Пять минут первого

Еще одно мгновенье, И я скажу тебе, Не радость, а мученье Я нахожу в тебе.

И, словно преступленье, Меня к тебе влечет Искусанный в смятеньи Вишневый нежный рот.

Дазай роняет голову на стол, ударяется лбом о деревянную поверхность с удивительно звонким, сильным звуком — да уж, этого он не рассчитал. Впрочем, это не так и важно. Напротив всё ещё лежит лист бумаги. Не то чтобы чистый, скорее — изрешечённый неприятным чёрканьем, тёмный от замазывающий и исправлений, уже не пустой, но при этом не имеющий в себе ни одной ценной мысли. Потому что Дазай понятия не имел, о чём ему писать. Дедлайн по литературному конкурсу был уже завтра, следовательно у него оставался остаток этого вечера, ночь, и весь следующий день до полуночи, в которые он мог написать и отправить свой чёртов рассказ. В которые он должен был написать и отправить. Но мысли ускользали от него словно мелкие мошки вечером летнего дня. Носились мимо, словно и существующие, но невидимые его взглядом. Дазай с раздражённым вздохом повернул голову, укладываясь на столешницу уже щекой. Идей всё ещё не было, точнее… Было слишком много. Он не знал, за что ухватиться, не знал, что ему развивать, а в голову как назло лезло иное, то, что подсвечивало на настольном календаре пока что номером «тринадцать». Дазая это бесило дико. Он ведь никогда не думал ни о чём подобном, уж точно не собирался вестись на поводу у глупых стереотипов или общественного давления, которое почему-то решило объявить обычную пятницу днём всех влюблённых — а заодно и испортить жизнь всем тем, кто не хотел в этом участвовать. Он вот, например, не хотел точно — но чёртов филфак не оставлял ему выбора, с самого начала недели облачаясь с чужой помочью в тошнотворно-розовые цвета, в какие-то сердечки на стенах, устанавливая в коридорах экспозиции из цветов, меняя облачение так быстро, что и ходить по этим коридорам было страшно, словно они все переместились в какую-то дурацкую фэнтези вселенную с изменчивым неконтролируемым пространством. Так что Дазай предпочитал отсиживаться в библиотеке и никуда не выходить. Но и это место не спасало от настойчиво жужжащего в голове осознания: завтра, помимо дедлайна, ещё и чёртов праздник, а он понятия не имеет, о чём ему писать. И как назло вместо этого в голову лезет… Дазай зажмуривается. Волосы, неряшливо собранные в пучок на затылке. Пальцы с обгрызенной кожей вокруг ногтей. Чуть растерянный взгляд тёмных глаз поверх книги, когда Дазай подошёл и — так нелепо, господи, — спросил, что он читает. Словно они были в детском саду, боже. С тем же успехом можно было подсесть и сказать: привет, меня зовут Осаму, когда я выросту, я стану писателем, будешь моим другом? Дазай зажмуривается от стыда, вспоминая самую нелепую свою попытку знакомства и готовится умереть от осознания собственной нелепости… К счастью, воспоминание прерывает грохот где-то совсем рядом. Осаму заставляет себя распахнуть глаза и неторопливо отрывает голову от стола, раздумывая, не останется ли на щеке дурацкого красного отпечатка. — Блять! — вскакивает на ноги Гоголь, секунду назад погребённый под грудой книг. Воровато озирается, словно пытаясь понять, видел ли кто-то его падение, и ещё раз тихо ругается, замечая глазеющего на него Дазая. — Привет. Сорин, я тебя разбудил? Я не хотел… Только не говори библиотекарше, она меня порежет за это! Я уберу, — зачем-то добавляет он, кивая на разлетевшиеся книги. Словно Дазай стал бы его в чём-то обвинять. — А что ты вообще делаешь? — уточнил он с деланным равнодушием, хотя взгляд невольно цеплялся за растрёпанные светлые волосы в неряшливой длинной косе. Вовсе не потому, что Дазай западал на шумных блондинчиков, нет. Просто… Просто обычно эти растрёпанные пряди означали присутствие Фёдора где-то совсем рядом. Но, кажется, теперь его нигде не было видно. — О, я хотел найти книгу, — задорно отозвался Коля, упирая руки в бока и осматривая груды изданий у своих ног. Дазай невольно заломил бровь: — В популярной литературе? Что такого ты там ищешь? — Как организовать идеальное свидание, — с пугающей честностью заявил Коля, глядя на него сияющими от воодушевления зелёными глазищами. — Завтра же праздник. И Сигма… Ах, ну конечно. Дазай прячет улыбку за коротким кашлем. Сигма. Следовало ожидать, он уже давно видел, как парень из группы Фёдора смотрит на общих лекциях вовсе не на преподавателя. Да и не только на лекциях — Дазай не следил, но нужно было быть совсем слепым, чтобы не замечать резко меняющегося поведения Гоголя при парне. — Я думаю, даже если ты найдёшь книгу, она тебе не очень поможет, — мягко заметил он, не в силах удержать улыбку от нового растерянного взгляда. — Думаю, идеальное свидание в масс-медиа и идеальное свидание для Сигмы будут иметь различия. — Да?.. — растерянно протянул Гоголь, глядя задумчиво себе под ноги, но быстро соглашаясь, перешагивая через гору книг. — Да, наверное. А ты чего здесь? Поздно ведь… — Дедлайн по конкурсу завтра, — напомнил Дазай, откидываясь на стуле и показательно закидывая руки за голову: ага, никакой проблемы, вовсе это не важно. — А я пока не написал рассказ. — О-о-о, — понимающе протянул Гоголь, — Федя тоже что-то пишет. Очень злой сидит… — «Сидит»? — встрепенулся Дазай. — В смысле… Он что, где-то здесь? — Ну да, на втором этаже, где диванчики есть, — буднично улыбаясь, сообщил Коля, не зная даже, что управляет в этот момент пульсом Дазая. — Наверное, и на ночлег останется здесь. Ох чё-ё-ёрт… Дазай сглатывает, нелепо поднимает взгляд к потолку, словно может действительно угадать, где сейчас сидит Фёдор. Сердце нехорошо ускоряется. Он ведь и не рассчитывал на то, что Достоевский так близко. И не думал, что встретит его на день всех влюблённых — ведь как назло в пятницу у них не было общих пар. — А о чём бы тебе хотелось написать? — спрашивает Гоголь, присаживаясь на край его стола, задумчиво рассматривая каракули на его листе бумаги. Дазаю уже ни о чём не хочется, ему хочется только скулить, как пёс от бессилия. Дурацкие праздники. И, что самое смешное, он ведь был уверен, что Фёдор думает точно также. Ему наверняка тоже тошно от всего этого розово-слащавого безумия, и тоже вовсе не хочется выбираться наружу. В конце концов, он не Гоголь. Да и… Никто не Гоголь, кроме самого Гоголя, если на то пошло. Дазай устало трёт пальцами переносицу, поражаясь собственным гениальным мыслям в десятом часу вечера. «Никто не Гоголь, кроме Гоголя». Вау. Молодец, Осаму, настоящий писатель. Тебе бы с такими изречениями на конференциях по философии выступать… — Я уже не знаю, — вспоминая вопрос парня, говорит он. — Извини. Я устал. Коля намёк неожиданно понимает, хлопает светлыми ресницами и соскальзывает со стола, отправляется к выходу. Дазай ничего не говорит вслед, знает прекрасно: всё у этих двоих получится и без ответа из книжек. Просто потому, что иначе никак. Другое дело… Дазай медленно выдыхает, переводит взгляд на широкую деревянную лестницу в углу — проход на второй этаж. На этаж, где расположился Федя Достоевский, один из самых интересных и сложных людей, что он знал… Осаму мотает головой, заставляет себя успокоиться и снова глядит на пустой лист. Напоминает себе: Дедлайн. Конкурс. О чём же ему хотелось написать? На самом деле… «Дорогой Фёдор…» — Что? Нет! Что за бред. Дазай со стоном роняет голову на руки, скрывается за кудрями, хотя в полутьме и полном одиночестве библиотеки его всё равно никто не мог не найти не разглядеть. Ну вот что? Что дальше, умник? Что, «Фёдор»? Любовное письмо? Отвратительно. Может, ещё и на романчики бульварные переключится стоило? Раз уж его мозг деградировал достаточно для того, чтобы проникнуться всей этой любовной чушью? О боже, да он ведь просто жалок. Фёдор где-то наверху, занимается делами, даже не думает о нём, а он не в состоянии и двух слов на бумаге сложить, потому что все мысли заняты непонятно чем… Дазай опускает веки. Нет у него идей. Ничего он не отправит, и уж точно не поднимется к нему и не заговорит с ним — неа, больше нет. Будто недостаточно опозорился в прошлом, когда Фёдор посмотрел на него как на душевнобольного, сказал что-то, чего Дазай даже не расслышал за паническим сердцебиением… Нет. Никуда он не пойдёт. Дазай сонно уложил подбородок на локоть, наблюдая за далёким светом в глубине библиотеки — его всегда оставляли после закрытия, чтобы студенты не расшиблись в попытках найти дорогу. Он поднял ручку снова, задумчиво коснулся бумаги. Что ему хотелось написать? «Я давно знал и верил, Ты сейчас идешь сквозь огни… Оглянись на мгновенье, Просто так — посмотри.» Осаму вздохнул, снова откладывая ручку. Конечно, он не мог отправить на конкурс стих Рождественского, который теперь так некстати и непонятно с чего лез в голову. Хотя это и неудивительно — Дазай знал много стихов. Постоянно учил что-то для тренировки памяти, а теперь… Он закрыл глаза. Наверное, ему просто нравилось представлять, как в темноте второго библиотечного этажа неслышной кошачьей поступью идёт Фёдор, освещая себе путь старой газовой лампой. Думая об этом, Дазай и сам не замечает, как проваливается в сон. Его будит мягкое тепло опускающегося на плечи одеяла — сквозь сон Осаму совсем ещё ничего не понимает, но чувствует себя как отогретый кот, готовый мурлыкать от удовольствия — всё же спать в холодной библиотеке было той ещё идеей. Эта мысль, вялая, ещё не до конца распознанная его рациональным, заставляет его приоткрыть глаза: откуда же в библиотеке одеяло?.. Тут же Лазая словно обдаёт ледяной водой — потому что на его плечах не одеяло вовсе, и понимает он это, потому что поднимая голову видит прямо перед собой до боли знакомый немигающий взгляд. Фёдор… Здесь. Достоевский его замешательством явно наслаждается — по крайней мере, так точно можно сказать по его улыбке, когда он берёт со стола его злополучный листок. «Если вдруг трудно станет, Если вспомнишь ты о любви, Позови меня, позови меня, Хоть когда-нибудь позови» — цитирует продолжение Фёдор, присаживаясь на край стола. Дазай только и мог, что завороженно выдохнуть, тупо хлопая глазами. Как это так? Он пришёл? Сам подошёл? Спустился? — Который… час? — растерянно, сам не зная, зачем, уточняет он. Достоевский чуть улыбается. Поднимает календарь и медленно перемещает указатель на следующую дату. А потом как ни в чём не бывало отставляет в сторону и наклоняется к нему через стол. Слишком близко для того, чтобы оставить ему хоть какой-то шанс сохранить своё сердце целым. — Пять минут первого. С днём всех влюблённых, Осаму.