, потребности вернуть это обратно. Но тщетно.       Глупая любовь. Глупые они.

***

— И что это такое… Любовь? — маленькая девочка, обладающая чрезмерно спокойным и мелодичным для ребенка голосом, теребила светлое платьице небольшой ручкой.       Одна из взрослых девушек, по виду походившая на служанку, рядом смиренными ровными движениями расчёсывала тёмные длинные волосы вопрошающей, достигавшие детских коленок. Она тихо вздохнула, не прекращая своих действий. Светлые брови сдвинулись друг к другу, пока девушка обдумывала предстоящий ответ. Сложные и ненужные вопросы задают любопытные детишки в ненужное время и ненужным людям… — Трудно так ответить. Наверное, это когда ты жертвуешь чем-то ради того, кто тебе дорог. Кто тебе нравится. Когда ставишь чьи-то интересы выше своих, — она пожала плечами, стараясь отвечать как можно более мягко и понятно. Банально, но как ещё пояснить ребёнку значение такого разностороннего и безграничного слова?       Девочка всматривалась в свое отражение в кристально чистом зеркальце, не сводя взгляда с собственных больших глазок и словно выискивая в них что-то, что даст ей ответ на свой искренний вопрос. Пальчики, тормошившие шёлковую ткань, остановились, сжимаясь в небольшие кулаки на ногах. Детского, быть честными, на её лице мало: одни только мягкие чёрточки лица, присущие лишь называемым цветам жизни, щёки здорового румяного оттенка, небольшой размер самого личика. Но эти аметистовые глаза жизнью не искрились. В них не было и намёка на веселье, энергию, присущую всем в раннем возрасте. Быть может, так повлиял на неё очередной конец дня, что извещался растущей луной за окном. Отнюдь; эти ока отдавали усталостью, словно она прожила не семь, а гораздо больше лет, каждый день исполняя обязанности.       Ветерок, её единственный друг, говорил, что видел любовь своих родителей. Через их взгляды и какие-то прикосновения. Но разве такое возможно? Если служанка сказала, что любовь — это не что-то физическое, то каким образом можно «увидеть» её? Почувствовать? Вопросы копошились в детской голове, и полные розоватые губы поджались, пока она обдумывала толкование взрослой девушки. — Но Вам, принцесса, ещё рано о таком думать, — возле постели раздался другой женский голос, более твердый и сливающийся с шорохом выглаженных простыней.       Вторая горничная заправляла спальное ложе для юной единственной наследницы. Рано думать?.. Но ей целых семь лет! И Ветерок, который видел то, чего у своих матери и отца никогда не замечала она, кажется, давно знает, что значит это непростое словечко. Почему ему можно знать, а ей — нет?       Обида закралась в мысли. Ей всегда чего-то нельзя. Родители твердят о запретах, слуги, вельможи, придворные. А что ей можно? — Да, Варвара… — вторая, откладывая гребень на туалетный стол, тихо вздохнула и кивнула в утверждении. Но, понизив голос, она продолжила неразборчивой фразой, которую девочка так и не разобрала. — Вряд ли Вам когда-то предоставится шанс понять, что это.       Тихая и горькая, на взгляд маленькой принцессы, усмешка с тех же уст, с которых это было произнесено. Каждому известно, что в семье королевских династий великих держав не существует браков по любви. По крайней мере, у девушек так точно. Союзничество — большее, что может быть, да и только.       Несправедливо.

***

      Ужасно неудобное платье. Его подол падает ниже щиколоток, с помощью высших сил лишь еле касаясь гладкого пола бесконечных прямых коридоров, знакомых чересчур хорошо. По груди видна серебряная тонкая цепочка, на которой подвешен аметистовый кулон совсем под стать глазам принцессы. Низкий каблук быстро отстукивает в темпе аллегро, и сердце отбивает свои такты в таком же по неизвестной причине, что нельзя понять, но можно почувствовать. Корсет крепко, надежно сдавливает рёбра, подчёркивая тонкую талию, но не давая сделать и вздоха без труда.       В этом дворце дышать и так сложно.       А в ей в лопатки будто кто-то глядит. Ощущение пристального взора в её сторону не покидает. Никого. Никого рядом нет — ни слуг, ни гвардейцев, ни остальных людей, что получили в этом проклятом месте свою работу. Горло противно сдавливает горечью воспоминаний бесконечных пощипываний в глазах, что каждодневно появлялись в течение детства. Пусть она здесь далеко не неделю, находиться и существовать ей всё так же нелегко. Ничто не сотрёт увековеченное прошлым клеймо, как бы ни хотелось дождаться его исчезновения. Но приходится лишь смириться с его существованием и ждать, когда его возобновившееся жжение утихнет само.       Некогда красивые и ласканные игривыми и любящими поцелуями черты лица стали напряжены в любое время. Даже сны не оставляли ей времени для отдыха: наоборот, стали самым отвратительным и вгоняющим ровное, медленное дыхание в дрожь; а грудь стягивали волны неприятных чувств хуже самого небрежно и туго завязанного корсета. Резкая остановка звуков, разносящихся по шири коридора коротким эхом. Варвара обернулась, сухо сглотнув, лишь чтобы увидеть…       Ничего. Ничего там нет. Перестань накручивать себя.       Меж окнами пролегали тени. Последние лучи заката меркнут, оставляя место чёрной пасмурной ночи. Усталость новообретённых дворцовых дел ложилась на изящные женские плечи, что только что поникли. Шаг возобновился и ускорился. Поскорее дойти до комнаты, прибираемой каждый день горничной и не имевшей обжитости или сильного уюта, снять с себя все эти великолепно расшитые одеяния и, утопая в мягкости матраса, уснуть. Уснуть, проваливаясь в очередной кошмар из смешавшихся в сплошной хаос воспоминаний и настоящих переживаний. Уснуть, смирившись, что завтрашний день будет точно таким же, каким был до этого, в надежде, что ее разум во сне сам придумает решение насущной проблемы нахождения в этом замке вновь.       Но ее разум придумывает только Морока. Любого: радостного, смеющегося, нежно издевающегося совершенно в шутку и не намеренного задеть её, касающегося там, где больше этого не делал никто, да и не был удостоен такой привилегии, скучающего по ней ровно так же, как она страдает по нему, — да даже раздевающего её, черт возьми, вот только такое уйдёт с ней в могилу.       И это не могло не распалять желание увидеть его. Надо… Надо избавляться от подобного. Но как, если собственные сны ей не подвластны?       Дверь отворилась, стоило Варваре провернуть ключом пару раз. Она всё же смогла настоять на решении, что на входе в ее обитель будет стоять хоть какая-то защита от посторонних людей. Посещать комнату без разрешения и наводить порядки, как в детстве, слуги больше не могли. Всё же она здесь очень нужный и важный всему королевству человек, так почему бы и не поставить пару своих условий? Она почти вошла во вкус. Никто здесь не интересуется чувствами или эмоциями друг друга в пределах разумного. Тут нет места сентиментальности. Сочувствию. Эмпатии. Лишь власти и дисциплине, державшей всех во льде своих оков.       Тихий хлопок. Не самые комфортные туфли без всяких преград полетели в сторону, и девушка осталась босой. Летом да в таких длинных платьях можно не носить колготки. Вздох облегчения освободил тяжёлую волнениями жизни, что постепенно становилась привычной, грудь. Лицо приобрело свою исконную мягкость, что чаще всего теперь появлялась только во сне, когда маска уверенности и строгости слетела, испарилась в пространстве знакомых покоев, и горький комок в горле стало возможно сглотнуть вместе с остатками дня. Остались лишь совсем не сладкий привкус во рту и серые, непримечательные и ничем не отличающиеся от остальных воспоминания о том, как сегодня она выполняла все обязанности и дела, которые внезапно стали её.       Шторы быстро закрылись взмахом руки Вари, и комната осталась без льющейся ночи, спадающей своей особенной светлотой на пол. Лишь тонкая, узкая белая полоска лунного солнца потянулась по постели и полу. Из-за постоянных нервов и повышенной тревожности часть сил постепенно угасает. Чем хуже состояние обладателя магии — тем хуже его навыки. Но она старается поддерживать свои способности и регулярно приводить в порядок мысли, когда остаётся одна, но хочется кричать на всё и всех, крушить, ударять и просто… Просто тихо умирать в постели, предварительно оставив за собой разрушенные горящие остатки ее проявления злости. Даже последовательные ровные вдохи и выдохи не помогают. И сейчас, в этой пустой комнате, желается лишь залезть на стену от тоски и скуки. Если раньше такие помещения ей очень ценились и были уютными — на данный момент кажется, что это не что-то особенное и своё — место, в котором нужно ночевать, а затем покидать на целый день. И так по кругу.       Парой манипуляций с торшером, имеющим красивый, кружевной по краю абажур, тёплый свет мягко осветил стоящую рядом кровать и некоторую часть помещения, словно свеча. Теперь хоть что-то видно в этой непроглядной мгле, но и теплые лужи свечения не вызывали какого-либо чувства приземления. Чувства того, что здесь… Хорошо. Или как-то атмосферно.       Длинные, снятые только что поблёскивающие серьги безбожно поставлены на туалетный столик из какого-то темного дерева, чье название принцессу, в принципе, не интересовало. Ничто и никогда в этом замке не могло заинтересовать так, как свобода. Свобода — собственная, пластичная, гибкая, просторная, такая… Родная. Захватывающая дух одним своим мимолётным напоминанием. А здесь нет и гитары, что единственная имела власть успокаивать свою хозяйку мирным и любимым ею путем. Но это её участь, так ведь? Все на благо не только Штормграду, но и Сказочному Миру в целом. Всё ведь… Правильно?       Неужели жить, быть, существовать здесь настолько невыносимо?       Глаза впились в зеркало, окидывая пристальным взором свои же привычные аметистовые радужки. Взгляд опустился ниже, остановился на красиво отдающим золотистое сияние от торшера кулоне. Но затем, не раздумывая больше и нескольких секунд, она потянулась к застёжке цепочки. Может, это всё и прекрасно, но… Не её. Бездушное, ей совершенно не нужное. Ей нужно только домой. В настоящий дом с настоящей семьёй, той, которая по-настоящему её любит, которая по-настоящему ждёт, которая по-настоящему волнуется.       С тихим стуком украшение оказалось вместе с серьгами. А из полки пальцы сами по себе подцепили другой аксессуар. Тоже подвеска, но… Другая. Слишком отличающаяся, чересчур особенная.

***

— Шутишь? А, Морок? — очи Ветровой были широко раскрыты, а на лице читалось и недоумение, и удивление, и легкая мнительность. Конечно же, смущение, что стало ожидаемым и ясным рядом с ним.       Спортивный инвентарь — лучшее место, чтобы сделать ей подарок, разве нет? Вот и Владислав Владимирович так подумал. Пыльная каморка с кучей предметов для боевых искусств, названия многих из которых ни одна душа не знает, не так плоха, как кажется. Зато никто точно не увидит. Ни один ведь не подумает, что он обжимается с собственной ученицей здесь, а учитывая, насколько велика и сокровенна была их тайна, предпочтение отдавалось не красоте этих действ, а их практичности. Хотя можно сочетать и то, и то при большом желании, которое определенно имеется. — Я, конечно, люблю шутить, но не настолько, — сдержав улыбку и делая это с определенной долей труда, Влад закатил глаза. Дверь в небольшое пространство для занятий медленно закрылась необычно аккуратными и мягкими движениями мужских рук. — Неужели? — темная бровь ученицы выгнулась, а пристальный взгляд показывал полное насмешливое сомнение в его словах.       Подарок?       Наверняка затащить её сюда с пробормоченными словами «у меня есть небольшой подарок» было нехорошим решением. И всё же невесомую и ненавистную дрожь по спине Варя не могла отогнать. И… Какой же презент он ей приготовил? Мысли, совершенно неуместные, оказались напрочь, через силу выброшены их хозяйкой, что начинала заводиться от волнения. Эти глупые влюбленные идеи, точно не имевшие логики или возможности претворения в реальность, сейчас совершенно не помогали. Морок обычно так не делает. Так что изменилось сейчас?       Он говорит слишком двусмысленно! — Давай по-быстрому… А то мне ещё работать надо, Колючка, — он пробурчал что-то, будто сам себе. Длинные пальцы торопливо потянулись к карману свободных спортивных штанов.       Тем не менее, визави услышала. Сердце приятно зашлось, а выражение лица становилось озадаченней и озадаченней. Скулы постепенно зарделись, но, к большому счастью, это было незаметно. Не так заметно, как могло бы быть. Со временем пришлось смириться и принять как данное, что заставить её щеки блестеть алым являлось нетрудным делом вопреки колкой гордости. В частности, когда этому способствовали особенные люди. И сам Владислав Владимирович, судя по виду, беспокоился насчет происходящего не меньше. Он рылся в своем кармане чересчур долго и нервно, чтобы утверждать, что он спокоен, пусть его лицо не давало понять чего-либо. И вот, в его руках показалась… Подвеска.       Янтарь переливался в неярком свете инвентарной. Полумесяц. А висел он на обыкновенной тёмной нитке, продетой сквозь еле видное отверстие сверху. Рыжие отблески сквозь золотисто-охровый цвет мягко подчеркивали легкие узоры, созданные природой. И получательница подарка лишь широко раскрыла глаза, не сводя с него взгляда и внимательно рассматривая каждую деталь.       Чертовски хорошо бы подошло к её глазам. Золото и аметист. — Чего застыла? — парень, усмехнувшись, но втайне наслаждаясь ее реакцией и просто из-за стойкости своей и непроницаемости не заливаясь краской, протянул украшение ей. — Морок… И зачем? — ещё несколько мгновений спустя, сморгнув постыдное теплое наваждение, Варя всё-таки забрала свой новый сувенир.       Прямиком из рук любимого. — Знаешь, сегодня ты задаёшь слишком много вопросов, — он вздохнул, нарочито раздраженно отводя взгляд. Нежность скрыть не получилось. — Просто так. — Просто так? Ты? Подарок? — Колючка, будешь так много думать, могу и забрать… — Ну уж нет! — короткий смешок, и она сильно сжала янтарное изделие в своей мокроватой от волнения ладони.       Он так и не осмелился сказать…       «Чтобы ты меня вспоминала».

***

      Женские пальцы сбивчиво и трепетно завязывали коричневую нить в надёжный узелок на затылке. Взгляд неясно опустился, пока девушка сосредоточилась на своей задаче. Единственное, что осталось от него. Единственное, что успокаивало. Единственное, что никогда бы не сравнилось с этими богатыми драгоценными ювелирными изделиями по своей ценности. По крайней мере, для неё.       Неровный вздох, руки опустились, и глаза легли на вид лежащего на её груди напоминания. Напоминания, что одновременно царапало глубже и лечило. «Противоречивость» — с приходом Морока в её жизнь это понятие гноем воспалилось в голове, смешало чувства и эмоции, чрезмерно много напоминая о себе. Пульсируя жгучей болью и раня сильнее. Взор вперился в янтарь, такой же красивый, как в тот день, когда Владислав Владимирович вручил его. Только этот камень не гас ни на мгновение и своими узами воспоминаний ласкал и сдавливал разум тяжестью каждый вечер, что Ветрова надевала его. Это было привычкой — брать в холодные руки теплый своими ассоциациями предмет и надевать на ночь. Затем привычка превратилась в зависимость. А зависимость — то, чего ты не можешь избежать. То, без чего ты страдаешь, без чего не можешь и дня, без чего не представляешь жизни.       Мысли становились все тоскливей, но она привыкла. И вытерпит. И дышать не станет тяжело. И…       Скучаю, скучаю, скучаю, скучаю, скучаю.       Тихий звук сзади, и сердце, в коем перед этим что-то кольнуло от неожиданности, зашлось. Страх непредсказуемости сковал конечности. Раньше таких случайных шумов не было. Ни разу.       Парализованное сознание потеряло бдительность лишь на мгновение, прежде чем многочисленные догадки пламенем возгорелись одна за другой. Кто-то следит за ней? Она не заметила кого-то? Слуги? Что-то от неё нужно? Может, это покушение? Додумывать не хотелось. И прямо перед тем, как она собралась с духом, чтобы обернуться, в зеркале мелькнул силуэт.       Матерь Божья.       Она… Сходит с ума? Ведь этого просто-напросто не может быть.       Или может?       Не может!       Даже если это иллюзия, к горлу подступил плотный острый ком, а в груди что-то тесно, не жалея воздуха, сжалось. Кровь будто застыла, после начиная гнать по венам быстрей. Живот до тошноты скрутило невидимым внутренним узлом. Тело от кончиков пальцев до темечка напряглось сильнее, чем когда собственная мать смотрела на неё. Всё разом нахлынуло: разум издевался над ней, нагоняя больше, больше, больше грёбаных ретроспекций.       Ногти впились в мягкую похолодевшую кожу до розоватых отметин. Пульс ускорился, и аметистовые глаза широко раскрылись. Это ахинея, полный бред, нарисованный её больной от чувств и бесконечных дел головы, но… Но желание обернуться так велико. Жажда увидеть, что это не просто плод её затуманенного воображения, взяла верх. И когда она обернулась…       …Мираж не исчез. Не испарился. Не развеялся.       А знакомая смольная макушка и голубые глаза так и въелись в неё, словно ядовитая кислота прожгла телесные покровы, сдавливая горло наступающими, но так и не прольющимися слезами. Слегка мятая рубашка, неспортивные брюки — Варя осмотрела свои явно нарисованные усталостью и тоской по оставленному возлюбленному выдумки. Потому что… Это сумасшествие. Самое настоящее сумасшествие. Но язык сам повернулся: — Морок?       Эта затолканная силой в закоулки сознания кличка.       Отвратительно. Голос дрожал слишком сильно и был не похож на привычный. Но сейчас она не держит себя в руках. Говорить невероятно трудно в счёт огромного шторма чувств, что даже близко не стоит с вихрями проклятого Штормграда. Прозрачная пелена, начинавшая застилать взор, была жестоко подавлена. Это мучительно — пытаться выдержать этот вал. Костяшки кулаков побелели. — Колючка.       Твою…       Прошибло мелкой дрожью. До слёз знакомый низковатый тон, раньше заставлявший сердце наполняться нежностью, а сейчас только страхом и горечью. На миг сильный испуг заслонил всё остальное — неужто она и вправду обезумела? — Так и будем стоять? — снова.       Варя чертыхнулась. Нет, несколько раз мысленно выругалась, когда фигура сделала шаг вперед, и синхронно с этим движением попятилась, упираясь ногами в край стола. Как только пришло осознание, что собственные ногти чуть не пронзили кожу, пальцы расслабились. Резко все показалось забавным. Глубокий вдох, медленный выдох… Пора привыкать к галлюцинациям?       Не похоже. — Забыла меня уже? — ещё один шаг вперёд, а ей деваться уже некуда. Не выглядит, как обманка разума.       Точно такая же причёска, какую она помнит. Какую самостоятельно потрёпывала, в какую зарывалась пальцами, специально раздражая его, какой любовалась достаточно, чтобы никогда не забыть. Этот идиотский пучок на самом низу затылка, из которого вечно торчат тёмные взлохмоченные вихры, собранный наспех с утра. И глаза… Слишком похожие на настоящие. Такие же чисто-голубые, пусть полумрак комнаты не даёт вглядеться в них полностью. Она узнает их из миллиона похожих.       А если это всё по-настоящему? — Ты и вправду… — она начала говорить раньше, чем подумала, какими словами будет пользоваться. — Т-то есть…       Тихий смешок. Брови девушки нахмурились в недоумении и смятении; он смеётся? Смешно? Смеётся! Моментально захотелось по привычке отчитать его, легонько толкая в грудь и делая обиженный, гордо-уязвлённый вид. Но язык был прикушен, как только она спохватилась. Взгляд больших глаз потупился, длинные ресницы приопустились. Воспоминания замелькали всполохами. Лучше бы не появлялись. И так мучают её каждый вечер, а сейчас лишь сильней. Страх в животе постепенно сменился непонятным трепетом воодушевления. Он настоящий?       Смеяться так: столь глупо и в ненужный момент — может только Морок. Если подумать логически, то он ведь мог придумать, как сюда попасть? Но как он сделал, чтобы его не заметили? Тогда ему удалось пробраться так, чтобы никто и бровью не повёл: ни слуги, ни охрана, ни сама принцесса, ни королевская чета… А если он сделал что-то незаконное?       Разговор совсем не клеился. Получался странным и молчаливым, неловким. — Как ты здесь оказался? — все же пролепетала Ветрова, разрываясь между выталкивающими друг друга мыслями. — Знаешь, всё же… Маша, — его голос странно ниже обычного, — очень умная. С её помощью было легко, Колючка.       Шаг.       В сердце вонзилось что-то такое же колючее, как это прозвище. Ещё долго привыкать к нему, горько-сладкому, известному до дрожи в сердце.       Маша. Конечно… Конечно, это была она. В паре писем девочки упоминали, что очень желают увидеться с наследницей штормградского престола. Алёна, как и Варвара, будучи королевских кровей, вернулась к себе во дворец. Только вот более… Добровольно. Когда тебя ждут любящие и готовые направить на путь истинный родители и близкие люди, наверное, возвращение становится чем-то приятным. Жаль только, что волшебнице ветра понять такое удаётся с большими усилиями. Остальные тоже разъехались. Жизнь разлучила их, но они встречаются каждые выходные в Мышкине, исключая одну из подружек. Будь Варя на свободе, она бы, она бы…       Много чего сделала. — Может, если бы ты читала последние письма четыре, узнала бы, — Влад пожал плечами, опуская взгляд в ту же точку, к которой были прикованы глаза девушки.       Неловкость, вина, стыд, гнев — всё разом накатило жгучей волной по девушке. Она сама по себе покосилась в сторону рабочего стола. Брови приподнялись, как только в поле зрения попали все конверты, что Варя не распечатывала. Тумбочка небрежно приоткрыта кем-то, а на поверхности лежит небольшая кучка пергаментных писем вразброс. И на всех них одни и те же клеймо, оформление, подпись… Островатый и на удивление весьма красивый почерк. Эти письма отличать от остальных очень легко — странный вид. Странный для настоящих реалиев и принятых норм. А Морок так и не смог отучиться от старого стиля, используемого им пару сотен лет назад так точно. Он, безусловно, старался приноровиться… Не совсем помогало.       А принцесса до них не дотрагивалась. Копила в пыльном ящике, потому как не хотела делать себе же больнее. Её планом стало медленно отвязываться от читки этих листов, пахнущих слишком, как он. Хранить всё там и сдерживать свои пальцы от потягивания в сторону железной ручки, что помогла бы выдвинуть пространство с нехило накопленной почтой. И всё от одного человека.       Она просто хотела как лучше!       Мало того, что он прокрался сюда, так и в столе рылся. Нахлынувший поток смешавшихся эмоций мешал думать рационально, и сейчас главенствующим чувством стала обильная досада. Но разве Варя бы так не сделала, будь в его положении? Теперь она сама непроизвольно двинулась ближе к нему в неизведанном бушующем порыве. — Я просто… Ты не понимаешь, — она прошипела, чуть ли не закатив глаза скорее от беспомощности и невозможности правильно объяснить ситуацию.       И что она сказала бы? «Мне страшно, что отпустить тебя будет слишком сложно и больно, и поэтому я игнорирую твои письма уже пару-тройку недель подряд»? «Я слаба и не могу посмотреть правде в глаза»? «Твои письма заставляют страдать и скучать по тебе ещё больше»? Она бы ни за что не вымолвила такое. По крайней мере, сейчас, пока ее удерживают тонкие и легко рвущиеся нити привычной гордости, даже если рядом с ним она сама не своя. Морок становился всё более реальным в глазах принцессы. — Точно. Не понимаю, — несколько язвительный смешок, что кольнул разочарованием, — ты ведь замуж собралась.       Твою же. — Никуда я не собиралась! — Варя повысила тон, сама того не контролируя. Надо быть тише. В замке никогда не стоит вести себя громко — если Влада увидят, попадёт обоим.       Замуж. Он знал, на что давит.       Одно лишь слово вызвало отвращение, а затем непомерную обиду. Конечно, слухи разлетелись по Штормграду, как разгорается огонь, переносимый яростным ветром. Но Варвара сама писать о подобном подругам и близкому другу-учителю не решилась, уж больно не хотелось их расстраивать. Избегать последующего контакта казалось единственным решением, которое не повлекло бы за собой такое количество проблем, какое повлекло бы любое другое. Но всё равно его слова разозлили ровно столько же, сколько и ранили без того усталую душу.       Но Морок продолжил, на самом деле забавляясь реакцией: — Да ладно тебе… Выбрали женишка, наверное? Ну и как?       Противно даже слова эти произносить, несмотря на безэмоциональность, предательски не тронувшую льдистые глаза. Но что поделать? Такова реальность. Не то, чтобы он считал, что это самая безвыходная ситуация. Нет, наоборот, держал себя в руках и думал о том, что сейчас происходит, как о данности. В его времена такое было нормальным, не обсуждалось, и, естественно, не беспокоило Тёмного Князя. Ему никогда не были интересны какие-то глупые темы браков, любви, чувств — зачем? Зачем ему, ослеплённому путём власти и жаждой небывалой силы, это нужно? Он всегда правильно ставил приоритеты.       Ну… Раньше ставил правильно.       И, даже если он так кичится способностью запросто справляться с грядущим, массу переживаний, окутавшую так, что было трудно дышать, принять всё же пришлось. И жгучая ревность, которой он втайне так страстно стыдился, и отрицание, и недоверие, и смятение — всё самое плохое легло на душу, оставаясь тонкой, но слишком липкой плёнкой. — Прекрати, идиот, — откровенно и низко от закипающих ощущений пробурчала девушка, на чьем лице теперь выражалось полное раздражение и расстройство.       А слегка прикрытые усталостью, аметистовые глаза просили — умоляли — заткнуться. Она и так еле сдерживает себя из последних сил; тут явился отчаянно избегаемый ей возлюбленный, в чьем настоящем присутствии она даже не уверена, неприятную дрожь в животе игнорировать тяжело, эмоции переполняют и требуют вылиться горячими каплями по щекам, однако пока что требование будет жестоко проигнорировано. Все душевные настроения, тщательно скованные веревками самоконтроля, сейчас сдерживались лишь благодаря многолетнему подобному опыту. — Ты же понимаешь, что я этого не хочу! — и вновь изменившийся голос и состояние, что не казалось хорошим. Варе надо бы проветриться, но, к сожалению, такой возможности на данный момент нет. Голос затих вместе с быстрыми словами, — Ты же знаешь, что только ты…       Сделав небольшой шажок вперед, она растерянно запнулась в нежелании продолжать фразу. Что-то невидимое, неведомое тянуло к нему — ближе, ещё ближе. Расстояние, ещё вчера в тоске перед сном казавшееся огромным, стало всего парой движений ног. Парой движений, чтобы уткнуться в него и с головой погрузиться в сладкий яд близости медленного действия. — Что «только ты»? — выдохнул Морок, старательно выискивая что-то в фиолетовых глазах. В фиолетовых глазах, которые заставили его пробраться сюда и наплевать на всё остальное.       Всё затихло. Лишь сердце стучало в предвкушении ответа принцессы. И сама она уже прокляла всё вокруг за то, что кто-то потянул ее за язык начать говорить глупость. Абсолютную глупость, с которой начнётся что-то очень нехорошее и такое же глупое. Но с другой стороны нечто теневое, что скрывалось и вырывалось крайне часто, заведующее всеми ее желаниями, — уместными и нет — так и тянуло сказать не только то, что она планировала. — Только ты мне… Нравишься, — в тишине комнаты показалось слишком громким, пусть на самом деле едва громче шёпота.       Нравится ей, значит. Лишь нравится. Она говорила вещи и пооткровеннее, но, кажется, за столько времени их отсутствия в жизни, надо вновь учиться. Хотя бы простое «люблю», что напрочь вышло из забитой другим и идущей ходом головы. — А ты мне нет.       Тело прошибло. Где-то внизу неприятно скрутило.       В это мгновение сдерживать слёзы стало особенно невыносимо. Влажная пелена устлала взор, и до того выразительные интенсивными эмоциями глаза остекленели. Морок вымолвил это так, будто… Будто это правда. Совершенная как факт того, что всё живое дышит, что параллельные прямые никогда не пересекутся, как ненависть Вари к несвободе полным сердцем. Неужели его чувства угасли за это время? Но она думала, что…       Не так она себе представляла их воссоединение, блуждая в размышлениях перед очередным пустым и чёрным сном и воображая всё, что угодно, только не это. Не эту душную тесноту, не этот неизмеримый груз, который нельзя убрать, не эти накрывающие обычно ясный, острый взгляд слезы.       И лишь тогда на плечо легла рука. Лёгкая физически, но невероятно тяжкая и тянущая вниз морально. Вызвавшая дрожь по каждому позвонку неясно от чего скорее — от неожиданности или своего обладателя. И что-то дрогнуло внутри.       А он лишь тихо вздохнул с тянущей уголки губ улыбкой, притягивая знакомое тело и окунаясь с головой в его известное ему тепло: — Люблю я тебя, глупенькая.       Настоящий.       Вся боль резко превратилась в удивление, а глаза округлились от его действий. Главное — от его слов, которые сначала не удалось разобрать, но лишь когда рядом оказался его запах, изречение дошло до ничего не понимавшего ума. И до неприличия знакомый жар медленно поднялся к щекам, окрашивая островатые от того, как Варя исхудала, скулы. Возмущение его играми с её чувствами нахлынуло вместе с огнём по телу, лишь увеличивая его. И поэтому она выполнила своё желание.       Мягко и совершенно без плохого умысла, но в сердцах, она подтолкнула его слабыми и подрагивающими от напряжения и стресса ладонями, шикнув: — Ненавижу.       Хоть получилось совсем не грозно и скорее неуклюже и влюбленно, девушка была довольна собой. Глядела в голубые озёра глаз того, кто сейчас надёжно обхватывает её поднимающиеся синхронно со вдохами плечи. Морок сегодня довольно… Странный. Вместо обычного своевольного наряда надел почти не мятую и слишком официальную одежду, а сам был намного податливей. Черты его лица, такого же истончившегося, как и у неё, вместе с глазами, не имевшими и толики гордой искры, казались гораздо ласковее. — Я же тебе нравился, — Влад выделил последнее слово, — или уже нет?       Он медленно обхватил запястье её небольшой руки, до сих пор лежавшей на его груди. Мало ли она почувствует учащённый стук сердца, по ней истосковавшегося, а его обладатель этого не хочет. И мягко, аккуратно повёл его дальше по плечам к затылку, не сводя взгляда с её блестевших замешательством аметистовых очей. Он делает это только для собственного успокоения и всё… Тонкие женские пальцы по глупой привычке неторопливо зарылись в чёрные и мягкие волосы. Действия отзывались дрожью внутри, невозможной заглушить и вызываемой мириадами воспоминаний. И не только у Вари. Слёзы кропотливыми трудами отступили от краешков глаз. Сердце будто натянулось в груди, побуждая только к одному: — Колючка, я… — парень всё же решился сказать то, для чего пришёл, но… — Я скучала.       Бесцеремонно перебила.       И очень-очень хотела кое-что сделать.       Именно поэтому, наклоняя его к себе поближе и слабо сжимая смольные волосы на затылке, легко и быстро коснулась так, как нужно было, — чересчур рвано и неясно, но прижалась к его губам. Сначала неспешно, затяжно, растягивая боль от ударившей по телу волны, но не смогла сдерживаться: Варя и вправду скучала. И хотела показать это в полной мере, вылечить собственную рану, терзавшую от искренней вины игнорирования написанных старательно, с любовью, писем. От вины игнорирования его. От вины перед самой собой.       И Влад поддался. Послушно отвечал с такими же порывом и страстью, в которую переросла первоначальная робость. Огонь их поцелуя граничил с отчаянием, подпитываемым преимущественно чрезмерно долго терпевшей разлуку и даже не подозревавшей, что когда-то они встретятся, Колючкой. Но одних губ было мало.       С внезапным глотком воздуха, заканчивающегося в старательно работающих лёгких, кончик девичьего языка описал влажную дорожку от одного уголка рта, к которому только что прижималась, по нижней губе к другому. Вторая ладонь поднялась к такому же, как и её, разгоряченному лицу, придерживая, мягко сжимая тёплую худую щёку и не позволяя отстраниться. Одним аккуратным движением языка она скользнула внутрь, выбивая шумный вдох, моментальную реакцию напротив, и льдистые глаза расширились. Мужские руки стиснули хрупкие плечи, затем опускаясь к ниже, к пояснице. Но в конце концов были слышны лишь короткие вдохи среди почти немых звуков слияния ртов, языков.       Они редко целуются именно так. И это всё потому, что не выдавалось нормального случая, либо же… Морок пытался отстраниться. Выдумывал всякую нервную странную дурь, как полный идиот, только бы не показывать себя всего, успокоиться самому, успокоить её и успокоить…       Свой нарастающий стояк. Стояк, стремительно становящийся слишком заметным и сильным. Стояк, мешающий ему нормально жить, но что поделать? Ничего, потому как точно не дать ей знать и уж тем более пытаться сделать с этим что-то. Почему?       Ну… Потому что. Потому что было много причин, по которым не хотеть этого для него было нормально, и их было достаточно.       Но быть с ней так, чувствовать её язык рядом со своим, пусть кто-то скажет, что противно, однако кружило голову по-особенному, по-влюбленному. Сливаться слюной и чувствовать странно сладковатый вкус его рта — чересчур хорошо, чтобы отказаться. И бурлящая по венам горячая от близости и ощущений кровь вместе с яростно колотящимся сердцем побуждали и умоляли делать всё, лишь бы не останавливаться. Усталость Вари как рукой смахнуло. Господи, она даже не знала, что когда-то предоставится шанс увидеть своего Морока, но раз уж это случилось сегодня…       Мысль мелькнула в затуманенном разуме. Ужасная, глупая, постыдная, может, даже грязная, она нашла отклик в теле, и вот её руки мягко, ненавязчиво, осторожно подталкивают Влада в грудь чуть дальше. Она делала аккуратные шажки, не желая прерываться в порыве страсти и одновременно нежно двигая его ближе… Ближе к кровати.       Он не сопротивлялся, пока ногами не почувствовал что-то, чего сначала не понял от растерянности, но в следующий момент Варя уже отстранила свои блестящие заслугой чужого языка влагой губы и заглянула в голубые глаза, горящие чувствами к ней и легким смятением. И посмотрела она так, что от чего-то Морок сразу понял, что это её постель.       К такому жизнь его не готовила.       Хотя, безусловно, сделала это еще давно, однако кто-то этого еще не понял. В каждый раз, когда принцесса отчаянно желала продолжить, он трусливо уходил, затем всю ночь ненавидя себя за это. Он и вправду боялся. Он не хотел обременять её этим своим возбуждением, не хотел смотреть на её красивые аметистовые глаза, тонущие в недоумении или, что ещё хуже, в страхе. Не хотел… Не хотел сделать что-то не так и в каждый раз убеждал себя, что они ещё недостаточно близки, но обманывать себя получалось тоже с трудом. Он останавливался, несмотря на то, что видеть растущую обиду в очах своей любимой девушки было невыносимо.       Он даже мечтать о чем-то больше поцелуев не осмеливался, а если и делал это, то в следующие мгновения просто ходил по комнате и мысленно причитал себе, как же это нехорошо.       А она хотела.       И именно поэтому ещё разок подтолкнула и… Влад не смог сопротивляться и, держа ее в руках, всё-таки плюхнулся на её большое и до того идеально заправленное ложе. И Варя мягко опустилась туда, но сама, затем устраиваясь поудобнее и помогая ему сделать то же самое. Плавными движениями её помощи парень наконец оказался у изголовья кровати, и голова утонула в мягкости подушек. Он приподнял глаза, и… Дыхание невольно перехватило очень быстро.       Она практически сверху. Старается сдерживать рваное дыхание и осознать то, к чему сама ведёт.       Чем дольше ждёшь, тем больше хочешь.       И ей видеть его снизу было не легче. Странное чувство появилось на сердце, при этом не вытесняя никаких других, но даже усиливая. Жаркое, одурманивающее и отдающее вниз по телу.       Похоть?       Именно она заставила её придвинуться поближе и опуститься. Опуститься своими бедрами чуть выше его, к торсу, так близко, но увы — желанное трение не получено, зато возбуждения достаточно. Нужно немного терпения… Варя осторожно наклонилась вниз и припала к теплой коже шеи, оставляя поцелуи. Сначала короткие и недлинные, но следующие оказались вовсе не торопливыми и явно намеренными оставить небольшое напоминание. Маленькое алое напоминание о том, что между ними было.       Морок не сдержал какого-то странноватого звука, что родился в груди, но вместо того, чтобы действовать или что-то говорить, отвёл взгляд, обильно зардеваясь. Его руки всё так же лежали на её талии, замерев на месте. Он не мог смотреть на неё. Слишком тесно, и пах уже упирается в ткань брюк. Оставалось молча молиться, чтобы девушка на нём ни в коем случае не сместилась чуть дальше и не почувствовала бедрами его упирающуюся, топорщащуюся ошибку, которую исправить он был не способен.       И когда женские пальцы оказались на рубашке, которую он надел, наверное, впервые за то время, что начал встречаться с принцессой Штомграда, а припухлые губы становились все ближе к ключице, сердце начало звучать в ушах: — Колючка…       Надо всё исправить. Остановиться, как обычно, затем сказать ей то, за чем он сюда вообще пришёл, разобраться с этим и тихо ненавидеть себя за очередной провал в своей личной жизни и ждать, пока всё напряжение в теле упадет до привычного состояния. Но девушка даже не шелохнулась, и первая пуговица расстегнулась, после и вторая. Вид её, раздевающей его… Не помог. И получилось лишь шумно выдохнуть: — Варя.       И это сработало.       Она медленно приподнялась на ладонях, и пару фиолетово-каштановых прядей свисало прямо у Морока над лицом. Аметистовые полуприкрытые глаза отдавали неясной и размытой томностью. Сверху она даже красивее и…       Глупости какие. — Может, нам надо… — и когда надо было заговорить все слова исчезли с языка, но он их нашёл. — Ты правда хочешь, чтобы я прекратила?       Варя едва ли не добавила грустное «снова?», но сдержалась. А Влад затих. Мгновение, два, три — казались вечностью в ожидании ответа. Девушка, конечно, не хотела его заставлять, но… Ему разве не хочется самому? Она же видит. Видит такое же желание в его глазах, поступках, взгляде. Так почему каждый раз происходит одно и то же? — Ну же. Просто скажи «не хочу», и я остановлюсь, — прошептала принцесса, отводя взгляд. Лишь бы он не сказал этого… — Не хочу, — немое разочарование уже окатило волной, пока он продолжил сквозь горький ком в горле и проклятия в голове, обращённые к самому себе. — Не хочу, чтобы ты останавливалась.       Неужели? Неужели, правда?       Вот и всё. Было не так трудно признаться, как он думал.       Большие и до этого усталые от его отказов глаза заискрились легкой радостью, необычно смешанной лишь с бо́льшим возбуждением, начинающим ныть меж ног. И мужские пальцы дёрнулись, заставляя застыть. Поднялись выше, к выпирающим лопаткам и, наконец, касаясь верёвок корсета. По позвоночнику вниз мгновенно пробежали разряды. Влад и… Пытается её раздеть?       Все дворцовые дела испарились. Канули в бездну, оставляя от себя только комнату, в которой всё это происходит. — Как ты вообще в этом дышишь?.. — он шумно выдохнул, стараясь развязать этот несчастный предмет одежды побыстрее.       С ним рядом дышится легче. Прилив нежности от этой мысли захлынул девушку, но она не смогла сказать этого: — Лёгкими. — Остроумно, — с последним шнуром корсет остался в стороне, и вдохнуть полной грудью стало невероятным облегчением.       Однако холоднее от этого не стало. Жар не проходил, особенно когда…       Найдя свободный кончик завязок платья на ощупь, он аккуратно, слишком неспешно потянул за него, смотря только волшебнице ветра в глаза, но волнуясь. Невероятно волнуясь, как маленький покрасневший мальчик, которого пристыдили за что-то очень плохое. В комнате повысилась температура, что всегда казалась гораздо ниже. Без любимого было пусто, тускло и холодно, а с ним хорошо. Не одиноко, ярко и очень-очень тепло.       Платье в конце концов ослабло и было готово упасть, складочками собираясь чуть ниже талии. После Варя быстро вытянула руки из отверстий коротких рукавов, освобождаясь. Льдистые глаза расширились, а пальцы бессознательно сжались, когда одежда упала с плеч, оставляя Морока стыдливо и совершенно неосознанно разглядеть открывшиеся изгибы.       Нижнее бельё абсолютно незамысловатое и простое: белый лифчик на тонких бретельках, но очень похожий на топ и явно расшитый королевскими портными. Ей и не нужно красивое: зачем? К приходу Влада она совсем не готовилась — даже не представляла, — а с любимым человеком бельё далеко не самое важное. Варя была невообразима прекрасна сама по себе. По крайней мере, в глазах смотрящего. А в вниз, к ложбинке, спускалось янтарное украшение, заставляющее что-то в груди парня содрогнуться. Ностальгия нахлынула больно-приятным разрядами по спине и мыслям.       Рёбра еле заметно выпирали от того, что от стресса и вечных нервов последнего времени она постепенно исхудала. Надо будет напомнить ей чаще есть… Позже. Всё позже.       Запретный вид распалил желание окончательно. По щекам мазнуло пламя. В области паха неприятно стянуло, требуя большего и лишь её. Ладно… Возможно, он даже не станет отрицать того, что все прошлые разы отказываться от того, что было бы вполне вероятным, было трудно. Но в этот раз… Нет, он не откажется — постарается, — несмотря на то, что это труднее в несколько раз. Но только ради неё.       Пока Морок рассматривал её, позабыв обо всем остальном, девушка ловко скидывала с себя одеяние полностью, откладывая в сторону смятое платье. И приступила к нему. Нетерпеливо, но с попытками сдержанности, тонкие ласковые пальцы начали расстегивать оставшиеся пуговицы на рубашке, и лишь тогда Влад через силу смахнул наваждение и начал помогать снимать с себя всё лишнее.       Мужская грудь осталась оголена. Довольно подтянутая, что неудивительно — за годы преподавания спортивного предмета в Волшебном колледже быть нестройным было бы трудно. Да и сам он часто выливал свои переживания в качестве тренировок или активностей. Так и хотелось прильнуть полными губами к новооткрытой коже, но не всё сразу. Глупую рубашку, которой Варя бы предпочла обычную спортивную накидку, ждала та же участь, что и платья, и, смятая, она оказалась рядом с ним.       Неосторожным движением слегка отодвигаясь без каких-либо плохих намерений, принцесса на миг поморщилась, а после остановилась. В сердце ёкнуло, рядом послышалось короткое шипение.       Его стояк.       Его возбуждение такое же сильное, как и её влага. Она не хотела задевать… Но поздно. Секундное трение лишь усилило всё, что между ними было, в стократ.       Девичья рука хотела было дотянуться до ремня, но её остановило ощущение теплых пальцев на застёжке бюстгальтера. В груди всё сжалось, и она чуть ли не зажмурилась в ожидании, но всё произошло быстрее. Морок, честно, не то, чтобы хотел… Скорее, не думая аккуратно отодвинул бретельки, и лишь потом понял, что творит. Голубые глаза сразу застенчиво метнулись в сторону. Наверное, не стоило так делать… По крайней мере, член настолько сильно у него не напрягался ещё ни разу.       И всё же небольшая грудь не смогла не приковать взгляд. Пускай Варе было немного неловко скорее от неопытности, она смотрела только вниз, своими очами стараясь приковать его, увидеть реакцию. Что это на его лице? Стеснение?       Через столько всего прошли, и он до сих пор думает о сексе, как о табу. — Ты чего? — она наклонилась поближе, в конце концов ловя его взор, полный каких-то сомнений и неясности. Слишком заметный румянец на его бледных щеках виден и в тусклом теплом свете торшера. — Ничего… Ты красивая просто, — Морок не совсем отрицательно помотал головой, но и не утвердительно. Голос совсем затих. — Очень… Очень.       Никогда грудь женскую не видел?       Но Варя лишь легонько улыбнулась его словам и очевидному смущению. На словах, в жизни, в простых поцелуях такой уверенный и гордый, а сейчас… Такой. Девушка невольно умилилась, но нарастающее возбуждение начало давать о себе знать несильной пульсацией, внизу тянуло, умоляя пойти дальше и не застревать в очередном цикле из невольного начала прелюдии и мгновенного ее прерывания. Они оба слишком долго воздерживались.       Ремень, на вкус Вари, начал очень мешать. И брюки тоже стали лишними… Надо исправлять. Руки неспешно потянулись к металлу, от чего сердце Влада встрепенулась, и настоящее понимание того, к чему они сейчас идут, ударило в голову. Мужские пальцы впились в мягкую кожу сидящей на нем девушки, когда оставшиеся брюки больше ничто не поддерживало. Но к предпоследнему элементу одежды не коснулась, отдавая инициативу Мороку и учтиво убирая руки, смиловавшись и не желая больше видеть этих острых и насыщенно-алых скул.       И спустя пару вдохов и выдохов для морального успокоения, он смекнул, чего хочет Варя. И, что хуже, не мог — не хотел — отказывать ей или останавливаться, хотя бы просто потому что они стали чересчур близки, чтобы идти на попятную. Да и ведь… Он не может откладывать всё на потом из-за какого-то глупого страха и таких же предубеждений.       Что поделать. Ничего не остается… Девушка сползла с него на несколько секунд, чтобы снять брюки было легче и быстрее, едва ли не потираясь о ставший слишком заметный бугорок, натянувший ткань. Слезла… Владу должно быть легче, да? Тогда почему она отодвинулась на сантиметры, а ему так неприятно? Он ведь соглашается только для неё.       Или нет?       Он снял. Снял… Всё, что оставалось, как она и хотела. Теперь щеки Вари вспыхнули с новой силой, а глаза с долей любопытства и сочащимся во взгляде возбуждением скользнули на…       Член. Мужской — нет, его — член. Стоящий… На неё?       Головка уже была слегка влажной от предэякулята. Взбухшие, еле видные, тоненькие вены. Она не особо разбирается, что длинно, а что — нет, но это выглядит… Определённо как первое. И как это вообще должно в неё вместиться? То есть…       Девушка придвинулась ближе, обратно, и всё туда же, наверх, нависая над Мороком. Но только когда сердце бешено заколотилось, готовое раздробить собой рёбра в предвкушении и легкой нервозности, в голову пришла мысль, заставившая на мгновение остановиться. У них ничего нет. Ни смазки, ни презервативов — любых контрацептивов.       Чёрт.       И как Варя могла знать, что в этом замке ей в ближайшее время понадобится хоть одна вещь, связанная с занятиями любовью? Здесь нет её вины. Если смазки и естественной, вероятно, будет достаточно, судя по ощущениям, то с контрацепцией все плохо. Но… Нет, остановиться нельзя. Досада засаднила в груди от одной лишь идеи того, что всё закончится так: они, раздетые, невероятно возбужденные, близкие как никогда и прекращающие это из-за отсутствия нужной подготовки. Однако… Можно же быть осторожными?       Опасная мысль, которая не должна была когда-либо появляться, мелькнула в закоулках разума.       Они же доверяют друг другу, да? Безусловно. Столько всего вместе пережили: длительное время скрывались в колледже, встречались как преподаватель и ученица, сражались против совместных опасных врагов и даже друг против друга, так… Разве трудно быстренько отстраниться? Да, это определенно самое безрассудное и опрометчивое, недалёкое и поимеющее последствия в будущем решение в их жизнях. Варе обязательно будет невероятно стыдно, на душе станет грязно от своего же разврата, она вспомнит про их текущее положение и собственный, кажущийся неизбежным, королевский долг, но… Позже. Всё позже.       Первый секс, и без предохранения. Кто, если не они?       Пропасть пересечена. Теперь всё будет по-другому и вряд ли станет, как прежде. — Ты уверена, что… — начал Влад, разглядывая излюбленные черты с толикой беспокойства. — Мы раздеты, — хотелось усмехнуться от его вечно волнующихся мыслей за маской хладнокровия, которую только она могла снять. — И я хочу… Сама.       Сама.       Парень смог лишь сухо сглотнуть и скомканно кивнуть, аккуратно придерживая Варю, что подрагивающими от душевного трепета, возбуждения и неверия в то, что сейчас происходит, пальцами осторожно снимала пропитанные влагой трусы. На самом деле, так лучше. Если волшебница будет на нём, то и двигаться будет, как удобнее ей, сможет регулировать и делать всё так, как нравится. Один из сокровенных страхов Влада в области мыслей о том, что пора бы прекращать прерывать каждую прелюдию, забитой противоречивыми убеждениями, покинул грудь с тихим выдохом облегчения.       Он не сможет самостоятельно сделать ей неприятно или больно. И это странно… Нравится. Нравится, что она берёт инициативу в свои руки и возвышается над ним. А он даже не понимает, почему, как какой-то идиот.       Варя осталась без одежды. Совсем. Прямо как её возлюбленный. И одна лишь поблескивающая подвеска служила напоминанием об их прежних связях.       И в лёгких загорело, когда дышать стало труднее, а в низу живота изнывало от желания и неистово трепетало от волнения. В глазах на миг зарябило. Это и вправду происходит?       Принцесса неспеша устраивалась в нужное положение. Ненужные вопросы в ненужное время закопошились в затуманенном страстью сознании. Терять девственность же не так больно? Нужно просто расслабиться, всего-то и делов.       Не терять девственность, а приобретать новый опыт. Не лишаться, а принять новое и довольно неизбежное. И делать это с особенным человеком.       Мужская ладонь осторожно опустилась на напряжённую поясницу, а вторая чуть ниже, на ягодицу, чтобы помочь. Странная волна заботы и беспокойства охватила его при виде её, с некой опаской подглядывающей вниз и крайней старающейся подобрать нужное положение. Скоро всё поменяется, и мысль трепала нервы, как никогда. Тихий низковатый голос практически ласково раздался: — Всё в поря…       Она потёрлась о головку и…       Блять.       Села.       И вместо продолжения фразы вышел резкий краткий полустон, слившийся с её, протяжней. Стенки моментально сжались от новых, слишком непонятных ощущений, отчего бедра дёрнулись чуть выше сами по себе. Аметистовые глаза крепко зажмурились, а румянец грел кожу, постепенно доходя до каления. Личико поморщилось, и на члене почти незаметно, но виднелись крохотные, алые, как следы женских поцелуев на бледной шее, капельки.       Варя ладонями опиралась о тело снизу, стараясь не очень сильно налегать. Задержалась на самом кончике, усердно пытаясь привыкнуть и не делать резких движений, что могли бы повредить обоим. Дыхание затаилось в ожидании каждого следующего действия.       Кадык невольно дрогнул. Владу было трудно сфокусироваться на девушке, но он приложил усилия, а пальцы крепко сжались на ней. Нужно было спросить. Ему не хочется, чтобы ей было… Плохо. — Не больно? — голос издевательски поломался и охрип.       И вместо ответа она просто скользнула вниз.       И вверх. И снова вниз… Медленно и аккуратно, приноравливаясь. Опять вверх, едва-едва наклоняясь вперед. Искренне желая не издавать звуков, — всё же они там, где услышать непременно могут — Варя задержалась и глубоко втянула воздух, концентрируясь. И двинулась самую чуточку ниже, почти достигая основания и выбивая глухой и тяжелый выдох из побагровевшего парня, что прикусил губу. Он мягко надавливал пальцами, облегчал действия, приподнимал — делал, что мог. Лишь бы содействовать хоть как-то и показать, что ему не всё равно. Лёгкими взаимными движениями двигался к ней, пусть совсем не сильно.       Это… По-другому.       Однажды, после очередного сближения, когда Морок опять удрал, придумав отговорку, напряжение не спадало слишком долго. Стояло в штанах, унижая и напоминая о том, чего он опять избежал — скорее, потерял, — но всё на благо их отношений! И… Почему-то сдерживаться больше стало невозможно. Терпение закончилось вместе с нетерпеливым шевелением рук под одежду.       Сначала он касался лишь конца и невероятно, бесподобно правдиво убеждал себя в том, что ничего ему и не нужно. Это просто… Формальность. Чтобы тянущая в самом низу живота боль не беспокоила. Морок только не заметил, как рука стала двигаться ниже, по стволу, а затем и к основанию. Пытался отогнать все фантазии о том, как любимая томно шептала о своих чувствах. Но всё тщетно.       И после этого неделю в зеркало Владислав Владимирович не смотрел. И в полюбившиеся фиолетовые глаза тоже. Изводил себя занятиями спортом, а руки использовать было крайне неловко.       А сейчас она на нём. Такая же красная, как он. И невероятно красивая.       И почему он отказывался? Боязнь быть увиденным ранимым и чувствующим слишком много, уязвимым, развратным, негордым и совершенно мягким… Все страхи ушли из головы, и остались только безмерная теплая любовь и жгучие, чересчур приятные ощущения. Он, возможно, пожалеет об этом… Потом.       Звуки стало сдерживать гораздо труднее. Лёгкая боль Вари прошла и унесла за собой все опасения. Малость покачивалась назад, двигаясь наверх. Она почти привыкла, но всё же было безумно странно ощущать… Это. Глаза смотрели чересчур расфокусированно, но иногда удавалось посмотреть на Влада, отчаянно прилагавшего усилия, лишь бы пресечь всё, что может слететь с губ. Постепенно наклоняясь ближе к нему — так оказалось удобнее, на её взгляд, гораздо легче и приятнее — взгляды столкнулись. И без того рваное дыхание сбилось.       Прерывистые вздохи грозились перерасти в полноценные постанывания. Если девушка позволяла себе тихие возгласы, Морок усердно сглатывал рождающиеся в груди и отчаянно желающие вырваться звуки. И зря… Ей бы понравилось.       Немного быстрее и немного жарче.       Делать качки со временем было легче, а держать себя в руках всё сложнее и сложнее. Варя снижалась, опираясь на горячую мужскую плоть, пока не оказалась с любимым почти лицом к лицу. Видеть его перед собой, таким: настоящим, искренним, явно наслаждавшимся и цепляющимся за последние края рассудка — было слишком хорошо. Наполняло неистово бьющееся сердце, насыщало сильными эмоциями, сливающимися с телесными ласками и превращающимися в единое целое, оставляющее гореть в агонии страсти и внутренних переживаний. В самой идеальной агонии, что когда-либо удастся познать.       Девушка вжалась до конца, вбирая ствол полностью, и стон, походящий на всхлип, всё-таки слетел с пухлых губ, а брови сдвинулись вместе. Но не только она не смогла заставить злосчастный звук исчезнуть: Влад почти думал сдаться, когда гортанный еле слышный и пресеченный едва ли не скулёж выбрался изо рта.       Женская голова опустилась ближе к плечу Морока. Так лучше… Чувственнее. — Варя, — полустоны начали сменять затрудненное дыхание. Он еще никогда не сдавался так легко.       Но ей и целиком отдаться можно.       Упомянутая лишь словила его глаза в своих, не в силах сказать ни слова. Но он вкрадчиво продолжил, искренно стараясь не сводить взгляда: — Я люблю тебя.       Сердце зашлось от натёкших ощущений, задевавших и обливавших саму душу. Прошлая влага чуть ли не подступила к аметистовым глазам вновь от порыва эмоций, смешанных с плотскими настроениями, но она сдержалась. Наклонилась, сокращая расстояние и чуть ли не касаясь его живота своим. — И я… Тебя, — прошептала Варя, на мгновение ускоряясь в движениях почти неосознанно и тянувшись к губам Влада.       Протяжный поцелуй, и парень всё же дождался момента, чтобы оставить и на ней один след, одно воспоминание о себе на ключице. Бордоватая пометка не сойдет пару дней так точно. А больше… Больше ему и нельзя оставлять на ней чего-либо. Чудом он вообще позволил себе такую вольность, как в бездумном побуждении запечатлеть что-то на её теле, пока они в этом проклятом дворце, где любой может заметить. И им это точно не нужно. Слава небесам, пока что всё огромными усилиями у них все получается довольно тихо.       Темп набирался и набирался, пока не стал пограничным. Удовольствие трения переросло в жажду освобождения, отчаянного желания разрядки. Парень подавался и делал осторожные и очень контролируемые самим собой толчки навстречу, но всецело давая ей вести. Однако Варя не собиралась спешить. Хотелось продлить этот момент, запомнить всё от начала до самого конца. И не только ей. Абсолютно каждую деталь: то, как теплый свет сбоку отражался в льдистых глазах, её томный взгляд, неизмеримое и неописуемое чувство единения, мягкость небольшой женской груди на его, мужской, когда она прижимается, легкий и едва заметный влажный блеск пота на телах, сладострастные звуки, осязание каждого выпирающего позвонка на выгибающейся спине… Совершенное «всё».       Это и есть секс? Это больше.       И пусть они обречены. Обречены на то, чтобы вечно скрываться и сквозь режущую боль преодолевать вечные проблемы и обстоятельства, мешающие быть рядом. Обречены страдать и радоваться переменно, а может, даже совмещать. Обречены чувствовать, как разум сжимается от тоски и жалости, а сердце отказывается хоть на миг сомневаться в силе чувств.       Они обречены лишь на то, чтобы тлеть и падать, рассыпаясь прахом чувств. Возгораться и взлетать вновь. Обречены никогда не выбраться из этого ломающего рассудок, но укрепляющего любовь цикла, такого же идеального, как рождение, жизнь и неизбежная смерть.       Но они вместе. И остальное не так важно, если они ещё ни разу не облажались в решении всех преград, что мешают жить. — Влад, я… — дыхание участилось и разогналось с бегущей по сосудам кровью чрезмерно быстро. Такое постоянное ощущение по телу, будто она сейчас прыгнет в бездонную пропасть.       Тот лишь слабо кивнул, сдавливая мягкую, нежную кожу пальцами. И он чувствовал свой близкий конец, долгожданное и настоящее отпущение этого бесконечно долго накапливающегося возбуждения. Наконец, не голословно. — Нам нужно… — он ненавидит моменты, когда эти глупые гортанные звуки выходят изо рта, самым неловким способом перебивая.       Но Варя всё поняла. Нужно отстраниться, обязательно, иначе… Лучше не думать. По крайней мере, они слишком молоды. Одна — в принципе, другой — морально, но юны для того, что потенциально могло бы произойти. И любое нежелательное действо, которое потенциально имеет довольно — очень — плохие последствия, должно быть избежено.       Рано или поздно, но это должно было случиться. И вот, через пару движений вверх-вниз…       Длительный и приглушенный её же крепко прижатой к собственному рту ладонью стон раздался почти у самого уха Морока, вынуждая того задохнуться от эмоций и широкими глазами вбирать её заворожённым и одурманенным взглядом. Прерывистые и быстрые стуки сердца, она могла поклясться, на несколько мгновений слились в один-единственный. На душе появилась внезапная тяжесть, затем с невероятным порывом счастья резко снятая. К каждому кончику пальца покатилось непонятное и смешанное, но такое чертовски идеальное и сладкое наслаждение.       Влад, захваченный неясным любопытством и одновременно ещё сильнее разгорающейся похотью от вида её такой, сделал ещё несколько более резких движений, оставлявших его в считанных шагах до оргазма. Он придержал девушку, до сих пор отходившую от прилива, и та сразу смекнула, невзирая на постепенно находящую приятную усталость. Быстро отстранилась, теперь сидя чуть ниже, на его бедрах, и… Приставила к головке ладонь, которой мгновения назад зажимала себе рот.       Сердце в страхе и запредельном удовольствии одновременно сжалось. Рваный низкий стон.       Он кончил ей в руку.       Пальцы испачкались в светлой липкой сперме, но Варя лишь глянула полуприкрытыми от истомы аметистовыми очами и… Улыбнулась? Вытерла руку о что-то, что затем придётся тщательно стирать, но сейчас не имеет значения. И где-то под его боком тихо устроилась, ложась поудобнее.       А сама так и светится от счастья. Ведь добилась же своего. — Ну что? Было так страшно, как ты думал? — она посмотрела на него, хитро сощурив глаза и сдерживая довольно застенчивую ухмылку для того, чем они только что занимались.       Тот лишь ласково закатил глаза, за ней чувствуя, как конечности постепенно ослабевают, и на смену жгучей страсти приходит разливающаяся нега. Странно начинает клонить в сон: — Не настолько. Даже можно сказать, что мне… Понравилось, так и быть. — Просто понравилось? — и всё же белые зубы оголились с лучезарной и, кажется, едва ли не ослепительной улыбкой. Не оценила его ответ, но смеяться почему-то очень хотелось. — Ладно, может быть, больше, чем «просто понравилось». Поживем — увидим, — Влад невинно пожал плечами, поворачиваясь поближе к Варе. — Знаешь, это было довольно заметно. Нет… Слышно.       Румянец почти что мазнул по начинавшим остывать щекам, но Морок лишь в напускном неодобрении поджал губы, одновременно осторожно приобнимая уставшую девушку и притягивая к себе. Может, они закончили с насущными… Вопросами, но её тепла хочется всегда. Хочется любоваться каждой чёрточкой спокойного лица. И она поддалась, в ответ пододвигаясь поближе.       Странно, но Влад тоже счастлив. Так, как в последние годы — не, десятилетия — ещё никогда не был. — Так зачем я пришёл-то… — он выдохнул спустя некоторое уютное молчание, заглядывая в глаза нагло отвлёкшей его Колючки. — Сбила меня. — Выкладывай давай. — Вообще-то я подумывал над планом, как вытащить тебя отсюда.       Выражение лица Вари поменялось с расслабленного на крайне заинтересованное. Если Морок что-то задумывал, тем более, план — значит, он точно был продуманным и заставляющим подумать других. Ну, или же восхищаться, как он вообще додумался до такого. В прошлом ему приходилось множество раз выдумывать изворотливые хитросплетения. Да и стратегии — его главная скрытая страсть.       После Колючки, конечно. — И? — она нетерпеливо спросила, принимая положение удобнее, не в силах не ёрзать, чтобы выслушать всё от начала до самого конца. — Ну…       Они никогда не перестанут искать способы. И даже если надежда умирает последней…       Их надежда не умрет никогда.