Настоящая дружба

      Скрип кровати разносился по всей комнате, прочная древесина адхигамы точно была создана не для того, чтобы выдерживать четверых активно двигающихся на ней людей, но стойко проходила это испытание и даже ни разу не подвела за все дни использования. Словно музыка, грохот соблюдал свой ритм вместе с вырывающимися наружу томными вздохами и тихими стонами, аккомпанементом которым служило перерыкивание от двух альф, окруживших своего омегу. Течного омегу.       — Мг-ах.       Принимающий мокрые поцелуи от одного, растягиваемый с двух сторон и зажатый с трёх, аль-Хайтам тяжело дышал, находясь на грани где-то между отключением от мира и вознесением в Селестию. В своём несоображающем пространстве его окружали только громкие шлепки кожи о кожу; дрожь, импульсами проходящая по всему телу, задевающая все нейроны кончиков пальцев ног, что коротко поджимались от каждого нового попадания, то одного, то другого налитого члена по часто сокращающимся стенкам влагалища, переходила на стопу, натягивая ту до мелких судорог, задевала онемевшие от напряжения икры, переплеталась с мурашками, то и дело скачущими по его шее, плечам и спине от количества слюны на местах, отмеченных мокрыми поцелуями и языками, присвоенных укусами, расцветающими на бледной коже спелыми плодами фрукта чини, и прохладой, остающейся после горячего, опаляющего дыхания спереди и сзади. А ещё… запахи.       Кружила голову их безумная, казалось, совсем несочетаемая смесь, ведь ароматы боролись друг с другом, выпуская самые агрессивные и не самые мелодичные ноты вместе с настолько чарующими и нежными, что щемило сердце; въедались под кожу — кто больше займёт пространства не только вокруг, но и внутри, присвоит, вытеснив оставшиеся два, готовые вот-вот задушить омегу. Вокруг всё сливалось в дурманящих запахах лотоса нилотпала, орехов аджиленах и цветов скорби, вырывало в реальность перешёптывание песка и перца, взрывные электричество и амбра мельтешили в зачатках, заземляли всё месиво благовония и мускус. Запахи обволакивали его в прочный кокон, неосязаемые, хоть и казалось — стоит провести рукой по воздуху, как тоненькая плёночка опутает пальцы, точно так же, как и три пары рук сжимали мелко бьющееся от переизбытка всего тело. Вот руки-то как раз были реальны.       — Какой же ты, — задушено выдыхает звонким голосом Кавех и вырывает лицо Хайтама из поцелуя Тигнари, самолично вовлекая того в не менее жаркий и глубокий, всё не прекращая хаотичные толчки. Омега успел лишь немного приоткрыть глаза, прежде чем снова закрыть их от невозможности происходящего. Слишком. Слишком уж много всего, и смотреть в такие горящие страстью глаза напротив — тоже выше сил.       Кавех же полностью впитывает в себя эмоции перед лицом, выцеловывая обкусанные губы, и, победно сверкая глазами, кидает взгляд за плечо скачущего на двух членах Хайтама. Надо сказать, уже не так активно, как несколькими минутами ранее. Ещё несколько толчков, и ему явно нужна будет помощь пары рук.       — Каве, — басовито рычит Сайно, замечая откровенную провокацию. От фантомного песка хотелось почесать нос. Подоспевший Тигнари же хитро хмыкает и тычется холодным носом в карамельную шею, после уже несдержанно прикусывая. Вздрог проходит даже через аль-Хайтама.       — Нет, ну ты посмотри на него, — Кавех резко отпускает влажное от слёз лицо и насколько позволяет физика — поворачивает в сторону доминантного альфы. Хайтам издаёт сдержанный и короткий стон, быстро сводя его в мычание. Слишком.       Слишком чувствовать себя таким открытым и выставленным напоказ.       Слишком пьянит вино и усиливает всё пряность корицы.       Сайно ловит того за подбородок и так же заводит в поцелуй, жадный, властный, не терпящий никаких возражений, звук песка стал только сильнее, будто говоря Кавеху: «Теперь я лидирую». На что тот в ответ ускоряет движения бёдрами, выше и выше подбрасывая аль-Хайтама, придерживая всё-таки отказавшие в движении ноги, сжимая накачанные бёдра так сильно, как если бы омега планировал сбежать от них двоих. Но тот может лишь сжимать их плечи по обе стороны и из последних сил по инерции разгибаться в коленях, то и дело пропуская свист между зубов. Жмурится до мушек от чувства наполненности. От того, насколько его видят насквозь, точно акаша продолжала существовать.       — Он такой сдержанный, так отчаянно пытается продержаться как можно дольше, — и на этих словах Кавех ведёт подушечками пальцев по раскрасневшейся головке клитора, слыша в ответ такое трогательное хныканье, что не кончить в ту же секунду было тем ещё испытанием, — ты ведь уже на грани, да, Хайтам?       И дует в чувствительное ушко, так вовремя подставленное к его лицу. Ему в ответ разносится жалостливый скулёж, и Кавех чувствует, как нутро сжимает его член сильнее. Сайно издаёт протяжный вздох, вот-вот готовый перейти в гортанный стон.       — Мхм, а сам-то? — выдает тот, обгоняя в скорости толчков, всё больше и больше нагибая аль-Хайтама к груди Кавеха.       Наконец освободившегося Хайтама вновь перенимает на себя Тигнари, уже не просто целуя того, а так жадно вылизывая, будто вместе с кофе на его губах остались сливки. Даже если Хайтам пьёт только чёрный. Даже если не пил сегодня, сразу же набросившись на своих только проснувшихся в гнезде парней. Во время течки было не до кофе, особенно когда цикл уже который месяц сбит и вместо лёгкого утреннего возбуждения, как оно бывало в начале жары, он чувствовал, что находится в жерле вулкана и внутри всё так мучительно больно сводило, от чего хотелось больше свернуться в калачик, чем залезть на ближайший в радиусе член. Когда собственные касания приносили скорее обжигающий дискомфорт, чем необходимое облегчение, и мокро было между ног так непомерно, что смазка леденила кожу, доводя до лихорадки, и всё тело трясло до стука зубов вплоть до момента, пока он не почувствует, как кто-то нежно гладит его по спине.       — Да он же невыносимый, — раздаётся недовольный вздох от возложенной тяжести, и Кавеху приходится сместить руки повыше, чтобы Хайтам окончательно его не раздавил, завалив назад.       Невозможный, прекрасный, запредельный, так ярко пахнущий тяжёлыми, сумерскими розами и кофе, с зажмуренным лицом цвета нежной кожицы персика и такой же спелой сочной мякотью внутри, максимально раскрытый для них всех, мокрый настолько, что смазка вытекает даже через два затыкающих дырку члена, из последних сил кусающий губы и закатывающий глаза. Не может. Слишком. Слишком-слишком много всего.       И кончает он тоже невыносимо, издав впервые за день длинный и громкий стон, пока из уретры выплёскивались тонкие нити прозрачного, ещё густого сквирта. Кавех изливается вслед за ним, не выдерживая давления сразу выходит, оставляя Сайно один на один с растянутыми стенками, стремящимися сжать его всё ещё крепко стоящий член и вытекающую наружу сперму Кавеха.       — Чёрт, снова, — тяжело дыша, последний мягко водит мозолистыми пальцами по дрожащим плечам омеги, зарывается носом в его влажные волосы, вдыхает мятный кондиционер и даёт тому время прийти в себя, вжимая в свою шею, так ярко сейчас пахнущую цветами скорби и йогуртовым, немного пряным вином. Аль-Хайтам на автомате слизывает с неё влагу. — Это так бесит каждый раз.       — Что поделать, — к нему ближе подползает Тигнари, оставляя на макушке омеги мягкий поцелуй, хитро щуря глаза, — у доминантных альф выдержка побольше будет.       — Агх, я знаю-знаю, — Кавех вздыхает, закатывая глаза и продолжает только после нежного поцелуя, в который его завёл Тигнари. — Хотелось бы просто иногда первым попробовать его повязать, — переводит свой взгляд на тяжело сопящего аль-Хайтама, что в следующий миг снова срывается на стон, уже более тихий, чем прошлый, но за ним следует их беспорядочная череда вперемешку с задушенными «нет» от возобновившихся внезапно резких толчков со стороны Сайно, — такого чувствительного и…       Кавех не успевает договорить, приподнимая лицо их омеги, как Тигнари рьяно набрасывается на него, заваливая на бок, вытягивает из-под Хайтама в сторону, чтобы взять первенство в их поцелуе. Со стороны могло показаться, что они дерутся, то и дело пытаясь принять лидирующие позиции, подмять второго альфу под себя, оставить больше своих меток и запаха. Только рычание их было скорее урчащим заигрыванием, а запахи не душили друг друга — смешивались в гармоничную симфонию. Тигнари то и дело вжимал пальцы в области затылка, выдавливая из Кавеха тихое мычание, второй ладонью придерживая за бедро, как бы невзначай проходясь большим пальцем около поджимающегося в послеоргазменной неге живота, когда Кавех же царапал длинными клычками его губы и нагло пропихивал язык в рот, стараясь заполонить собой как можно больше. Его руки ходили по худым, угловатым плечам, обхватывали тонкую шею, задирая голову Тигнари так, чтобы только у него была возможность выцеловывать его рот; двигались по волосам к чувствительным ушкам, которые хотелось так нежненько сжать у основания…       И Сайно лишь блаженно прикрывает глаза, вдыхая фоновый запах перца и мускуса, нежно улыбаясь цветочным нотам своих альф, пока под ним разносилась какофония из беспорядка и похоти. Длинные, белоснежные волосы спадают на влажную от испарины спину, щекоча ту, пока он придавливает Хайтама всё ближе и ближе к матрасу, окончательно утыкая в поверхность всем лицом и грудью, от чего так удобно становится держаться за вздёрнутые кверху упругие и дрожащие бёдра. Сайно облизывает свои пухловатые губы, слыша, как с увеличением скорости и силы его толчков, поймав новый угол, когда член входит предельно глубоко, заполняя собой всё пространство горящего нутра омеги, Хайтам больше не может сдерживать свои распущенные, как лепестки роз, стоны, пытается хоть как-то помочь себе приподняться с помощью сильных рук, но не может из-за дрожи в них, так что всё, что ему остаётся — через силу задушено дышать прижатой к поверхности грудью; сгребать до побелевших костяшек измятую, липкую простынь; мотать головой из стороны в сторону, чтобы выкинуть из головы весь свалившийся шквал «слишком», когда его чувствительная грудь елозит по шершавой поверхности и двигать задницей навстречу такому желанному члену. Где он, кто он — это всё сейчас ненужные знания. Мысли, что раньше рациональным потоком заполняли голову — выкинуть наружу и дать пространство рычаниям на фоне, похабным звукам от поцелуев и шлепкам о собственные бёдра, где мокро-мокро настолько, что от количества собственной смазки и спермы Кавеха, стекающей вниз по ногам, он скользит по ткани коленями, совсем уже не в силах держать их. Заметив это, Сайно только сильнее сжимает жилистыми пальцами его ягодицы, подтягивая вверх, и Хайтам не может не взвыть от прошедшего жжения по стоящим соскам, не может не толкнуться пяткой в сторону Сайно, промахиваясь так, что не заваливается на бок лишь благодаря крепким рукам и члену, который под новым углом заставляет глотать уже рыдания.       — Да, именно так, как тебе нравится, Хайтам, — обдаётся дыханием чувствительное ухо, по всей шее проходятся шершавым языком, поклацывая клыками на выступающих жилках. Голос Сайно хриплый, сухой — режет сознание и связь с миром, оставляя в голове только образ оранжевых, как песок пустыни в золотой час, глаз, смотрящих сквозь затылок. — Попроси.       — Ах! М-н-мнх, — в ответ ему только упрямое, протяжное хныканье.       — Ну же, — его запах везде, рука на поджимающемся в спазмах мускулистом животе, вторая не даёт двигать аппетитными бёдрами, — скажи моё имя. И я повяжу тебя, как ты того хочешь, — его голос переходит на откровенный, будоражащий шёпот. Сайно тоже на грани и кое-как держится из последних сил. — Заполню тебя до самых краёв.       Сладкая мякоть орехов душит.       Сайно не может не прижиматься всем телом к такому чудесному омеге. Желание слиться с ним, стать единым целым возносится в абсолют, набатом тарабанит, как пустынные барабаны при надвигающейся песчаной буре. Он — буря, Хайтам, блять, всё на свете. Его хочется захватить всего, и не важно, человек он, населённый пункт или самый чистый на свете оазис, так ярко благоухающий свежестью и тяжёлыми цветами. Ноздри, не переставая, раздуваются, желая захватить как можно больше волшебных нот. Это какой-то феромонный приход, не иначе. Что там Тигнари говорил про грибные галлюцинации? Так вот, они ни в какую не сравнятся с миражами, в которые вводит аль-Хайтам. Как если бы в поиске этого бесконечного источника кристально-чистой воды приходилось пить песок под гипнозом жажды. Невозможно напиться. Даже если дорвёшься.       Его толчки резкие, он давит обеими руками на плечи аль-Хайтама, выбивает из того стон за стоном и через шум всего беспорядка вокруг сложно различить даже своё дыхание, передёрнутое гортанными стонами. Только благодаря хорошему слуху, натренированному пустыней, где каждая песчинка имеет своё звучание, слышит задушенное, сиплое, тихое и такое просящее «С-Сайно», от которого на лице расползается тёплая, нежная улыбка.       — Хороший омега, — целует он шею перед собой, не доходя роста волос, где задушено пахнет сумерскими розами, проводит один раз по клитору, надавливая на розовенькую, припухшую головку, и изливается вместе с кричащим навзрыд Хайтамом, как и обещал, заполняя того до краёв, вместе с постепенно набухающим узлом.       Они измождённые, мокрые, липкие, падают на кровать, и Сайно только и успевает подставить локти, чтобы не рухнуть на готового сжаться в комочек Хайтама, сейчас активно пытающегося вдохнуть разгорячённого и густого, будто в вулканах Натлана, воздуха через шмыгающий нос. Где-то сбоку раздаются довольные стоны Тигнари и Кавеха.       — Вы такие сексуальные, что просто глаз не оторвать, — первым подползает Кавех и проводит носом по смуглому плечу Сайно, следом ведя по нему языком. Сайно пахнет персиками, а Кавех любит фрукты, возможно, даже больше вина, пускай оно и не исключает первого. Смотрит исподтишка, а после целомудренно целует в подставленную скулу. Тигнари же помогает им двоим лечь на бок, всё-таки узел ещё не скоро спадёт. Сайно благодарно за это мычит, и в груди разливается такое блаженное тепло, что корицей, кажется, скоро пропахнет весь дом, а то и улица.       — Ты молодец, — голос Тигнари спокойный, будто это не он яростно дрочил вместе с Кавехом, не сводя одурманенных глаз с яркого представления. Он легко заправляет серые волосы за горящие уши, наклоняется и целует аль-Хайтама в нос, а после накрывает своим хвостом, в который тут же зарываются дрожащими руками. — Так хорошо постарался для Сайно.       В ответ ему только сомкнутые губы в тонкую полоску и окончательно прикрытые мокрые от слёз глаза. Аль-Хайтам всегда такой после секса, особенно во время вязки. Тихий, отстранённый, где-то в себе и своих мыслях полных прострации. В общем-то, он всегда такой, кроме моментов с открытыми разговорами и жаркими дискуссиями.       Недолго только это целомудрие продлилось: стоило Сайно поудобнее перекинуть ногу, отчего узел и член внутри продвинулись дальше, как аль-Хайтам с неожиданным даже для себя громким стоном снова излился настолько мощной струей, что мог бы измазать свой живот и порозовевшие бёдра Кавеха, в итоге пачкая простынь, тут же сжимаясь в комочек, несмотря на протестующее шиканье Сайно, не ожидавшего такого давления сокращающихся стенок, и, дрожа, как осиновый лист, зарывается лицом в своё плечо и хвост Тигнари, подальше от внимательных взглядов.       — Чш-ш, это преступление быть таким, — восхищенно шикнув, не отрывая выпученных глаз от такого трогательного аль-Хайтама, Кавех смотрит, кажется, совсем перестав дышать. Архонты. Аж глаза щиплет: настолько, настолько это невозможно сексуально. С губ срывается протяжный и недовольный стон. — И как тут прождать полчаса?!       Его член снова стоял. Из их четвёрки он был самым быстро заводящимся и так же быстро приходящим к финалу. От этого и вязал он аль-Хайтама вторым, когда разгар течки вынуждал делать такой марафон, где передышка всем четверым грозит только когда жар омеги спадёт настолько, что не будет мучать уж сильно и с ним сможет справиться даже один альфа. Хоть и было такое всего пару раз. Преданный альфа никогда не бросит омегу в таком состоянии. А Сайно, Тигнари и Кавех были очень преданными и воспитанными альфами. С принципами по максимуму бросать все дела и бежать к аль-Хайтаму, стоит тому только войти в состояние пред-охоты и куда активнее начать выпускать феромоны. Может, раньше омега и «справлялся», таким образом доведя свой организм до гормонального сбоя, но сейчас он не был один. Даже в самые тяжёлые периоды течки с ним были его альфы.       И потому Кавех так сильно хотел помочь облегчить его состояние. И, на самом деле, своё тоже.       Вот только сейчас же тот мог только терпеть, сжимая свои ноги и недовольно елозить, испепеляя взглядом то Хайтама, то Сайно, смотрящего на него из-за широкого плеча так, что Кавех мог сказать наверняка — тот ухмылялся!       — Как вариант — упражняться, — всё-таки последний не сдерживается.       — Да ну тебя. Это не поможет! Всё дело в Хайтаме.       — Тигнари это не спускает с рук, поэтому и держится дольше, — названный хмыкает сбоку, закатывая глаза.       — Спускает с-, а-э… просто ты сейчас не видишь, как у него тоже стоит! — тараторит Кавех и осекается на всё ещё мягкий член Тигнари. — Ну почти…       Упомянутый лишь качает головой на победное хихиканье Сайно, подёргивая кончиками ушей от громкости этих двоих, и кладёт голову аль-Хайтама себе на колени. Тот стал заметно меньше вздрагивать и тяжело дышать. Ему всегда нужно было время вернуться в реальный мир, и в такие моменты единственный выход — терпеливо ждать и комфортить его.       Поэтому Сайно подхватывает инициативу Тигнари и начинает поглаживать Хайтама по спине и плечам. Нежно, мягко, чтобы тот смог понемногу привыкнуть к касаниям и уже в полной мере осознать физический контакт. Для него личное пространство и его нарушение всегда было намного болезненнее, чем у них троих. Аль-Хайтам — оголённые провода. Коснёшься — не только обожжёшь руку, но и пустишь болезненный ток по самому источнику, выводя его из своей спокойной среды. С ним нужно осторожно. Никаких резких движений и случайных столкновений, никаких хлопков по плечу или подкрадываний сзади. Всегда говорить о своём присутствии и давать время на принятие факта о скором прикосновении. В городе аль-Хайтам избегает людных мест, на природе — находится начеку каждую секунду, а в бою каждый шаг выверен до гимнастических изворотов — лишь бы было поменьше касаний, которые выходят из поля его анализа. Таких практически нет, но всякое же бывает. Нельзя расслабляться.       Поэтому Сайно очень ценит те моменты, когда аль-Хайтам не контролирует каждое движение в их присутствии. И позволяет себе самостоятельно прижиматься спиной к горячему телу сзади.       — Ну как ты?       — Мгм.       — Давай, посмотри на нас, — нежно перебирая серые пряди между когтистых пальцев, Тигнари мягко улыбается, раздувая всё больше своих благовоний. Аль-Хайтама они всегда успокаивали. На то они ведь и нужны.       Несколько секунд переваривания происходящего, и вот аль-Хайтам поворачивает своё лицо, укладываясь почти на затылок — поза не позволяет сделать это полноценно, и приоткрывает опухшие от слёз глаза, щурясь от дневного света, заходящего через витражные окна. Шмыгает от поступающего в нос воздуха вместе с затихающими, но всё ещё нежно обволакивающими всё тело любовными запахами его альф. И сам он отвечал им распустившимися розами. Он ощущал уют дома, мягкое тепло: запах свежих персиков на столе и корица в его густом, тёмном кофе, йогуртовые нотки в десертах, вечернее, пряное вино, благовония во время чтения древних книг, расслабляющее голову после тяжёлого дня среди шумного мира. Ничто иное, как безопасность. Омега лишь кивает и довольно мычит, перебирая попавшую под руку футболку Кавеха, выпавшую из гнезда во время их кувырканий. Его спину покрывают порхающие поцелуи Сайно, а Кавех поглаживает по бокам и плечу только самыми кончиками шершавых пальцев, которые так хочется обхватить и обцеловать каждый, но голова кажется неподъёмной, как громадный страж руин в долине Дахри.       — Ты только не расслабляйся, — с хитрецой хмыкает Кавех и переводит руку на подсохшую щёку, проводя по ней уже костяшками, — впереди ещё я и Тигнари.       — Р-рх, — от рыка Сайно по телу бегут мурашки.       — Хэй, что такое?       — Он… сжался, — раздаётся через сжатые от невозможной узости зубы.       Кавех чувствует, как живот скрутило чересчур болезненно. Он был готов кончить только от мысли, что Хайтам так же сильно желает и его. Что несмотря на такой дикий заезд, тот оставляет место в туманных мыслях для всех своих партнёров, даже если это всё ведомо неотступной беспощадной течкой, но тогда бы, возможно, омежье нутро выбирало самого сильнейшего альфу из них — доминантного Сайно, однако сердце Хайтама явно вмещает в себя намного больше. И не только сердце…       Кавех голодно вдыхает остывающий воздух и, склонившись всем телом, жадно целует лениво разомкнувшиеся губы Хайтама, которого хочется так сильно затрахать, что от невозможности сделать это прямо сейчас остаётся только вылизывать его рот уже на грани недовольных мычаний с его стороны.       — Ну какой же ты, како-ой, мх, — от этого одуревшего и бессовестного шёпота сводит в паху не только у вновь сжавшегося аль-Хайтама, под бёдрами которого уже натекла целая лужа сквирта и смазки. — Сайно, сколько ещё?! — рычит он и смотрит так голодно, так жадно сжимает плечо, что невольно пропускает нотки перца в свой голос и, кажется, вот-вот затрещит, не сдерживая амбру.       — Успокойся, — в ответ же ему холодно, до мурашек по всему телу, что рука с плеча омеги отдергивается сама по себе, отвечают. Хочется даже отползти на край кровати. Но Сайно прикрывает глаза и уже спокойно отвечает, давя в себе природный доминантный рефлекс, — Ммм… — он так сладко мычит в шею аль-Хайтама, что тот вновь коротко кончает и чувствует, как тёплые струйки спермы Сайно начали заполнять его по новому кругу. — Минут двадцать.       — Ха-ах, — Кавех протяжно выдыхает и всё-таки двигается к краю кровати, вставая с неё. — Я за водой.

***

      Трахать ленивого Хайтама было сплошным удовольствием. Тот был таким разнеженным, отзывчивым и мягким после двойного проникновения и узла Сайно, что его ноги с такой-то невероятной растяжкой было легче легкого закинуть на свои плечи и так же легко войти во всё ещё влажное нутро.       Наконец-то.       Кавех жадно облизывает губы, смотря в глаза напротив. Такие окутанные дымкой, будто влажное утро в чаще Апам, когда туман настолько густой, что даже бирюзовая, чистейшая вода словно покрыта плёнкой. От постепенно входящего члена его зрачок сильнее сужался, открывая больше рыжих вкраплений пылающих тычинок, и чем дальше член раздвигал чувствительные стеночки, тем чаще от аль-Хайтама исходило сдержанное мычание. Он то и дело сжимал взбитую простынь с кучей разной одежды из гнезда около своей головы и на мгновения пытался свести свои очаровательные, накачанные, немного пухлые в бёдрах ножки. Эти противоречивые мягкость и сопротивление только раззадоривали, и Кавеху стоило немалых усилий не сорваться в эту же секунду на бешеный темп.       Ему хотелось продлить момент на подольше. Кавех был страстным, жадным, нетерпеливым, но сейчас с дотошностью человека искусства пытался запомнить каждую деталь в своём невероятном омеге, отсканировать себе на подкорке сознания, чтобы воспроизводить после дендро-голограмму с помощью Мехрак и может… рисовать с натуры одинокими ночами далеко в пустыне, любоваться своим безграничным счастьем. Таким маленьким и очень милым. Так он подмечал, что Хайтам слишком зажат: проведи по мышцам — и даже копья Властелина Камня будут не настолько твердыми; что скулы у него напряжены — точно сжимает зубы чуть ли не до скрипа, даже пускай и выглядит расслабленным, напуская на себя безразличие, пока возбуждение и нужда от течки только-только начали накатывать после первого узла; что смотрит прямо и сквозь — точно пытается взять под контроль рвущиеся эмоции и уплывающие мысли; и живот у него впалый — потому что старается не двинуть бёдрами навстречу такому желанному члену, показывая свою жадность и нетерпеливость. Всё таки в чём-то они да похожи. Весь из себя такой рациональный, ещё давно, самый первый принявший любовь к близости и своим парням, но всё ещё с огромными сложностями в выражении своего удовольствия ярко и со взрывом. Такой уж Хайтам. Не было у него в детстве шанса показывать такое сокровенное кому-то. Говорить прямолинейно и рационально всё же не то же самое, что и показывать то, что порой сам не понимаешь. И Кавех готов любым способом помочь ему отпускать себя.       — Как себя чувствуешь?       — Нормально.       — О, да неужели? — руки поглаживают бёдра по сторонам, тут же чувствуя, как они напрягаются, пуская по члену волну вибраций. — Знаешь ли, ты так напряжен, что я даже член протолкнуть не могу дальше.       Загладить. Вот, что хотелось сделать с аль-Хайтамом. Вести руки выше и выше по телу, щекоча широкую талию, глазами облизывая каждый кубик пресса, чтобы после пройтись и по ним пальцами, скорее дразня, чем напрямую лаская Хайтама, который даже задержал дыхание, внимательно следя за массирующей его живот рукой. Кавех на секунду прикрывает глаза, представляя, что сейчас под рукой находится его же член, который всё чаще и чаще сжимают сокращающиеся стенки. Живот под рукой подтянутый, надави — не поддастся, от паха, заходя на пупок и выше к груди идут серые прядки волос — на груди их уже совсем не видно, настолько те редкие и светлые. Возможно, это и хорошо, потому что всё внимание должно быть приковано только к этой невероятной, накачанной и очень чувствительной груди с травянистым микродермалом по середине, в котором можно увидеть даже собственное отражение. Ну как вот так можно? Быть настолько эстетически красивым. Кавех даже забывает, что он вообще-то собирался трахнуть его. Может быть, об эту невероятную грудь, но… пожалуй, в следующий раз.       — Ты, считай, вошёл до конца, — жаль, что Хайтам, такой занудный, выгибает одну бровь навстречу и вырывает из сладких фантазий.       — Ммм, да, пожалуй. Знаешь, Тамми, ты так хорошо меня принимаешь, — он дерзко мурчит, ёрничает перцем и скалит губы в вызывающей улыбке.       — Ты снова за своё, — в ответ ему вздох и закатывание глаз, — хочешь поиздеваться?       — Ну что ты, я правда считаю, что у тебя хорошо получается, — ещё несколько секунд — и этот очаровательный румянец заполнит не только кончики ушек, но и всю шею, плечи…       — Я про это нелепое прозвище.       — А что с ним не так? — Кавех кокетливо ведёт бедрами из стороны в сторону, скорее плавно танцуя, чем совершая толчки и получает в награду зажмуренные глаза и сморщенный носик, в который тут же целует. Этого мало.       — Оно лишено смысла? Как если бы я называл тебя Виви. Знаешь ли, я думал, что этимология слов тебе… — он снова жмурится и затаивает дыхание, потому что Кавех, наглец, бесцеремонно ныряет своими губами к шее, туда, где красуются три пары маленьких дырочек, обычно спрятанных за высоким воротом безрукавки, а после игриво облизывает всё ушко, заходя по кромке раковины внутрь и в конце концов прикусывая мочку. Хайтам тихо мяукает и замирает, пытаясь вообще вспомнить, что он там такого умного хотел сказать, — изв…       Кавех нежно улыбается уголком губ. Такой дурак. Дураки, они оба, раз ему так нравится смотреть на такого занудного аль-Хайтама, пока он находится глубоко внутри его влажного, сочащегося смазкой влагалища, и как бы Хайтам не пытался это скрыть, но то сжималось так сладко, что не оставалось другого выбора, кроме как вскинуть бёдрами, подбрасывая омегу над кроватью.       — …есн-ах! — Хайтам задушено стонет, с хрипом проглотив все заумные слова.       — Вот так, Тамми, — Кавех уворачивается от почти прилетевшей в лицо пятки и обхватывает рукой щиколотку, — умничка, вдо-ох, — а после сильнее тянет ногу на себя, раскрывая омегу на все сто восемьдесят, чтобы наконец-то полностью усесться между этими невероятными бедрами, войти уже до конца так, что яйца и узел шлепаются о липкую от смазки кожу, и трахнуть, как это нужно, как правильно, как Хайтам того заслуживает.       — Нга-ах! Каве! — того словно выворачивает наизнанку, и он упирается плечами в кровать, стоит альфе сложить того напополам, прижимая коленками к чувствительной груди, и задать быстрый темп; дрыгает подзабитыми икрами, пытается вырваться, отползти, скручиваясь на бок, но снова оказывается перевернутым на спину с держащими его руками под талией и коленкой, и жёсткими, непрерывными толчками. — Ка-а-ах-ве!       Кавех всем телом чувствует его дрожь и слышит скрежет зубов, как будто режущий о доску мелок в кабинетах академии, настолько близко тот прижимается к омеге.       — Нет-нет, Хайтам, не так, — он обхватывает того за бархатную шею, лишь легонько надавливая на места желёз, чтобы дорваться до этого мелодичного, громкого и тонущего в слюне стоне, — вот так.       Его голос низкий, рычащий, и Хайтам в ответ на него только хнычет, захлебывается в невозможности прикрыться, полностью повинуясь тому, кто сейчас владеет его мыслями, обхватывает Кавеха за плечи, спину, локти рук, снова спину, будто ищет спасательные лозы на непреодолимом склоне, оставляет красные полосы от коротких ногтей, то ли пытается оттолкнуть, то ли притянуть, чтобы больше, сильнее, быстрее, ещё, ещё, ещё, до безумия хорошо, так, что мозги готовы вытечь через чувствительные уши, глаза закатываются, и внутри всё трепещет от своей покорной отзывчивости страстным движениям напротив, голосу альфы, горячему дыханию в шею, укусам, проходящим по всему горлу вперемешку с засосами, идущими ниже, ниже, до куда дотягиваются в таком положении, а Хайтам только и может, что плавится под этим, чувствуя, как от жара и новых фрикций по лицу покатились обжигающе горячие слёзы облегчения, которые Кавех то и дело ловил языком. Внизу всё горит, и так… так невозможно хочется, чтобы к нему…       — К-каве, — он произносит это одними только губами, но Кавех тут же склоняет лицо к нему, гипнотизируя своим пожаром света тришираита, готовый слушать.       Как раз возвращаются Тигнари и Сайно, ушедшие в уборную. Кавех готов поклясться, так долго они там были не просто так, и его догадки подтверждаются, стоит только краем глаза заметить капли спермы на губах Сайно. От картины, где Сайно, с острыми коленками, трущимися о холодную плитку, сидел перед Тигнари, который властно держал их доминантного альфу за волосы со сдержанной, но коварной ухмылкой, прокатывают новые импульсы возбуждения. Тигнари он такой… ему кто угодно подчинится. И не важен пол, будь даже бетой или омегой, его голос всё равно имел бы колоссальный эффект. Кавех уверен, убедившись в этом лично ни один раз.       — Начали без вас, уж простите, — о, ему совсем не было жаль, — Хайтам начал так мило просить.       — Да ну? — они оба хмыкнули и Сайно продолжил. — Мне вот кажется, что ты снова не дал ему выбора.       По всей комнате раздался громкий вскрик изгибающегося в спине аль-Хайтама настолько сильно, что ещё немного и затрещали бы позвонки, никакая растяжка не спасла бы. После такого и лекаря пришлось бы вызывать, убив двух кабанов одним выстрелом. Он скрещивает ножки за шеей Кавеха, и тот готов быть задушенным этими ебучими бедрами.       — Блять, — альфа, ахая в восхищении, зачёсывает свои взъерошенные волосы назад и прикладывает мягкую ладонь к мокрой от слёз щеке Хайтама.       Омега вдыхает смесь запахов, тычась носиком в самый центр ладошки, пахнущую дорогим кремом из шелковицы и подмешавшимся естественным запахом, казалось, цветов, что должны отпугивать только своим названием и ядовитыми спиртовыми нотками, но только тот, кто достаточно прислушается, за скорбением красных веточек сможет почувствовать пряность вина и мягкую сладость. Кавех замедляет темп, чтобы дать омеге время на передышку и возможность принять поцелуи пухлых губ Сайно везде, где только можно: на макушке, лбу, подрагивающих веках, в через раз дышащий нос и в конце концов получить их на своих раздражённых губах, чтобы ощутить пересушенность вперемешку с жаром, какой и в морях красных песков не видался. Хайтам был таким — его хотелось всего зацеловать. И затрахать.       Следующий стон глушится во рту Сайно. Тот, пропихивая как можно глубже в глотку Хайтама, ловит его своим языком, таким юрким и гибким.       — Смотри, что ты с ними делаешь, — хитрый шёпот Тигнари, который до этого расцеловывал повисшие в воздухе икры и щиколотки аль-Хайтама, подкрался со спины табуном мурашек, и Кавех довольно застонал, откидывая голову в сторону, давая Тигнари пространства для своих остреньких зубов. Из них четверых, разве что после Хайтама в течку, он больше всего любил получать укусы. Те так и кричали о принадлежности, а чувствовать, что Кавех нужен самым близким ему людям — самое что ни на есть важное. И эти укусы после будут опухать, чесаться, но разить калейдоскопом самых разных запахов на несколько миль вперёд, распугивая людей вокруг и в городе, и в жаркой пустыне, предупреждая всех вокруг: светоч Кшахревара самый счастливый альфа во всём Тейвате.       Ещё во времена студенчества Кавех смущался оставленных на нём меток, пускай и хвастался перед другими такими же учениками, но после всегда закрывал их ученической робой и лишний раз не заикался, если кто-то сам не попросит показать — в основном младшие курсы. Тогда он включал всё своё очарование и кокетливо откидывал длинные волосы в сторону, показывая грудь и шею. И чем старше он становился, тем чаще носил открытую одежду, тем больше меток появлялись на открытых местах. И тем больше ему хотелось ещё.       — Ммм, я-я? — Кавех благодарно мычит, когда Тигнари зализывает все места проказ. — Ты себя то видел? Распускаешь тут свои флюиды, соблазняешь всех. Я уверен, аль-Хайтам уже мечтает оседлать твой член.       Он спускает руку себе за спину и, нащупав текущую головку, проводит по ней самыми кончиками пальцев. В отместку Тигнари скрепляет свои руки у него над животом, сильнее прижимая к аль-Хайтаму, который, кажется, уже совсем ничего не соображал и не слышал, откидываясь в объятия Сайно, который только-только прекратил заливать его рот слюной, и задушено хватал ртом воздух полный феромонов альф.       — К-каве-е, — он зовёт так нуждающе и вытягивает руку вперед, что Кавех тут же обхватывает её, поднося к себе, целует каждый аккуратный пальчик и тревожно поглядывает из-за подрагивающих длинных ресниц.       — Что? Что-то болит? Хочешь сменить позу?       Порой он слишком заигрывался, ослеплённый своей страстью, поэтому больше всего боялся сделать их Тамми больно.       — Мне, — его тянут на себя, так трогательно и так тихо шепчут, пока обвивают руки вокруг шеи, оставляя сантиметры между лицами, что брови сами по себе изламываются домиком от нежности, — нужно…       Кавех понимает.       Он целует в уголок губ, поочередно обсасывает то верхнюю, то нижнюю, мысленно благодаря Тигнари за то, что снял ноги Хайтама с его плеч, — позу действительно давно было пора сменить, — а после прячет такого слабого и маленького омегу в своих объятиях и влажном поцелуе, опустив руки ему под поясницу и спину, начав массировать.       — Вот так, — влажные шлепки доходят до своего пика вместе с тем безумием, что творится сейчас между их ртов, — умница, сейчас, — он шептал это в каком-то ебанном забвении, перед ним был только Хайтам и поддерживающий кокон из запахов Сайно и Тигнари вместе с их порыкиваниями от того, что эти двое как два бешеных животных кусали друг друга и целовались над их с Хайтамом головами; его обкусанные и зализанные губы, которые было просто невозможно перестать целовать, ловя новые и новые хныканья со всхлипами. — Ты такой молодец. Сожмись для меня сильнее, Рухи, давай.       Прошепченное на древне-Дешретском признание в любви со всей искренностью и жаром в самое ушко, в которое остаётся только легонько подуть — и вот стеночки промежности сокращаются так сильно, что от звёзд перед глазами Кавех чуть ли не забывает протолкнуть дальше раздувающийся узел.       — Да, вот так, милый.       Альфа устало опускается на рыдающего аль-Хайтама, который даже не может держать ноги на весу — просто раскидывая те в стороны, положив голову на его влажное плечо, продолжает поглаживать где только можно, пока Сайно почесывает тёмный жемчуг на затылке омеги, улетевшего к Селестии от эмоционального перегруза. Тот благоговейно закрывает глаза, обнимая Кавеха и прижимаясь к нему, как темнозвёздник цепляется за всевозможные поверхности, чтобы существовать под водой, то и дело тихо-тихо взвизгивая от новых сбрызгиваний спермы Кавеха внутрь его пульсирующего лона, в ответ истекая прозрачным сквиртом, заливая и свой, и чужой пах.       — Архонты, я так хочу есть, — недовольно стонет Кавех, когда наконец-то получается отдышаться и зацеловывает в невозможном порыве нежности пульсирующую жилку шеи такого же невозможного аль-Хайтама.       — Пойдём, через пятнадцать минут, — хмыкает Сайно.       — Нет, ну это же ещё надо всё приготовить.       Вот всегда так выходит. Каждый раз они обязуются готовить заранее, когда у аль-Хайтама пик течки или хотя бы вставать раньше него, чтобы успеть позавтракать, пока их не захватят в плен и не заставят трахаться несколько часов по кругу, но каждый раз выходит так, что после бурной ночи вставать рано ну уж слишком тяжело, особенно когда лежишь под кучей рук и ног в уютном гнезде, окружённый родными запахами, и один милый омега, будто каждый раз чувствуя побег, настойчиво закидывает все свои конечности на каждого. Чтобы всем досталось. И никто не сбежал.       — Кстати, уже надумали как будете сжигать кухню? — Тигнари наваливается сверху на спину Кавеха, продвигая его вперед и от этого Хайтам так ярко реагирует и кончает столько, что под ним по бедрам скоро накапает целая лужа.       — М-м-мх, думали, — Кавех недовольно ведёт плечами, пытаясь сбросить Тигнари с себя, но быстро сдаётся под его мягкими поцелуями в плечи. — Надо что-то, ыах, — бессонная ночка-марафон, так ещё и после оргазма даёт о себе знать, Кавех так сладко зевает, что, не будь аль-Хайтам звездой трах-парада ближайших дней и имей они все больше сил, то Кавех бы уже сладко и разнежено стонал под кем-то из них, — сытное.       — Карри или цыплёнка в масле, — Сайно, будто уловив атмосферу, закидывает руки за спину и потягивается, довольно мыча. В отличие от остальных — выносливости у него всегда было больше, но течки это вам не по пустыне бегать за правонарушителями. Это намного сложнее. — Но честно, сил по ощущениям только на пару питт.       — Неплохо, с этим вы точно справитесь, — ухмыляется Тигнари.       — Справимся. Но так же вкусно, как у тебя, не получится, — Сайно опускает голову Хайтама и подкрадывается к Тигнари, зарываясь рукой в его пушистый хвостик и обвивает второй тонкую талию, заводя в поцелуй.       — Подлизываешься? — Тигнари шустро хватает руку, потянувшуюся к его члену, и переплетает пальцы с Сайно, мягко скаля зубы. — Что ты уже успел натворить?       — Ни-че-го, — тянет тот, хитро сверкая глазами и проходясь языком по самому основанию одного из ушек, — а вот сейчас подлизываюсь.       — О Архонты.       — Хочу мяс-… кх-хм, — голос Хайтама сиплый, и Сайно тянется к одному из кувшинов с водой, специально оставленных на тумбочке, возвращается, приподнимая омегу под спину, пока Тигнари помогает Кавеху держаться на весу, даёт сделать пару глотков, что то и дело прерывались тихими постанываниями из-за смены позы, — рагу сабз.       — Ты наш сладкий, — от нежности у Кавеха щемит в груди. Во время течки всегда хочется кушать всё самое вкусное и любимое. И окружать самым вкусным и любимым.       — В идеале сможем, — Сайно довольно вздёргивает подбородок и остальные косятся на него. — Ну. В идеале — это когда аль-Хайтам готовит мясное рагу в идеале и после зовет его в иде…       Хорошо, что Кавех сейчас был с ним на одном уровне и мог засосать его, вновь сгибая аль-Хайтама пополам.

***

      Обычно еду готовили они вместе, когда собирались дома, и Тигнари, чаще вместе с аль-Хайтамом, руководил процессом, но эти двое тоже справятся, пока он здесь занят их омегой больше чем на час.       — Уже пришёл в себя?       Тигнари нежно поглаживает разомлевшего на его груди Хайтама вдоль всей спины, и ему вторит тихое мычание. Тот опирается дрожащими икрами о збуровленную постель и сдавливает руками угловатые плечи, возвышаясь, пока рука с коготочками спускается ниже по инерции, старается смотреть глаза в глаза, но расфокусированный взгляд подводит.       — Всё ещё мало, — не ставит под вопрос Тигнари, констатирует то, что видит. Понемногу утяжеляющее дыхание, расходящаяся дрожь и набирающий оборот запах сумерских роз, усиленный в трикрат. Ведёт рукой по копчику, заходя на дрожащее бедро, специально не касаясь чувствительных сейчас ягодиц, — но держишься ты лучше, чем месяц назад.       Короткие ресницы мелко трепещут перед тем, как аль-Хайтам медленно смаргивает. Он уже подустал: принять две сцепки за полчаса — многого стоит, но тело со сбитым циклом будто подключает всевозможные аварийные питания, запрашивая ещё и ещё. Тигнари собирается довести его до конца, чтобы хотя бы до вечера ему стало полегче и он мог отдохнуть.       — Кхм, — тому пришлось прочистить горло, от постоянных стонов и криков голос был сиплым и ещё тише обычного, — а ты надеялся на что-то другое?       — Что ж… учитывая, что это ты, то именно на это. Будь на твоём месте кто-то другой, думаю, времени понадобилось бы больше, — он смотрит снизу вверх с хитрым лисьим прищуром, — твоя упёртость бывает полезной.       Хайтам тихо фыркает, отводя взгляд, и комната вокруг тут же кружится, что посильнее сжать плечи напротив — просто необходимость. Тигнари уверен — тот еле сдерживается. Узнать бы только, почему.       — Это не упёртость, — альфа может видеть, как в глазах напротив вертятся шестерёнки в обдумывании каждого слова, а ресницы трепещут. Он и не торопит, давая всё обдумать, гладит онемевшую поясницу, — лекарства, сцепки… Глаз бога, в конце концов ускоряет восстановление. Моя настойчивость тут не причём.       Стоит Тигнари его позвать, как тот послушным болванчиком переводит расплывчатый взгляд, тут же зажмуриваясь, потому что его ягодицы обхватывают обеими руками и окончательно приподнимают, прижимая к своему телу. Теперь живот скручивало не только от возбуждения, но и горячего дыхания, уткнувшегося в грудь холодного носа прямо в щель с чувствительным микродермалом. Из влагалища текло так, что теперь кудрявый пах Тигнари был не менее мокрым, чем простынь под ними, и клитор тёрся о чужой живот, такой чувствительный после стольких оргазмов, но готовый на ещё несколько, даже если опухшая головка будет судорожно болеть.       Ох какой же он…       — Хайтам, — зовут тихо и нежно. Тигнари водит руками по всему напряженному телу, вниз, вверх, вниз, вверх, и опять, и опять, понемногу набирая темп, стараясь наполнить теплом каждую задеревеневшую мышцу. — Хайтам, посмотри на меня.       И он смотрит, так пристально и внимательно, что на секунду Тигнари утопает в его смотрящих в самую душу глазах. Может точно сказать — в них отражается он сам, не закутанный в серую дымку. Моменты, когда Хайтам смотрит не сквозь тебя, трогают до самой дендро души.       — Ты тоже молодец, — говорит Тигнари с твёрдой уверенностью, не с той, с которой отчитывает подчинённых и недалёких путников, а с той, когда действительно гордишься своим омегой и хочешь подарить ему всё своё восхищение, о котором тот даже забывает подумать за стеной фактов и вечного шума. — Знаешь ли, такие состояния очень тяжело переживать.       Аль-Хайтам думает, что не сделал ничего такого, Тигнари уверен в этом. Для него концепция самопомощи так же естественна, как спасти Сумеру, просто чтобы продолжать спокойную жизнь. Ничего особенного и выдающегося. Подумаешь, каждый месяц страдать от невыносимой боли и жары, сворачиваясь в маленький комочек, подумаешь, цикл нестабилен, как и эмоции, как феромоны и тело в целом, подумаешь, множество других побочек от головной боли до тошноты по несколько часов, подумаешь, телу нужно справляться с тремя альфами сразу, даже если сам и выбираешь их. Для него естественно решать это и не видеть колоссальной проблемы. Даже если Хайтам старается ставить себя на первое место для своей размеренной жизни, Тигнари бы хотелось, чтобы тот ещё замечал и признавал это, говоря не только невербально, отдаваясь им троим во всём, принимая помощь, но и словами, напрямую, даже если и тихо, но вслух, как подпись в его бухгалтерских бумажках.       Дрожь напротив такая сильная, что входит в резонанс с его собственным телом, проходясь до кончика хвоста. Хайтам жмурится и наклоняет голову, укладываясь подбородком на макушку альфы, пока Тигнари вдавливает его в себя, качая головой из стороны в сторону от того, насколько же всего много и, в конце концов, двигает бёдрами, потираясь клитором о мокрую головку члена альфы.       — Хорошо, — Тигнари кладёт ладонь на чужую щёку, мягко поглаживает, смотрит через свои хитрые щёлочки в почерневшие от расширившегося зрачка глаза, — очень нужно, да?       И губы напротив поджимаются в тончайшую линию. Тигнари готов поклясться, что чувствует, как вниз по животу новым потоком стекает смазка. Он ведёт второй рукой вниз, к мягким ягодицам, повидавшим за первую половину дня. Красные, в тонких, ещё не сошедших полосах от пальцев и наливающихся синяках. И сейчас на них появятся новые. Хайтам весь подбирается, приподнимаясь на ногах ещё выше, уходя от прикосновений. Как трогательно… Вот Тигнари и трогает. Сжимает одну из половинок, впиваясь коготками.       — Мх…       — Хайтам, не закрывай глаза, — и те быстро распахиваются, стоит пальцам пройтись в сантиметре от трепещущей дырочки. Голос Тигнари спокойный, будто он буддийский наставник, но действиями ставящий непослушного ученика на своё место. С каждым новым послушанием Хайтама его кончики ушей довольно подрагивают. — Вот так. Какой молодец. Держи их открытыми, смотри на меня, — словно читал заговор, как те бабки-знахарки, с каждым словом понижая свой тембр. — Так не терпится, и всё равно сдерживаешься… Зачем? — вторая рука соскальзывает с лица и обнимает за талию, сжимает, не даёт больше двигаться, и маленькие губы накрывают торчащий розовый сосочек.       В отличие от Кавеха, что идёт чаще всего сразу напролом, Тигнари очень нравится…       …мучить.       — Ах… — очень тихо, Тигнари бы не услышал, не имей таких ушей. Но именно так выводить аль-Хайтама было приятнее всего. Дразнить его, собирая смазку по стекающим бедрам, смешанную со спермой Сайно и Кавеха, водить около самого входа, но не заходя дальше, хлюпая смесью жидкостей, растягивая ту в длинную паутинку, вытягивая всё больше и больше. Плечи уже болят от того, как сильно Хайтам их сжимает, секретарь, чтоб его, но если ему это так необходимо — пускай. Пускай ещё недолго поздерживается. Они никуда не торопятся. Тигнари уверен, Сайно и Кавех ещё даже не приступили к готовке обеда.       — Скажи, аль-Хайтам, — и переходит ко второму соску, оставляя холодеть первый.       В ответ ему только вскидывают голову вверх из-за невозможности прогнуться в спине. И Тигнари сам отрывается от спинки кровати с множеством подушек, приподнимается, заглядывая впритык в лицо Хайтама.       — Насколько тебе хочется, — сжимает задницу крепче, кружа пальцами от раздражённого входа до бусинки клитора, туда-сюда, туда-сюда, иногда оставляя всю ладонь на половых губах, а кончиками пальцев оттягивая края дырки, переходя на томный, низкий шёпот прямо в стиснутые зубы, — для чего сейчас это актёрство, м? Гидро Архонта здесь нет, только я.       То большинство людей, что видят Тигнари в работе — думают, что он всегда чересчур серьёзен или саркастичен, или всё вместе, но он на самом деле тот ещё проказник, напористый, увлекающийся и полностью эмоционально-вовлечённый. И только среди троих конкретных людей. Своих парней.       Вот руки Хайтама уже и не держат. Тот с дрожью закидывает их за шею Тигнари, окончательно заваливаясь на него от такого напора и, толкаясь в подставленную ладонь, чтобы хотя бы немножко, ещё, под другим углом, совсем капельку…       — Нари… — он недовольно порыкивает, когда ладонь убирают.       Тигнари дразнит его, потираясь самым кончиком члена о дрожащий вход, получая в ответ тихое шипение. Раздражённая, покрасневшая и зудящая кожа, уже привыкшая к пальцам, совсем не ожидала этого.       — Да?       — Иногда я забываю, какой же ты чёрт, — из последних сил, Хайтам поудобнее пристраивается над членом Тигнари.       — Ммм, удивительно слышать это от тебя, — его уши довольно подгибаются, а рядом с губой проступает небольшая ямочка. — Обычно ты всё помнишь. Даже слишком хорошо.       — Запиши это к моим симптомам, — Хайтам говорит сквозь скрежет зубов, пропуская в себя самый кончик члена и после чуть ли не взвывает, потому что до жадности хочется дальше, но внутри всё слишком чувствительное и отдаёт на грани боли, смешанным с удовольствием даже от простого сжатия вагинальных мышц.       — Вот так, да. Хороший омега, — а фенек говорит и говорит, продолжая насаживать на свой колом стоящий член, чтобы в конце со шлепком об узел услышать тихое хныканье в продолжение глухого скулежа и получить белые полосы на спине. Шепчет на самое ушко. — Умничка, так хорошо принял меня.       От того, как Хайтам сжимает его, он сам громко стонет вместе с ним и проходится клычками по белоснежной коже, просто подхватывая, попеременно целуя её, отвлекает чересчур чувствительного омегу. Гладит натянутую кожицу совсем близко к своему члену, пропихивает лишь кончик испачканного пальца в итак содрогающееся лоно и мычит, когда в ответ его шею тоже кусают, ёрзают бёдрами и маячат своей накаченной грудью у самого лица. Тигнари подцепляет концом языка сверкающий нефрит и всасывает кожу ровно по кругу, оставляя алеть наливающийся синяк, слыша в ответ захлебывающийся стон и, не собираясь останавливаться, делает много-много засосов по всей груди, чтобы это была россыпь, путь на карте, обведённые места с кладом. В виде его зубов и губ.       Хвост, больше не зажатый, мечется из стороны в сторону, и аль-Хайтам ловит его, прижимая к своему носу, вдыхая запахи эфирных масел, шерсти и любимых благовоний с лотосами. Сейчас такие необходимые, то ли уносящие за грань вместе с непередаваемыми ощущениями, когда член, практически не выходя из него, просто подбрасывает вверх, то ли наоборот, заземляющие и без того уставшие мысли. Чувств слишком много, от них он самыми коленями стискивает бока Тигнари, постоянно сжимаясь, а в ответ ему рычат в шею, обхватывают вплотную, жмут к себе, потому что сдвинуться не может уже никто.       Жар сковывает, букет роз и лотоса благоухает, мокрые поцелуи неразборчиво пачкают рисунок молнии на коже влагой, задерживаясь на секунды, потому что в итоге необходимо сделать глубокий вдох. И в ответ за щёку ловят, насильно возвращая лицом к лицу, врезаются носы и подбородки, в дымчатом безумии забывается где лево и право, слюна стекает вниз по шее, а губы пытаются соединиться, постоянно соскальзывая от бесконечных толчков то одного, то второго, оставляют то лёгкие причмоки, то опаляют пылающую кожу громкими стонами.       — Давай, ещё немного, — Тигнари сам уже задыхается от всего вокруг, царапает кожу около шеи, наконец-то не давая Хайтаму отстраниться от животного поцелуя, снова сплетая с ним свой язык, иногда обхватывая его губами и запихивая обратно в глотку.       У аль-Хайтама темнеет перед глазами, когда Тигнари касается его клитора. Это безумие. Оглушительный звон бутонизации. Взорвавшаяся по телу вегетация, с которой он брызгает на тонкую руку с кучей прожилок вен и стонет совсем близко с длинным ухом, от чего Тигнари щурится, но, все Семеро, он готов сколько угодно раз оглохнуть от такого открытого аль-Хайтама и поэтому довольно кончает в него.       Чувствуя растяжение, Хайтам пытается соскочить с расширяющегося узла, потому что уже слишком, слишком, слишком-слишком-слишком, и всё чересчур чувствительное, как будто ещё одна сцепка — и внутри всё разорвется, и с этим настолько же ничтожно мало, поэтому Тигнари и давит на его поясницу, затыкая текущую дырку, продолжая наглаживать чувствительный клитор резко и безжалостно, выкручивая маленькую бусинку, на что аль-Хайтам чуть ли не жалобно мяучит, тут же запуская одну из рук вниз, пытаясь убрать от себя шаловливые руки. Тигнари переплетает их, в итоге прекращая мучить маленького омегу, и поудобнее устраивается на подушках и разбросанной под ногами одежде, укладывая того на себя.       Мир вокруг плывёт и вертится калейдоскопом.       Теперь им предстоит час такого времяпровождения.       Тигнари пытается восстановить тяжелое дыхание и слух, вслушиваясь в обстановку вокруг и за пределами комнаты. Замечает, как поют птицы в спальном районе, как умиротворённо там в обеденном, сонном зное, как гремит посуда и что-то жужжит на кухне — тихонько радуется, что может положиться на своих парней, не имея возможности из-за долгой сцепки помочь им, слышит шуршание простыней и тяжёлое дыхание напротив.       Слышит, как аль-Хайтам сглатывает.       — Поспи. — Тигнари обнимает того за талию, тоже совсем не желая открывать глаза. Его особенно сильно выматывали такие марофоны. Тяжело представить, каково же их маленькому омеге.       Он всё же приоткрывает глаза, чтобы рассмотреть его безмятежное лицо. Залитое не розовым, а красным, сам персик чини, даже если запах исходит от накидки Сайно где-то сбоку, его лицо припухло, но выглядел тот вполне здоро́во и живо, даже свежо что ли. Это не переставало радовать. Увидев его впервые во время течки, мертвецки бледного, с глубокими синяками — Тигнари сильно переволновался. Сейчас же у него окончательно выровнялось дыхание, и альфа старался совсем не двигаться, как и обещал, давая Хайтаму возможность передохнуть. Хотя даже так, тот сам то и дело ёрзал бёдрами и от этого же постанывал. Их крошечный омега, сейчас доверху заполненный ими тремя.       Аль-Хайтам, у которого на каждую тему и вопрос есть свой ответ с каверзным подтекстом, во время течки становится самым тихим и громким одновременно, пряча в себе колкие для обычных людей фразочки за туманной дымкой в голове — потому что совсем не хочется ни двигаться, ни говорить, только прижиматься всем естеством к телам своих парней, желательно, на периферии вникая, что они там говорят, слушать их сердцебиения и вдыхать запахи, находясь в таком умиротворении и прострации, что кажется — его подменили, хотя именно в таком состоянии он самый что ни на есть настоящий. Тихий и в своих мыслях. Парням приходится прикладывать немало усилий, но они научились высвобождать его замкнутую громкость, возбуждённое рвение, которые вне течек достать сложнее, и желание быть запачканным со всех сторон.       Архонты, он чувствует, как семя троих его альф смешивается в нём.       Самое лучшее ощущение. Аль-Хайтам бы ни за что не признался, как ему нравится быть под завязку заполненным спермой своих альф. Сама по себе мерзкая, сверх меры хлюпающая при каждом движении, раздражающая липкостью и неприятным холодом — во время течки эти чувства уходили на второй план и в голове оставалось лишь то, что он помечен своими любимыми парнями, а их феромоны ещё долго не сойдут с него.       Ему всё ещё не нравится быть заполненным вне течек. Это ведь ещё мыться надо, а до ванны нужно дойти, что бывает ну о-очень лень. А переступить через себя и остаться грязным он не может — так что упёрто приходится вставать и идти под неприятную воду, то холодную, то горячую, шумную, и, о удивительно — мокрую. Поэтому внутрь он позволяет кончать, да и вязать себя, только во время течек. Когда уже вообще всё равно, что там происходит между ног. Даже если липко и мерзко, грязно — ничего не поделать, так будет продолжаться ещё несколько дней. Есть ли тогда смысл стараться вытравить это из себя? А вот сперма парней будет приятно согревать на время узла, обволакивать раздражённые стенки не только мягкостью, но и своими запахами. Приносить чувство принадлежности.       От одной только этой мысли живот сводит спазмом и он ощущает новый прилив спермы Тигнари. Тот тоже вздрагивает.       — Значит не спишь?       Хайтам удобнее кладёт подбородок на плечо Тигнари. Сейчас, понемногу приходя в себя и наконец-то окончательно осознавая связь тела с миром — ощущает. У него адски болит всё. Ноет поясница, трещит спина, покалывает шея. Он не чувствует своих ног, и в принципе всё ниже пояса — онемело, и если двинуться — по телу пойдёт табун спазматических судорог и колючих мурашек, так что получается только откладывать этот момент и тревожиться всё больше и больше — любое движение и начнётся неизбежное. Хайтам даже не знает, существует ли сейчас удобная поза — в которую он бы мог свернуться, чтобы ничего не болело.       — Заебался.       Тигнари прыскает, не ожидав такой обречённой интонации.       — Ты был великолепен, — Тигнари ну никак не может удержаться от нежного рокота. Чувствует, как в его плече расплывается чужая улыбка. Тактично отводит голову в сторону витражного окна. — Пообедаем и будем отсыпаться. Хочешь, отнесу тебя в ванну, как узел спадёт?       Хайтам отрицательно мычит:       — Хочу поесть и отключиться часов так на пятнадцать.       — Очень сомневаюсь, но было бы хорошо. Сон положительно влияет на гормональную перестройку.       — Хорошо, если дело только в этом…       — О?       Хайтам качает головой и немного приподнимается, тут же сдвигая всю позу, и во весь голос постанывает от неожиданности, обратно роняя голову на угловатое плечо. У Тигнари поджимается хвост и уши от этой реакции, через зубы вылетает отрывистый свист и он снова кончает. Час… Ещё около часа.

***

      Чувствительный нос ловит множество аппетитных запахов. Наконец-то мозги больше не пудрятся от одного вдоха феромонов альф, а по телу всего-то растекается приятное расслабление, и приходит чувство полной безопасности. В голову вернулась чистая осознанность, а не вперемешку с мыслями о диком желании до полнейшего беспамятства, где была только неконтролируемая похоть. Сейчас, аль-Хайтам мог спокойно пошевелить пальцами ног под тонким одеялом, почувствовать их трение о чистую простынь, пахнущую свежей мятой. Позади, через спину, слышит, как вздымается грудь Тигнари, который, так же прикрыв глаза, наслаждается мгновением. Чувствует тепло его рук, окутанных вокруг живота, и никакого безудержного возбуждения, только приятная физическая тяжесть. Держа поверх свои, ощущает их мягкость и как легко они помещаются в его ладони. Течки это невероятно тяжело, душно, мучительно болезненно, до омерзения приятно, но… ему всё же нравится иметь возможность спокойно лежать, окруженным запахами парней, чувствовать комфорт от позы, будто он мягенькое тесто, только что хорошенько размятое, смотреть осознанным взглядом на подошедших с едой Сайно и Кавеха, вдыхать запахи домашней готовки, от вида которой слюнки так и готовы потечь, а не он сам. Набросится тоже хочется на неё, а не на того же Тигнари за спиной. Крайне невероятное чувство.       — А-а-а вот и мы, — Кавех первый запрыгивает в кровать, не понятно как не уронив два тяжёлых подноса с едой. Аль-Хайтам хмурится на это, но так лень сейчас говорить хоть какие-то предупреждения. Не уронил — и хорошо.       — Ммм, быстро вы, — Тигнари, успевший задремать, подтягивается наверх, и Хайтам от этого сползает ниже, неудобно выгибаясь в шее. Фенек тут же подхватывает его под мышки и тоже усаживает обратно, прижимая к себе. Так есть будет намного удобнее. Хайтам благодарно сжимает руки того, перед тем как выпустить, чтобы поймать навалившегося Кавеха с неустойчивыми подносами, принять его губы на всё лицо. Ненасытный. И очень тактильный. Как же приятно осознавать его поцелуи.       — Шутишь? Да вы тут, как я вижу, поспать успели.       — Пока готовили, слышали, как вы развлекаетесь, не удержались и чуть сами не трахнулись, — Сайно это так проурчал, стоя в дверном проёме, что у Хайтама содрогнулись бёдра.       — Просто подрочили друг другу, — Кавех гремит посудой, что-то переставляя на подносе для баланса.       — И после этого пошли готовить… — аль-Хайтам замечает недовольно вильнувший хвост Тигнари.       — Даю слово, необычных начинок нет, — сбоку, хихикая, приваливается Сайно с подносом поменьше, на нём пиалушки, разные сладости и ещё пару тарелок. Он тычется носом в щёку хмурого Тигнари, а после оставляет и свой поцелуй на лице Хайтама.       Кавех занимает своё место по другую сторону, рядом с прикроватной тумбочкой, на которую водружает длинный чайник, от которого пахло кофе. Так что теперь они будут соревноваться, кто кого перепахнет им, однако всё же книжный запах и Сумерские розы в омеге преобладали больше. На тарелках действительно всё, что Сайно и Кавех обещали приготовить. Цыплёнок в масле, креветки в соусе карри, несколько питт, фрукты, тулумбы к напитку и любимое мясное рагу сабз. Живот сам по себе уже урчит, живя своей жизнью.       — И ничего не подгорело, хм? — Тигнари с хитрецой оглядывает еду, пока даёт Сайно тычок под бок, а у Хайтама мурашки по шее от того, как же близко его голос.       — Представляешь, нет! Вообще, мне кажется, вышло довольно неплохо. Только заебался. Во всех смыслах…       — А как ты хотел? Вы столько наготовили, — Хайтам принимает на руки один из подносов Кавеха, на котором расставлено много-много тарелок с разными порциями еды, и вытягивает ноги вперёд, ставя тот на них.       — Ну-ну, знаешь, ты сейчас один это всё съешь и потянешься за добавкой.       — Бездонный желудок, — хихикает Сайно, не успевая добавить: «И не только желудок».       — Вот именно! Причём добавкой будем мы.       — Переедание ещё никому не шло на пользу, — хмыкает Тигнари.       — Я вообще-то за троих работаю.       — Всё, ешь давай, — Кавех зачерпывает ложку мясного рагу, давая Сайно подуть на него, — твой сабз.       — Увы, в идеале не получилось, — Сайно аккуратно берёт руку Кавеха под запястье и они вместе ведут ложку ко рту Хайтама, которую он тут же обхватывает губами, готовый съесть хоть саму ложку. Наконец-то, еда! За последние часов двенадцать у него во рту успело побывать что-угодно, но только не она.       — О Архонты, — недовольно стонет Тигнари, забирая с подноса тарелку с креветочным карри, сделанным побольше специально для него, с нарезкой из нескольких грибов.       — Ну ты вообще видел, как Хайтам его готовит? Я не понимаю! — Кавех чуть не роняет ложку с порцией рагу, экспрессивно дёргая руками во все стороны, и Хайтам недовольно хмурит брови, гипнотизируя летающую туда сюда ложку. Кавех всё же подносит её к его рту. — Это, чёрт побери, пицца! Но рагу!       — Ничего сложного. Тесто нужно замешивать не как для пиццы, как в той же пицце с грибами, а как для лепешек. Они получаются пышнее за счёт правильной температуры и количества воздуха, — восклицание Кавеха о том, как он умудряется считать воздух, остаётся незамеченным.       — Хм-м, как у лепешек «Мора»?       — Нет, тесто в Ли Юэ в основном тонкое, тоньше разве что в Инадзуме. Сравнивай с багетом из Фонтейна.       — Нет, багет же хрустящий!       — Пышный, как багет, мягкий, как тесто в пицце, — отзывается Тигнари, довольно похрустывая креветками.       — И нежный, как у питт, — Сайно подхватывает.       — Оа-агх, какой-то грибосвин! — Хайтам уже сам недовольно ловит руку Кавеха и запихивает новую порцию сабза себе в рот. — Блин, ешь тогда сам!       Тот довольно сверкает на него хитрым прищуром из-под опущенных ресниц, и Кавех ненадолго засматривается на вздернутые уголки губ. За что ему всё это? Отвлекает от прекрасного созерцания Сайно, прося налить ему кофе в пиалушку. Хайтам победно выхватывает ложку из ослабевшей руки и полноценно берёт во вторую руку свою большую порцию сабза. Есть, конечно, было бы удобнее, будь блюдо в виде пиццы. Так ещё и почитать можно, но сейчас, он уверен, буквы всё равно разбегались бы перед глазами, и всё внимание хотелось уделить своим парням, которые пережили эту ночку.       Да и он сам тоже. С каждой новой течкой и каждым новым днём во время них, ему лучше. Он всё ещё чувствует редкую, но боль, и первые дни жары для него самые тяжёлые как ментально, так и физически. Тело всё ещё остро реагирует на любые раздражители, возбуждаясь с пол-оборота и выделяя слишком много смазки, до иссушения в горле, поднимая температуру тела так высоко, будто он и есть пустыня Хадрамавет. Он всё ещё не может, как прежде, заниматься домашними делами, вместо этого желая как можно больше и дольше, и чтобы всё и сразу. Но он не жалуется. Рядом с ним его альфы. Врачи дают хорошие прогнозы и выписывают новые рецепты. Сам Тигнари готовит ему нужные настойки, не зря он всё-таки выпускник Амурты, от которых, правда, сам Хайтам не в восторге. Заебался, в прямом и переносном смысле.       А фенек будто мысли читает, чуть ли не шепчет ему на самое ухо:       — Аль-Хайтам, ты ничего не забыл?       Не забыл. И фу, как же не хочется принимать эти противные настойки. Мозг говорит: «надо», но внутри всё равно воротило от одних только мыслей.       — М-М-М, — Кавех с набитым ртом чуть подпрыгивает на месте, спешно пережевывая цыплёнка. — Вщас, я взялв.       И, шебурша простынями, потянулся к подносу на ногах Сайно, прогибаясь в голой спине прямо перед Хайтамом. Он тактично отвёл глаза, правда, стало хуже — взгляд упал на поясницу с милыми ямочками, а дальше только задница, обтянутая домашними штанами. Месяца два назад аль-Хайтам бы сбросил на кровать поднос с едой и вгрызся в аппетитные булочки, но слава Буер, сейчас он мог спокойно пялиться, не чувствуя, как сходит с ума.       — Вот, шестьдесят миллилитров, ров-но, — Кавех откупоривает крышечку у небольшой керамической баночки с чем-то странно пахнущим.       — Шестьдесят? — у Хайтама темнеет в глазах.       — Вчера вечером заходил Закария, обсудили с ним новый рецепт. Нашли неточность, оказывается его помощник-интерн допустил ошибку в граммовках, — Тигнари, будто почувствовав назревающий побег, снова обнимает его под талию.       — Агх, а мне сказать? — О-о-о нет, он морально не готов.       — Ты был немно-ожечко не в себе, — Сайно поглаживает его по плечу, тоже ощущая запах, идущий из баночки. Как вообще эту хрень можно пить?       — Давай, выпей и будем дальше кушать, — Кавех преподносит её к лицу Хайтама, и тот просто перехватывает ёмкость из его рук, несколько секунд пиля взглядом.       В прошлый раз его чуть не стошнило от сорока миллилитров этой дряни, пахнущей чесноком, какими-то маслами на основе льна, хвоей и ещё чем-то горьким. Он отсчитывает в голове секунды, делает глубокий вдох, отключая мозги, и как можно быстрее опрокидывает в себя лекарство, после сразу зажимая себе рот и справляясь с тошнотой, утыкается взглядом в никуда.       — Молодец, — Тигнари гладит по шее, точечно надавливая на места желез, и Хайтам правда ему благодарен. Фу, Архонты, может всё же стоило пустить всё на самотек? — Через часик ещё приготовлю противозачаточные.       Ладно, может, и не стоило. Хайтам как никто другой понимает, что если бы не лекарства и помощь близких, он бы так быстро не восстановился. Лечить похеренные гормоны это вам не Архонта спасать. Но как же всё-таки тяжело принимать такую помощь.       Послевкусие глотка ещё хуже, потому что горечь заполняет всё вокруг, до слёз на уголках глаз и, если бы не можжевельник, было бы не так плохо, но внутри всё буквально воротит от рвотных позывов. Он старается дышать носом, окружая себя феромонами парней, а те только сильнее выпускают любовные ноты, поддерживая его не только физическим контактом — мягкими поглаживаниями и совсем лёгкими поцелуями, — но и всем своим естеством.       — Всё хорошо, Рухи, — Кавех обвивает его обеими руками за талию, захватывая в объятия, и Тигнари мягко поглаживает по обнажённой коже, пуская приятную дрожь, у своих ног Хайтам чувствует обвивающий их хвост, пока Сайно, прижавшись к плечу, переплетает пальцы с обеими его руками, потягивая и на себя, в самые горячие среди них объятия, — скоро станет полегче.       От этих простых слов по телу Хайтама проносится озноб. Снова теряет все слова, как будто он по новой в той бессознательной прострации во время течки. И в голове снова пусто. Нечего ответить. Поджимает губы, по щекам окончательно катятся слёзы, уже даже не от противной настойки. Какой же он чересчур сентиментальный во время течки. Всего слишком-слишком.       А может это не течка, просто его парни.       Или он сам.       Полегче и правда становилось. От тепла, от того, что он был не один. И пускай это просто лекарства и слова «всё наладится», но верить хотелось. Хотелось сжать чужие руки сильнее, поддаться телом в тёплые объятия и расслабить живот под мозолистыми руками, хотелось запустить руку в пушистую шерсть хвоста. А ещё, хотелось бы вообще никогда не вылезать из этого кокона. Из гнезда. Чтобы вокруг всегда было много подушек, одеял и всевозможной одежды, которую можно в любой момент притянуть к себе и вдыхать, вдыхать, пытаясь угадать запах, что становится тяжелее с каждым разом. Потому что тянешь футболку Кавеха, но помимо его феромонов она отдает и благовониями, а накидки Тигнари — корицей. С другой стороны, вся одежда не нужна, когда можно просто уткнуться в своих парней и утонуть в цветочно-ореховых запахах напрямую.       Хотелось всегда знать, что эти люди за тебя, даже если ты невыносимый. Даже если понимает почему. Даже если знает, что с ним сложно, но всё же хотелось, чтобы его продолжали принимать со всем. Аль-Хайтам понимает, почему он такой, но осознание всех возможных истин не делает легче, когда это касается самых близких. Когда ссоры действительно задевают и ранят, когда не получается просто стоять в стороне, потому что неинтересно, скучно, не имеет смысла. Имеет. Всё имеет смысл, когда ему варят кофе по утрам; когда шагают на цыпочках, чтобы не потревожить чуткий сон; когда перед объятиями расставляют руки в сторону и ждут, что он сам обнимет; когда дают побыть с собой наедине; когда зовут куда-то вместе и не забывают в стороне; когда не говорят ничего против на то, чтобы пойти на новый и новый круг, если его идиотская течка не хочет отступать, а глупый организм просит ещё и ещё. Ему вручают всё, отдают себя полностью. Рядом с ними он может быть любым. Рассеянным, слабым, не собранным, что просто невозможно за стенами дома. Грязной, липкой и мерзкой лужей. Уставшим от всего. И ещё более занудным, рассудительным, более прямолинейным, более невыносимым. Аль-Хайтама всё устраивает. И он безгранично счастлив до молчаливых рыданий, что его парней — тоже.       Из груди полилось мурчание. Сначала тихое, еле слышимое, а после громким моторчиком заполняющее всё пространство. Вместе с мелкими слезами, ручьём заливающими лицо, музыка затекала в каждый миллиметр комнаты, вибрацией доходя до сердца.       Только чарующее, ласковое, музыкальное мурчание и возникшая во всём тишина. Парни даже перестали дышать, прижимаясь как можно ближе, чтобы эта музыка проходила не только через сердце, но и через всё тело, захватывая их сияющие от восхищения души.       Под мурлыканьем всё расслабляется: и натянутые как струна мышцы, и глаза сами собой приоткрываются, и дышать становится легче, а тело, как пушинка, готово взлететь над кроватью, если не всем Сумеру. Как же хорошо. Как чудесно.       И это никак не остановить. Мурчание нежно льётся и льётся с каждым новым поцелуем во влажные щёки, скулы, искусанную шею, в открытую спину, крепкие плечи, чувствительные запястья, в нежные ладони. Хайтам чувствует, как его лицо горит и вот уж совсем не выходит сдержать широкой, по его меркам, улыбки. Хочется. Просто невероятно хочется.       Любить.       Их всех.       Каждую секунду и безгранично сильно.       — Ой-ой, — снизу довольно посмеиваются, — умоляю, я сейчас задохнусь, — Кавех ёрзает, почти заползая на него, тычась своим носом в брачную железу, от которой так сильно сейчас пахло сумерскими розами. — Ощущение, будто гон у меня, а не у тебя течка.       — Да уж, после моего узла в прошлую течку Сайно пришлось снова вязать тебя, — Тигнари задумчиво поглаживает плечо Сайно. Тот прикрывает глаза, находясь в своих серьёзных размышлениях.       — Да, ты тогда плакал и сворачивался в комочек, пока мы не продолжили. Хорошо, что сейчас тебе легче, аль-Хайтам, — и чутко трётся, ну точно котёнок о плечо, улыбаясь мягко самыми кончиками губ, зачерпывая очередную ложку сабза с тарелки.       Они точно непостижимые бесстыдники, когда говорят о таких вещах за едой. Потому что пускай и контролировать Хайтам себя может — течка на этот счёт категорически не согласна. И между ног снова…       — Эй-эй-эй, ты уже снова потёк? — Кавех, точно любопытный хорёк, без задней мысли ныряет под тонкое одеяло, раздувая нос от усиливающегося запаха смазки, каким-то образом умудряясь не опрокинуть поднос. Во второй раз!       — Каве! Дай нормально поесть! — глухо рыкнув, Хайтам успевает натянуть одеяло обратно, прежде чем Кавех успевает схватить его за бедро, чтобы отвести то в сторону. Аль-Хайтам не знает, чего больше хочет — есть или спать, или стукнуть хохочущего Кавеха по его дурной башке, но секс он всё же надеется отложить на потом. Хотя мысль быть вылизанным…       Что ж, сначала обед, а всё остальное — позже.