Всякий лучик скачет

      Рыжий проблеск луча ловко прыгал между деревьев, стремясь резвым скакуном озарить облюблованную богатырями поляну, на которой проводились по-обыкновению на мечах сражения, да бои кулачные, дружеские. Сейчас же землица на поляне стыла опосля дня муторного, гоняя ветерком слабым едва ли пробивающиеся сквозь сухие тонкие расщеленки стебельки.       — В городе обходник дружину собирает, по утру в путь отправимся. Отсюда вон невдалеке, несколько дюжин верст — ко второму вечеру до туда управимся…       Взирал на мир Ясный Сокол поверх землицы-Матушки светлыми, помутневшими от раздрая в голове, глазами. На дерево крепкое, давно поваленное, опираясь, да готовясь к походу заранее, сосредоточенно точил острие он, верно служащее делу ратному, ни разу за годы долгие богатыря не подвевши.       Финист ловко руку заносил для «стежка» нового, не задумываясь меч крутил, под кисть свою подгоняя. До крайности будучи делом своим поглощенным — искры упорно вылетали из-под камня в руке его — он продолжал играть желваками, явно разговор вести желая.       Распаленное после едва миновавшего летнего зноя сознание Марьи не желало лишний раз собираться обратно, расползшись по всему Белу городу. И потому именно, никак иначе, у Марьи в голове не задерживалась ни одна мало-мальски мысль стоящая, словно пар в баньке испаряясь, позволяя наблюдать за руками Финиста мощными, точными ударами с силой бьющими поверхностью камня о звонкий металл. В ладных руках и работа полнится — вроде так всегда девки о молодцах сказывали?       За некоторой надобностью, известной только ему самому, Финист самозабвенно посвящал старшую дочь Муромца в дела тонкости, непринужденно плечами пожимая и лезвие на свет мягко падающий подымал. Внимательным взглядом огибал острие, как девицы по нему самому, да перекидывал рукоять в разны стороны. Иногда Финист, до смешного неясно нахмурившись, выверенным с годами движением рассекал воздух взмахом кисти, на баланс сподручно проверяя.       — М-м-м, и куда же в этот раз? На чудище какое, аль подсобить кому?       Сонное мычание раздалось со стороны редких колосков, уже натерпевшихся мучений от девичьих подергиваний. Марья лениво повернулась к богатырю, до этого с превеликим довольством наслаждаясь окончанием дня, спадающей до теплой погодой и самым прекрасным видом. Прямо на Финиста. Вернее сказать будет искоса да украдкой поглядывая, но кого это волнует? Не ее уж точно, хоть к Яге на гадания веди — не ей.       Хорош собой Финист Ясный Сокол, ох как хорош, — ни для кого это тайной не было. Красив, силен, статен — и умом, к тому же, не обделен. Глаза синевой сияли, как небом чистым да водицей родниковой. Пряди волос изредка меж собой путались, развеваясь от порывов свежего ветерка. Красная подпоясанная рубаха обтягивала куда больше, чем можно было, но меньше, чем Марье хотелось бы. Одним словом — мечта любой девицы, да всем на загляденье!       Всю разморенность уставшего, словно тонувшего в неге, тела, и зыбучую таинственность, постепенно наплывающую вместе с утекающими сквозь петли времени солнечными лучами, нарушил Колобок, беспардонно заявившись. Вдоволь нагулявшись по старым тропкам он, похрустывая, вывалился из лесу, по пути дожевывая очередную пташку, неудачно по пути попавшуюся.       — Помощь, ага, как же, кха-пха-ха, — Чуть не подавился он, от своего же жадничества страдая, все еще обедом живым, — Качусь на подмогу сухарям этим, сапоги, гляди, только и сверкают! Тьфу ты, были бы у меня ноги, то впереди скороходов очутился бы!       — Слушай, ты, круглый, не хочешь — так и катись вон отсюда, туда, откуда взялся — тебя с собой никто и не звал! — По доброму смеялся над Колобком Финист, — Сам прикатился, сам напросился, теперь вот и жуй молча!       — А ты, пернатый, меня не гони! Вдруг сожрать кого надо — оп, а меня и рядом нет? Аль позабыл ты, как в тот раз я один вас всех выручил, ведьму сожрав? Не вкусная была — горькая, и трепыхалась вся, гадость этакая… Что делать будешь тогда, а, павлин?       — Сухарь, ежели ты еще хоть раз меня так обзовешь, то на пне в болоте будешь время коротать, пока мякиш не откиснет! И никто, повторюсь, никто, иже тебя и искать не станет! Велика потеря — тесто сбежало!       Откуда-то со стороны раздался тихий, приглушенный ладонью, смех. Раскрасневшаяся Марья захохотав до того заливисто, спрятала лицо в коленях поджатых, прячась от взглядов незадавшихся скоморох и спрорщиков. Ежели бы кто-то из них решил поглядеть на нее, источник столь необычайного и поразительного звука, то увидел бы лишь глупо улыбающуюся княжну.       Все таки лицезреть перепалку меж богатырем и тестом — одно из немногих заманчивых развлечений в Белогорье. Наблюдать за такой картиной, покуда Финист отвечал язвительно на нападки Колобка, в пух и прах разнося того переговорками, случалось нечасто, но ежели и бывало такое, то запоминалось хорошо и надолго — опосля батюшка с сестрицей любили слушать перессказ от старшей дочери, в красках произошедшее ярко описывающей, подражая манерам чужим. Довольно часто она до того хорошо богатыря удалого сыгрывала, что казалось внимающим, будто они сами там побывали да из его уст сами все слышали.       Вот и сейчас не хватало Марье только батьки, Ивана Муромца, больно уж любившего перекинуться со всеми то одной шуточкой, то другой. Князь хоть в делах государственных и был серьезным, порой даже нудным, но в удовольствиях простых отказывать себе не привык. Как нравилось ему приговаривать, коли Василиса привыкше к этому вновь указывала: «Жить со смехом уметь надо, иначе тоска всюду будет!»       — Ой-ой, боюсь-боюсь, павлин ощипанный!       — Ну все, желтый, достал ты меня! — Финист сделал шаг вперед, собираясь подхватить Колобка за бок, да со свистом в полет его отправить, самый живописный за всю его жизнь круглую. Да желательно прямиком в болото какое-нибудь к Водяному, чтобы в следующий раз неповадно было, — Я же тебя предупреждал!       В последний момент остановило Финиста от броска одно: упирающийся в спину Марьин взгляд прожигающий — тяжелый, с затаившимися искрами весельем, но упрямый до того, что легче с этой строптивой девицей сразу согласиться, нежели ссорой измученный, но все так же согласиться.       — Опа-на, вот пташку и за крылышки, да? — Разразился смехом Колобок, от услады чуть ли корочкой не трещав.       Только утихомирившийся Ясный Сокол перевел разъяренный взгляд вниз, собираясь колкость воротить, однако передумав ухмыльнулся, и выронил Колобка на земь шаг назад сделав.       Отступление. Что же, верно это было. Порой отступление нужный поступок. К примеру, для усыпления общего внимания к своей блистательной фигуре. Колобок ничего не подозревая хохоча наворачивал круги вокруг Финиста, вполне хвативших для хитрого плана, победой окончившегося.       — А-а-а, Марьюшка, краса, спасай меня от жаврика этого, пока и вправду делов не натвор-а-а-а…       Не вытерпел все же Ясный Сокол таких над собой измывательств — над честью своей, богатырской — и, замахнувшись, совсем играюче, будто до сих пор мальчишка дворовой, пнул круглого под бок зажарый, на несколько верст вперед отправляя.       — Отомсти за-а ме-е-ня-а-а, М-а-а-а-рья-а-а!       Весело поблескивающие голубоватые очи Финиста с искренним удовольствием проследили за полетом не совсем готового, да и не предназначеного вовсе для такого перелета, Колобка, и только после богатырь присвистнув обернулся назад, хитро поблескивая глазами.       Марья. Вот о чем он запамятовал. Почем зря.       — Марья, — предупреждающе поднял руку Финист, мгновенно в лице переменяясь, на глазах вновь серьезность на холеное лицо возвращая, — Чтобы ты сейчас не задумала — не стоит тебе этого в жизнь претворять!       Богатырша на это только весело прищурилась, разглядывая кичливо возвышающуюся над собой фигуру из-под полуопущенных ресниц, будто всерьез находясь в раздумьях:       — Отчего же нет-то, соколик? Стоит, еще как стоит! Али ты испугался чего?       — Что бы я, да и испугался? Верно напутала ты чего — девица все же!       Марья резво поднялась с обогретой землицы, словно это не она до того лениво перекатывала тонкие стебельки в дланях, лежа на этой самой лужайке, и, подхватив отсвленные ране мечи, напоследок крутанув в руке, перекинула второй молодцу. Недавно заточенные они блестели под вечерним солнцем, словно говоря, намекая, что пора бы их уж и использовать, раз все равно бестолку словами цепляются.       — Ну, ежели так все, Финист, то давай и разомнемся разом, коли завтра все-таки спозаранку вставать. К тому же ты так и не поведал, куда мы отправляемся-то?       — Да и говорить попусту нечего! Поговаривают, конечно, что камень волшебный у нас тут завелся, да три дороги от него, обратной нет: на одной из них ворье живет какое — коней красть повадилось — вот и наведаться к ним люд сердобольно просит, чтоб неповадно на чужое добро зариться было. Дело, конечно, не наше, не богатырское! Но, коли уж застоялась дружина, то надобно… А то ишь чего — без дела сидят, день и ночь на печи лежат, обленились вовсе!       Финист упрямо тряхнул головой, от чего волосы только сильнее разметались спадая на глаза, и начал распоясывать рубаху. Марья зардевшись отвернулась, бережно лелея надежду, чтобы молодцу не до нее было и он вовсе не заметил ее смущения. Ежели ему рубаха мешаться будет растопорившись, то кого другого отвлекать будет его стан ладный. Постыдился бы хоть — она хоть по рати многих превосходит, но девицой все же остается. Словно услышав немые упреки, молодец посильнее запахнул рубаху, вновь скрываясь под тонкой тканью.       — Ну что же ты, о Финист великий — самый сильный, удалой, да смекалистый богатырь всея Белогорья! Непобедимый и больно уж горделивый! Готовы ли вы, али обождать велите? — Прыснула со смеху девица, гоня прочь думы о том, что все сказаное чистой водицей правдой являлось, и, откинув язвы прочь, она в самом деле считала его таковым. Самым-самым. С которым и рядом стоять никто не смел, чего уж говорить про вровень идти…       — Как еще спесь с тебя всю не сбили, м, Ясный Сокол?       Тишина заполнилась стуком, льющимся во внешний мир словно из самих сердец: острый металл с дрожью звенелдруг о дружку, соприкасаясь сталью ярче любых слов, кружась в лихо гарцующем танце. Последние солнечные лучи озаряли напряженные фигуры, полностью сосредоточенные на поединке.Острые сапожные каблуки случали о землю. Сыпались дружеские колкости, только им двоим и известные. Стоило пересечься взглядами — приятное напряжение росло, принося удовольствие от каждой последующей нападки.       — Марья, ну пусто будет, кто бы говорил? Тебе ли не ведать, на кой мне все баллады эти, да подвиги сдались? — Тяжело вздохнул Финист. Уж не первый раз шипами колкими обрастал между ними этот разговор, оканчиваясь из раза в раз молчанием обоюдным да взглядами тревожными, — Аль память твоя, девичья, совсем уж подводит?       Богатырь разразился смешками, за что чуть не поплатился, едва успевши отпрянуть от замаха лезвия каленого. С удивлением проследил Финист за резким выпадом Марьи.       Вот уж на что не скупилась княжна, покуда без устали судьбину недругов решала.       Движения ее — быстрые и точные — полны запала, с течением времени не пропавшего и у него, Финиста, словно переливаясь в танец, в котором шаг любой наперед выверен. С годами огненная пылкость Финиста покорилась разуму, становясь в разы смертоноснее. Движения его чудились текучими, плавными, следом громом бьющие — оттого не менее грозящими. Каждый из них, чего уж таить, привычен был, потому и горазд, нападать первым, не томясь в ожидании.       Бой все более стал походить на укусы змей — опасные, острые, стремительные. Мечи громогласно сотрясали воздух, искрящие от ударов и будто бы сияющие изнутри от падающих на них лучей заката.       — Сейчас ты у меня попляшешь, девка экая! Может вспомнишь, что не зазря меня, Финиста Ясна Сокола, богатырем удалым кличут!       Очередной прыжок вперед, уклон в сторону, поворот и… неудача. Громкий звон разползся по лесной поляне. Разворот, перекат, поворот, еще один. Лязг. Мечи скрестились в опасной близости от лица Финиста.       — Так и очи выколоть недолго, Соколик, — с задором и отдышкой теперь уже отступала девица, уклоняясь от чужих нападок, — Коли в облаках витать будешь!       Финист осторожно отклонил мечи в сторону, нырнул под руку Марьи с трудом уклонившись от булавы на длинной косе, успев дернуть за конец, подставить подножку, и, подтянув девицу к себе, заключить в капкан из объятий. Меч Марьи с глухим стуком встретился с землей и чужой ногой был отправлен куда подальше.       Лезвие, прижатое к шее богатырши, могло означать только одно — проигрыш.       Марья упрямо продолжала попытку выбраться из стальной хватки, на что ответом послужило едва уловимое в разгоряченном воздухе: «Вот же девка упертая!»       Дочь Муромца в долгу перед такой нахальностью не осталась и, замахнувшись, с немалой силой и таким же удовольствием саданула пяткой сапога по финистовой голени. Зашипев от боли богатырь не глядя откинул свой меч, прокатившийся по поляне на добрых несколько сажень вперед.       Подкинув Марью выше — в его руках она была не тяготней, чем корзина Ядвигиных трав, аль кувшина парного молока, — а он, Финист, только ухватил ее поудобнее и крепко-накрепко к себе прижал.       Застыла Марья душой леденея, словно на нее ушат водицы хладной опрокинули. Заполыхали щеки огнем, да сердце внутри бухнуло.       Не сама стоит она на Земле-матушке, не своими ногами сыру зелень втаптывает.       На руках Финистовых она высится, да при всем с легкостью небывалой, одному ему присущей, одному ему данной.       Кипело осознание кровью по телу расплескиваясь, в каждую частичку с двойной силой отдаваясь.       Ее на руках держит Финист.       Тот самый Финист — не морок какой, иль сон незабвенный, а самый настоящий, живой…       Поднял завороженно Сокол ясну голову к небу, словно влекло оно к себе, как дитя свое ввысь призывая. Братья-соколы гордо сквозь облака рассекали, кружась зазывали к себе собрата людского, родным своим кликать обещая.       — Не привыкать мне, Марьюшка, незрячим быть… — Невесело хмыкнул он, головой невесело качая, думы ненастные прочь гоня. — Братья мои, — слышишь, вон, кличут? — беды мои помнят, кручинятся, да счастья моего не ведают…       Не посмела Марья слово свое вставлять, пока Финист свое молвить смеет. Не часто он душу свою проповедует, слово каждое перед тем многократ выверяя, да не перед каждым другом али братом названным открыться осмелится.       — Люду же за спиной судачить любо, правды не ведая, оттого и молва: окромя себя самого, да подвигов ратных супротив воряк каких, не любо мне, Финисту Ясну Соколу, богатырю удалому, ничего. Сам по себе, да на духу таков же, Сокол вольный…       Заполошилось у Марьи в груди с силой не чуждой, когтями острыми душу терзая, в клочья безжалостно решетя. Тоска горькая и серце ее, и разум заполонила, чувства иные тесня.       Застыл молодец себе внимая, все сильнее в морок погружаясь, ничего вокруг не ведая. Не пустил он Марью, до сих пор за нее, как за надежду последнюю, цепляясь. Пустой взгляд его на одном месте замер. Был Финист и здесь, и там разом — по небу душой летел, телом на земле оставаясь… Не жалел богатырь, что силушки отцовской самовольно лишился, да только муки о прошлом терзали.       Скинул Финист дурман навеянный, как девица платок в избу заходя, да опустил Марью на земь с осторожностью. Душа его по-странному пуста была, корнями вглубь уходя, ветвями впиваясь. Спокойство необъемное разливалось в нем, как речушка тихая, покамест в Марье ураган бушевал, вихрем на пути своем без разбору снося все. Думы ее метались, словно черны вороны над гладью озерной, круги выписывая, хороводы водя.       Обернулась Марья к молодцу сказать что решив, да стушевалась под зором внимательным. Дернула девица головой, косой могучей прикрываясь, да зазря старалась — горели ланиты цветом ярким — такой попросту не скроешь от взгляда твердого, без труда всяку мелочь помечающего.       Робела Марья всякий раз перед Финистом, каждый раз как в первый себя проклиная: то все слова позабыть умудрялась, когда ответ держать требуется; то про силушку свою позабудет, нечаянно делов наворотив…       Не в радость ей было за ненарошность свою отдуваться, при люде всем дара своего стыдясь.       А Ясный Сокол только диву давался — откуда же в ней доброты столько — как бы народ над ней не тешился, но за подмогой любой к ней бежал, а она, как оголтелая, на просьбы всякий раз безраздумья откликалась! Не кичилась она ни мудростью своей — невдомек тому люду было, что не глупа уж княжна старшая, хоть и как огонь вспыльчивая, — ни силушкой ратной, по силе разве что ему, Финисту, уступающей.       Да и краса ее, необычайная, по нраву ему была — уж сколько девиц Ясный Сокол за жизнь повстречал, да все как одна: красой кичатся, да ниткой белой вышивают, к себе зазывая. Им все на блюдечке подавай — и жемчуг морской, и счастье семейное. Да вот только никто из них сам за счастье это самое и не поборется, — за славой богатырской тянутся, а опосля мужу и слова доброго, окромя упреков, не слышно будет.С виду красны, да ручки белы, покладисты — не такая ему надобна!       Марья совсем другой была — за словом в карман не полезет, да в обиду себя не даст! Смотрит ласково, с теплом да нежностью, а к себе и близко никого не пускает. Краса ее незаурядная, статью полная, с виду не хрупкая, а тронуть все же боишься — вдруг, как хрусталь, разобьется? Но коса ее длинная, раз-другой и без булавы ее Финист видывал — так не у каждой белоручки даже близко станется! Силушкой она полнится, честью да гордостью — такую мало кто своей сделать пожелает, упертая больно!       Не за такую, как она, а за нее саму Ясну Соколу бороться желается.       — Финист, пора бы уже и в терем воротиться, верно Софья меня уже заждалась, да и Батюшка, верно, потерял… — Стушевалась Марья, поспешив к вещам ране оставленным да откинутым, — Тут это, меч… Булава, да! Али меч, право…       — Софья, как же! И чего же ты, Марьюшка, слова все подрастеряла-то? Аль засмущалась чего? — По-доброму рассмеялся Финист, провожая спину девичью взглядом долгим.       Такую не подчинить силе своей хочется, а приласкать да принежить — чтобы по воле своей она рядом осталась. Чтобы мужа своего и в думах любимым звала, счастьем полнясь.       — И ничего я не засмущалась! Да просто… Тороплюсь я просто, вот и все! Пока Батюшка искать меня сам не отправился, тороплюсь! Солнце вон, село уже почти, поздно… Да!       — Верно, скоро ночь и Белогорье накроет, пора нам… Завтра день тяжелый ждет, долгий.              На руках ее Финист носить готов, к ногам ее жемчуга да злата всего мира складывать, коли захочет — оттого еще больше люба она ему становится, что безнадобности ей эти побрякушки пустые, не то что девицам городским.       Зарделась Марья пуще прежнего, начала спотыкаться неуклюже, да рубаху оправлять дергано. Чуть не вскопав по пути пару раз поле, добралась она все же до мечей и, спрятав свой глубоко в ножны, протянула второй Финисту.       Марье внимание важно, забота, да верность…       Богатырь перенял оружие из рук девичьих, и, проверив не оставил ли чего, крутанулся на месте, хитро на девицу поглядывая:       — Коли так, то провожу я тебя, Марьюшка, до горницы твоей. И не смей отпираться! Все равно нам дорога в терем один — дело у меня к Княже есть, неотложное!       Финист неспешно до края поляны дошел и замер в ожидании покуда Марья догонит. Свежий запах мягко разум окутывал, спокойствие даря, точь в точь одеяло ватное. Заходило Ярило на покой заслуженный, уступая брату своему, Хорсу, бремя их тяжкое нести. Вздымалась глубоко грудь богатырская, прикрылись глаза под желанием сей миг увековечить. За долгие годы жизни много чего с ним случалось, много где он бывал, по воле своей, чужой али судьбы-матушки. Но края родные ничего не заменит: поля раскинувшиеся, леса могучие, заснеженные вершины скалистых гор, ручейки по камням бегущие…       Любо-дорогу сердцу богатырскому было, за каждый аршин душа изнывала, да тоской полнилась. За дом родимый и сгинуть честь великая.       Порок лишь был у него, в хвастовсте заключался, как птица подневольная вырваться пытаясь. Жаждал Финист признания подвигов своих ратных, восхваления силушки незыблемой, да ловкости. Знал он, что сам по себе и красив, и удал, да больно уж горделив, но и поделать с этим ничего не мог. Стоило позабыть о напасти, побороть нечисть изнутри съедающую, таки спесь издушня не вывести попросту — пустила она корни свои, впивающиеся, да по-одному то рубленные, то выдернутые. Не поддавалась она ни думам дневным, ни мольбам ночным. Чем пуще подвигов вершил он для люда простого, тем пуще внутри все вихрило, ураганом на бунт подымалось. Не хотел Сокол на отца походить — ни словом, ни делом — оттого тяжелее сроавиться было.       — Финист? Стряслось чего? — Как гром нежданный раздался обеспокоенный голос Марьи, — Ежели худо тебе, может к Яге? А к батюшке опосля наведаешься, чай не уйдет он от тебя, сам поджидать станет…       — Нет уж! Не стоит оно того! Да и времени у нас нет. Сама говоришь — потеряет тебя Софья к ночи, а коли искать пойдет, это все ведают, делов еще каких наворотит… Ну уж нет, себе дороже! А Яга дел накинет доверху, карга старая, — и к утру не переделаешь. У нее же как: кто первый попался, тот и крайний. Мне не сложно дров наколоть, зверье какое закадычное изловить али еще чем помочь. Так Яга кабы дело свое и знает, но разговором простым до белого каления довести так может, что седмицу опосля вспоминаешь.       — Прав ты… Софья как Яге на зло и творит: то поперек ей все делает, то слово какое неугодное молвит, то в отвар не того что положено кинет. Ну Яга вспылит бывает, проклятье какое пакостное нашлет, сподобе икотки. Бывает и Батьке жалуется, ежели Софья совсем от рук отбивается…       За беседой, как ручеек задорно бегущий, не только время утекало, но и дорога до площади главной короче становилась. Опустилась мгла ночная, темная, лишь огнем да луной путь освещая.Ряды торговцев, на ночь свой пост покинувших, совсем отлично от суматошности дневной пустовали. Главный терем стоял за площадью, на фоне других своей холеностью, да яркостью с пышностью выделяясь, разными узорами красуясь.       Заглянула Марья во двор внутренний, оглядываясь воровато — вдруг увидит кто, да батюшке доложит — мало им опосля не покажется! — и, убедившись в пустоте его, с осторожностью крыльцо минуя, повела она Финиста за собой следом, надеясь да стараясь внимания только-только задремавшего города не привлечь.       Обойдя большой терем по двору, застыла она как каменная, ногу на шаг занеся, да иак в ступоре и оставшись.       Не предвидя подвоха от Марьюшки, не сумел остановиться Финист вовремя, с силой вспину чужую вписавшись, сам едва устоять на ногах сумел, да успел к себе Марью прижать, от падения неминуемого сберегая.       Недоуменно богатырь взор поднял, гадая, что же службу свою сыграло, так не кстати подставив их. И, увидев, сам почем не ведая замер, как и Марья в руках его, статуей себе.       Проход в длины сени распахнут был приглашающе, с визитом гостей ночных ожидая. Мягкий свет от факела, просачиваясь сквозь дубовые двери, озарял фигуру статную. Годы над ней власть брали, седина от тревог проявлялась, но ничто согнуть в три погибели не могло.       На крыльце в ожидании дочери Ильин сын замер, — Иван Муромец, — он же Князь Белогорский, да отец двух девиц баламутных. Не один час во дворе он время коротал, от всех отмахиваясь. И слуги от дел уж отошли, вместо батюшки на караул ввзываясь, и Василиса уж опочивать зазывала, на годы Марьины, такие, сетуя, — да только ежели взбредет что в голову Иванову, то так тому и быть! В этом деле Марья вся в отца пошла, как во многих других, на него ровняясь.       — Явились, не запылились! Куда же вы, голубчики, запропастились-то, а? — Недовольно Иван в парочку новоприбывшую вглядывался, словно углядеть что пытаясь. Не нашел он ничего предрассудительного, гнев на милось царскую сменя, да зарубив себе разговор на утро. Давно уж понял он все, не слепой чай, да и отец хороший — перемену в дочери так точно заметить по силам ему. Заплясали смешинки в глазах его, как омуты, глубоких, лица остального не коснувшись.       — Батя, да ты! Д-да мы! Никакие мы не голуб…! — Начала было оправдываться Марья и двух слов связать не сумев, в возмущенье до самых чресел покраснела, да перебита оказалась:       — Иван, ну право слово! Ежели случилось бы чего — так и я тут, с Марьей рядом, ни на шаг не отхожу! Глаз с нее весь день не спускал, смог бы и за нас двоих постоять! — Уверил он, — Да и не требовало оно того: Марья же такая, она и сама кого угодно поборет… Али ты мне, Финисту Ясну Соколу, не веришь?       — Погляди на него, распушился павлин! Верю, что глаз не сводил, — хитро Иван прищурился, отросшую бороду поглаживая, — да и пусть с тобой, прав ты, хоть так сердце отцовское успокоил. Но время, время-то! От заката уж с час прошло — а вас, обалдуев, все не видать! Ладно Марья, дело молодое, знамо оно как, но ты-то куда глядел? Хотя чего это я… ни куда, а на кого!       Сердце Марьи застучало с бешено, из груди вырваться словно пытаясь. Вот ведь батя! Знал, ясно дело, знал, к кому она дышит неровно. Видел, от чьего взгляда дар речи покидал ее, да уклюжесть всякая с тем заодно. И совесть ведь Ивана всякая покинула, раз открыто так на этом играет. К чему ведет, правда, непонятно ей…       Не успел Финист и рта открыть, как Марья сама на слова отца вскинулась, да так, что только глаза полыхнуть успели, как коса подлетев по ноге с яростью вдарила.       — Бать, сам ведь говоришь, время-то позднее, спать пора! Матушка, верно, заждалась уж нас совсем…       Время и правда стремительно близилось к первому часу ночи. Темнота давно поглотила улицы, и только стражники упорно продолжали бодорствовать. Через несколько часов вновь наступит рассвет, по пятам идя за мглой. Вместе со сменой дня и ночи богатырями в путь справится придется, а до того недолго ожидать им осталось.       — Ты на мать мне не переводи! С тобой, Марья, потом поговорим, а сейчас ступай, спать ложись! Утро вечера мудренее, — настоял он, — Иди, говорю, снов приятных!       — Спокойной ночи, Батюшка! — Поклонилась с иронией девица, — И тебе, Финист…       Кинула Марья ему на прощание взгляд ласковый, и, не став дожидаться пожелания богатырского, к себе поспешила, на последок к щеке батюшкиной прильнув звонко, да была такова.       — Сладких снов, Марьюшка… — Прозвучал ответ тихонько, одиноко в дверь прикрытую доносясь, тишину после ее ухода возникшую разбивая.       Застыл Финист статуей с места недвижимой, словно заковали его сладким, как мед, мороком. Тягучим, податливым, переливающимся. В душу впивающимся, разум душащим, запахом манящим, с ума сводящим, тело, как в негу, затапливающим.       Пустым взглядом провожал он духа времени, смотря туда, где немногим ранее Марья дурачилась. Складывалось все в завороженность, не имеющей ни смысла, ни края, ни цели. Погружение в нее ощущалось, как в озеро тинястое. Вглубь тем более тянущее, чем пуще выбраться из него стараешься…       — Ну что, Ясный Сокол, — фыркнул Иван, — пошли, потолкуем, что да как… По утру дел невпроворот будет, так что до него порешать все нам надобно.       — Что? — Встрепетнулся молодец, веками свинцовыми медленно промаргиваясь, дурман прогоняя, — Да… Да, поспешить нам стоит, идем…       Первый туман рассеивался над сырой-землей с росой первой. Луна тускло град освещала, в некоторых домишках гасли позднии свечи, на ночь оставленные. Близился рассвет.