О прелестный старый мир

Мир... Такой большой и тёплый, многогранный и необъятный, заслуживающий самых лестных эпитетов и в то же время абсолютно неописуемый... Конечно, совсем не такой, каким Фаэтон знал его в далёком будущем, но прелестный. Определённо, прелестный. Синие воды Индийского океана омывают раскалённый песок. На безоблачном небе горит солнце. Где-то там, далеко за горизонтом, две эти чистые, прекрасные силы сливаются воедино, славя природу, её редкую очаровательную красоту. Вот уже полвека Фаэтон созерцал этот пейзаж, но почему-то это зрелище так и не набило оскомины, сохраняя свой непостижимый шарм. Мнимое постоянство, за которым скрывается дикая разрушительная стихия, способная губить жизни, но в то же время без которой жизни невозможна… Хм… Наверное, появись тут Фаэтон из 30ых годов, нынешний сын Тысячи Солнц был бы незамедлительно осмеян за такое расточительное отношение к собственному времени. И за излишне претенциозную философичность. Хотя, тот наглый сорванец в трусах поверх штанов вообще мало что понимал в этой жизни. Слишком суматошный и быстрый, желающий исполнить всё с наскока, одним точным ударом отгородить себя от всех ошибок будущего. Горячая голова, одним словом. Наивный, но тем очаровательный… — Отдыхаешь? — тихий вопрос прозвучал непозволительно близко, заставляя Фаэтона встрепенуться. Он быстро очнулся от воспоминаний, поворачиваясь назад. Мир. Конечно, это был Мир: большой, будто бы даже закрывающий солнце своей широкой спиной, со своей спокойной тёплой улыбкой и россыпью веснушек на добром лице. Фаэтон даже удивился тому, что не заметил огромной тени экзота сразу. — Ты искал меня? Что-то случилось? — глаза мгновенно залились солнечным светом, а кончики волос засверкали огненными бликами. — Нет, — замечая резкое напряжение, Мир делает несколько взмахов кистью. — Я случайно на тебя набрёл. Гулял, – поясняет он почти рассеянно. – Не помешал? На веснушчатом лице отражается лёгкая неловкость. Мешать Фаэтону совсем не хотелось. Мысленно он уже успел себя трижды обругать за бесцельное вторжение в чужое личное пространство. Надо было пройти мимо, позволив ему насладиться единением с океаном. — А... — Фаэтон облегчённо вздыхает, возвращая себе человеческий облик. — Нет, не помешал. Можешь остаться. Замешательство Мира кажется умилительным. Такое искреннее, чистое, тёплое. Настоящее. Отчего-то на губах Фаэтона расцветает добрая улыбка. Всматриваясь в его лицо, Первый чувствует всеобъемлющее спокойствие, мгновенно принимая решение остаться. — Так, ты тут отдыхаешь? — переспрашивает он. — Вроде того, — кивает он. — Раньше я здесь тренировался. Теперь, можно сказать, отдыхаю. Мир осматривается по сторонам в поисках каких-нибудь признаков отдалённых тренировок, но берег Civitas Solis прекрасен той редкой девственной красотой, которая вообще не свойственна рукотворным островам. Наверное, это должно было удивить его или насторожить, но на самом деле Мира уже редко что-то удивляло. Особенно, если это было связано с Фаэтоном. — Это немного не те тренировки, о которых ты подумал, — поясняет мужчина, замечая смятение в глазах Первого. — Здесь я не дрался. Здесь я учился созерцать. — У этого была какая-то практическая цель? – Мир косится, стараясь осмыслить тот невероятный пафос, который Фаэтон вложил в последние два слова. — Да. Сначала я не понимал какая, но без этого я бы не стал тем, кто я есть сейчас, — он кидает многозначительный взгляд в синюю даль, туда, где сливается море и земля, чувствуя глубокий сердечный трепет. — Мне это посоветовал Приматто. Он сразу заметил, что я веду себя странно, сильно отличаюсь от всех ему знакомых людей. Причина этому, конечно, была простая: я человек другой эпохи, других нравов и ценностей. Я слабо понимал людей ХХ века, высокомерно считал их просто менее развитыми, а оттого и менее эффективными. Я видел себя венцом эволюции, достоянием человеческой нации и её спасителем, который… Лучше всех. Ну, кроме тебя, разумеется. Только тебя и уважал, но Приматто показал мне, как я ошибался. Он открыл мне глаза. Показал, какой же мир... удивительный. Сколько в его неспешном развитии красоты и силы, сколько в ваших людях широты души. Ясные голубые глаза так похожи и на бездонный океан, и на ясное небо одновременно, что Мир даже не замечает, как начинает любоваться ими. Есть во взгляде Фаэтона что-то по чему начинаешь скучать, когда белки его снова заливаются ослепительным солнечным золотом. — Мир будущего он же совсем не такой, как этот. Ты видел немногое, но я там рос, испытал на себе все его влияния. Будущее оно... Страшно. Да, страшно. Человечество будущего убило свою мать Землю, выкачивая из неё ресурсы. И страшнее всего то, что я никогда бы не решил, что это наш великий грех, если бы не оказался здесь. А ведь мы даже полетели в космос, чтобы разорять чужие планеты, – Фаэтон жмурится и встряхивает головой, будто пытаясь избавиться от неприятного воспоминания. – Там мы совсем разучились ценить мгновения. В бесконечной борьбе за власть, влияние, ресурсы мы забыли о мире, обо всём, что делает жизнь жизнью, а потом.... Потом ты сам всё видел. Бесконечный цикл, из которого не вырваться просто так. Впрочем, раньше я не видел в этом ничего такого. А здесь, — широким жестом он обводит берег и бесконечный синеющий океан, — здесь я понял мир. Большой и тёплый, многогранный и необъятный. Здесь я научился спокойствию и ценности мгновений. Здесь я обрёл новую цель. Я прилетал сюда, чтобы отвратить апокалипсис, а теперь желаю построить новое общество, которое никогда не станет тем, в котором рос я. — Оу, — удивлённый выдох вырывается из груди Мира. Он ловит себя на мысли о том, что его зачаровал этот рассказ. Зачаровал его и сам Фаэтон, но на этом Первый внимания не заострил. — И ты веришь в то, что люди, которые породили твою эпоху способны изменить всё? — вопрос слетает с языка сам по себе. — Ну, машины наших проблем точно не решат, — с горечью хмыкает Фаэтон. Слабый отзвук вины чувствуется в его тоне. — На кого ещё положиться, если не на самих себя? Вопреки всеобщим представлениям люди отнюдь не глупы и, получив доходчивое предостережение, способны измениться. — А если не изменятся? — смесь лёгкого скепсиса и чистого любопытства пропитывает незамысловатый вопрос. — Я верю в людей. Верю в здравый смысл. Верю в то, что у нас есть шанс на счастливое будущее. Я не остановлюсь, пока не добьюсь своего, — настойчиво говорит он. В уверенном голосе нет ни капли бахвальства или лишней спеси. Мир чувствует: Фаэтон не шутит и решительности ему не занимать. Это в равной степени, как очаровывает, так и пугает. — Чего бы мне это не стоило, я спасу мир... И Мира. В воздухе зависает странная пауза. Запоздало осознав, что последнюю мысль он озвучил вслух, Фаэтон ярко краснеет. Щёки Первого тоже розовеют от этого признания. — Спасибо, — коротко говорит Мир через несколько бесконечно долгих секунд. — Спасибо за всё, что ты делаешь для всех нас и для меня лично. — Меня не за что благодарить, — он опускает глаза вниз, выглядит понуро и виновато. — Я стараюсь искупить свою вину перед человечеством, перед тобой. Загладить непростительную ошибку. Мир кладёт руки на его плечи, заставляя Фаэтона поднять свои посеревшие глаза на него. Это даётся ему непросто: он то и дело отводит взгляд в сторону, избегая прямого контакта. Мир старается не давить. Он одобрительно сжимает чужие плечи, стараясь ободрить Фаэтона. И, к его собственному удивлению, это работает: не замечая в жестах товарища осуждения, Фаэтон всё-таки осмеливается посмотреть на его лицо. Снова обвести взглядом россыпь веснушек, круглые щёки, снова заглянуть в глаза... и не встретить в них осуждения. Ничего кроме принятия и поддержки. — Мы всё исправим. Вместе, — уверенный голос Первого не оставляет сомнений в том, что всё так и случится. На языке вертятся тысячи слов, но вырывается из груди только короткое искреннее: — Спасибо. Фаэтон порывисто кидается в объятия Мира, даже не конца не отдавая себе отчёт в своих действиях. Впрочем, когда он приходит в себя убегать уже поздно: Первый не отталкивает, а только прижимает ближе, сцепляя руки за спиной Фаэтона, хмыкает, чувствуя, как тот прижимается лицом к его груди. — Если бы ты только, как мне нужно было услышать, почувствовать... Что ты... — Теперь всё хорошо, — кивает он, перебивая сына Тысячи солнц и избавляя его от потребности объясняться, что помогает. В объятиях Мира тепло и спокойно. Хочется наслаждаться ими целую вечность, раствориться в прекрасном моменте, забыть обо всём на свете. Наверное, будь тут Фаэтон 30ых годов, нынешний был бы снова осмеян, но это не имеет значения, когда сердце наполняет большая и тёплая, многогранная и необъятная, заслуживающая всех самых прекрасных эпитетов и в то же время абсолютно неописуемая любовь к определённо прекрасному М(м)иру.