Лисёнок

1. Пленник Щ-щелк! Перед каждым новым ударом плеть шипела по-змеиному, словно каждый из её девяти хвостов превращался в ощеренную истекающую ядом пасть. Касаясь тела, плеть на миг обдавала кожу жгучим морозом, и казалось, что это онемение надёжно защитит от последующей вспышки боли. Наваждение спадало невыносимо быстро, и всю спину рыжеволосого юноши словно заливало жидким свинцом. -Пой для неё, дитя! - взвыл палач, прижимаясь обнажённой грудью к истекающей кровью спине пленника. Фанатичный последователь Ловиатар, Госпожи Боли, жрец Абдирак искал наслаждение не только в самоистязании, но и в криках и стонах своей “паствы”. Но в эту ночь его жертва хранила молчание: мальчишка-полуэльф лишь слабо дёрнулся и вновь не проронил ни звука. Тав поклялся, что не доставит полоумному жрецу удовольствия слышать его крики, и не собирался нарушать эту клятву. Хотя бы одну единственную… ...Эльф-полукровка, безымянный подкидыш, что до шестнадцати лет не знал ничего, кроме стен родного монастыря, покинул свою обитель каких-то полугода тому назад, принеся обет чистоты и Клятву Древних - заверения в служении людям и силам природы. Странствия привели юного паладина в затерянную рощу, приютившую всеми гонимых беженцев-тифлингов и друидов Круга. Храня обеты, он вызвался помочь одному из архидруидов по имени Хальсин и группе путешественников, что грезили поисками таинственной Песни Ночи, легендарного артефакта, что защитил бы Рощу от набегов гоблинов, также облюбовавших эту гористую местность. Но все его клятвы были нарушены: он не смог защитить группу искателей сокровищ и самого архидруида от засады пронырливых и коварных гоблинов. Он не смог сохранить чистоту своего тела, когда служители какой-то новой богини, что гоблины называли Абсолют, внедрили в его тело мерзкую личинку, что и сейчас сонно копошилась в его голове. В редкие мгновения забытья на грани сна и яви, далёкий голос шептал Таву о том, что юноша утратил свой Свет, став Отступником. И вот теперь, до скрежета стиснув зубы, Тав надеялся, что дни и ночи допросов, пыток и издевательств помогут искупить свою вину, а он сам сделает все, чтобы не нарушить последнюю клятву. “Ни звука для этого садиста. Ни единого звука!..” Щ-щёлк! Новый удар плети пришёл на ранее нетронутый участок кожи, что было сравнительно терпимо. Тав вздрогнул и позволил обжигающе-горячим слезам скользнуть по безбородой щеке. Абдирак был не один. Скрестив руки за спиной, крепкая и рослая воительница-дроу откровенно скучала, не услышав ни ответов на свои вопросы, ни сладостных стонов юного пленника. -Возьми повыше. Пройдись во вчерашним меткам, - бросила она. Абдирак усмехнулся и облизнул пересохшие губы. Щ-щёлк! Хвосты плети сорвали корку с только начавших заживать ран, и прозрачная сукровица, смешиваясь с алым, заструилась по спине. Громкий крик разорвал тишину подземелья, оборвавшись лишь тогда, когда Тав зашёлся кашлем, захлебнувшись кровью из прокушенной губы. -О, прекрасная песнь! - простонал Абдирак, прижимаясь губами к глубокой ране на плече паладина. -Ещё! - прошипела дроу. Последняя клятва была нарушена, и Таву больше было нечего терять. Он кричал до тех пор, пока не сорвал голос, и мог только сипло стонать под ударами жреца, ювелирно вскрывавшим все до единой старые раны на спине рыжеволосого полукровки. Тонкие пальцы вплелись в огненные кудри, натянув кожу на горле, и кадык обожгла сталь изогнутого кинжала, когда тихий вкрадчивый голос дроу зашелестел над заостренным ухом пленника. -Песнь Ночи… Где она? Так замотал головой, не раскрывая глаз. Дроу отпустила волосы мальчишки, брезгливо вытирая руку о полы своего плаща. -Он бесполезен. Избавьтесь от падали! Последние слова были адресованы уже не Абдираку, а вёртким гоблинам, снующим под ногами своей госпожи. Жрец-палач покорно склонил голову и с сожалением взглянул на обнажённую фигурку подростка, безвольно обмякшую в цепких пальцах низкорослых тюремщиков. -К медведю его, да вся недолга! И убирать меньше, и зверушка хоть перед смертью поест! - сипло проскрежетал один из них. Абдирак содрогнулся: этот мальчик мог бы даровать ему ещё столько томительных мгновений боли… но остался бы в живых. Однако, жрец Госпожи Боли не смел бы выступить против Минтары, одной из четырех глашатаев Абсолют, поэтому всё, что ему оставалось - хранить память о тех сладостных мгновения, что перед смертью подарил ему этот рыжеволосый полуэльф. “В боли от когтей и клыков нет ничего возвышенного… Надеюсь, зверь будет голодным и сделает все быстро…”, пронеслось у него в голове, когда уносящие Тава гоблины исчезли во тьме дверного проёма пыточной камеры. 2. Зверь Зверь помнил только боль и голод. Долгие дни и ночи, проведённые в тесной клетке без доступа света, сливались в бесконечную пелену полузабытья, где тянущая боль в пустом брюхе, хриплые окрики тюремщиков, плевки и тычки острых копий не давали провалиться в спасительный сон. Он ослабел настолько, что с трудом мог подняться на лапы, да и необходимости в этом уже не было. У зверя не было отдельного слова для понятия “смерть” - он просто устал и хотел спать. Сам того не осознавая, каждый раз, пробуя сомкнуть глаза, он всем своим естеством желал больше не просыпаться. Тусклый свет факела в дальнем углу коридора, ведущего к клетке со зверем, позволял едва разглядеть трещины на замызганном полу, и в краткие минуты затишья зверь отвлекал себя от всепоглощающего голода тем, что следовал за сложным рисунком трещин растрескавшимся когтем. В такие моменты зверю казалось, что за стенами темницы он вел совсем иную жизнь - ведь как объяснить тот факт, что иные фигуры, начерченные им, будоражили зверя, словно обрывки воспоминаний о полузабытых снах. Но этой ночью привычная рутина зверя была нарушена раз и навсегда. Привычно вжавшись в угол клетки, лишь заслышав скрипучие голоса гоблинов, зверь вздрогнул, когда в приоткрытую на краткий миг дверь закинули измождённую хрупкую фигурку с бледной кожей и ярким пятном рыжей гривы на голове. Плотная корка из крови покрывала спину существа, а единственным признаком жизни было дерганное неритмичное движение грудной клетки. Зверь потрогал существо лапой и оно, приокрыв глаза, испуганно пискнуло. Так лисята, в первый раз покидая родную нору, приветствуют всё, что пугает и изумляет их. Этот же лисёнок был тяжело ранен, и его сил хватило лишь на то, чтобы вновь закрыть изумрудные глаза, свернувшись клубком в ожидании удара. Зверь высунул растрескавшийся от жажды язык, раздул ноздри, вбирая в себя запах обнажённого тела, лежащего между передних лап. Голод всколыхнулся тугой волной чуть пониже грудины, породив желание впиться зубами в податливую плоть, чтобы, быть может, в последний раз, почувствовать сытость. Лисёнок не двигался, дышал уже не так часто. “Слабый, израненный… Скоро сам умрёт…”, шептала зверю совесть. Длинный язык пещерного медведя коснулся тёплой кожи, слизнув дорожку крови на правом плече. Лисёнок застонал и попытался пошевелиться, но силы стремительно покидали его. Горячий язык скользнул по лопатке, слизывая кровь с глубокой длинной раны. Со следующей… …В былое время, он не раз зализывал свои раны, да так, что под мехом не оставалось шрамов. Разве тот шрам от удара лапой одной медведицы… Воспоминание будто бы окатило холодной водой. Когда это было? Где? Силой воли, доступной лишь высшим хищникам этих лесов, зверь подавил шепот голода и прижался всем телом к лисёнку, согревая его своим теплом. Что-то в этом зверёныше заставляло зверя вспоминать, думать, жить дальше... Горячий язык продолжил своё дело, очищая раны, останавливая бег крови и сукровицы. Лисёнок застонал, выгибая спину, и зверь ободрительно заурчал, будто бы говоря: “Тише… тише… я знаю, что делаю…”. Скоро все раны лисёнка, что клубками змей сплелись в зловещий узор на спине, были очищены, и зверь, довольный своей работой, грузно рухнул на пол клетки. Что-то коснулось его плеча. Открыв глаза, зверь увидел, как тонкая лапа лисёнка вплела тонкие дрожащие пальцы в грубый колючий мех, а на губах детёныша заиграла слабая улыбка. -Хальсин… Вы живы!.. - прошептал Тав. Ночь взорвалась перед глазами медведя обрывками образов, запахов и голосов. Воспоминания возвращались одно за другим, и ворох ярких картинок перед внутренним взором зверя сплетался в единое полотно. Круг друидов. Изумрудная Роща, затерянная в прибрежных скалах. Орды гоблинов, рыскающие в сумерках. Песнь Ночи, и юный паладин, совсем ещё мальчишка, что вызвался защищать группу Хальсина в поисках загадочного артефакта. Сил для возвращения в обычную форму не было, и Хальсин решил остаться в облике пещерного медведя. Лизнув лицо Тава горячим языком, он кивнул, приникая всем телом к юному пленнику. “Я знаю, ты не понимаешь меня. Ты боишься. Но теперь я с тобой. Всё будет хорошо!” Тишину загона воргов, где держали пленников, разорвал чудовищный грохот. Лисёнок прижался к Хальсину, а тот прикрыл его своим телом. До него донеслись испуганные крики гоблинов, когда дверь в помещение слетела с петель отбрасывая в сторону бездыханных тюремщиков. Кто-то из Рощи пришел на помощь… Кага? Ратх? Собрав оставшиеся силы Хальсин встал на задние лапы и всем телом навалился на решётку и почувствовал, как скрипят под весом его медвежьей туши проржавевшие петли. Один миг - и решётка сорвалась с места, погребая под собой одного из охранников. Хальсин позволил зверю снова взять верх, и его пасть наполнилась горячей кровью, когда он добил гоблина. Подняв тяжёлую голову, зверь встретился глазами с группой авантюристов, что поучаствовали в его и Тава спасении: белокурый высший эльф-разбойник, полукровка-маг, чуть постарше Тава, темноволосая жрица и внушительного вида тифлинг с двуручным топором в руках. Хальсин не без труда принял форму лесного эльфа, представ перед своими спасителями в истинном обличии. Слова неохотно покидали его потрескавшиеся губы, но он, не сводя глаз с темноволосой жрицы, все же смог выдавить из себя несколько фраз. -Там, в загоне… Раненый… нужна помощь… 3. Двое. Ловко увернувшись от барда-тифлинга, сжимающей в руках недопитую бутылку вина, Тав проскользнул к развалинам старого храма на краю лагеря. Здесь, вдалеке от шума праздника, юный паладин преклонил колено перед полуразрушенным алтарём. Время стёрло почти все фрески храма, и сейчас понять, кому раньше здесь возносили молитвы, было не дано. Таву это и не требовалось. Любой храм, пусть даже и осквернённый забытьем и временем, до самого последнего камня в основании хранит тепло молитв и прикосновений сердец прихожан. И даже в этом забытом людьми месте, Боги всё ещё помнили о своей пастве. - “Разожги свет”… - начал Тав, закрыв глаза. Догматы клятвы Древних он помнил наизусть, и каждый день не по разу повторял их, в надежде вновь ощутить благословение Света. - “...Делами милосердия, доброты и прощения разжигай свет надежды в мире, повергая ниц отчаяние…” Он подвёл их. Своих наставников, группу путешественников, что рискнули всем чтобы найти Песнь Ночи в развалинах древнего замка в горах... Хальсина… Они положились на него - а он стал первым, кто пал в бою, потеряв сознание после удара умело запущенным снарядом гоблинской пращи… - “…Сохраняй свет. Там, где есть добро, красота, любовь и смех в мире, стой против бесчестия, чтобы побороть его. Там, где процветает жизнь, стой против сил, что хотят погубить её…” Тогда, сидя в каменном мешке, Тав слышал, как кричат его товарищи под пытками гоблинов, проклятой дроу и Абдирака. Осознание своей беспомощности обжигало намного сильнее укусов девятихвостки. - “Храни свет в себе. Восторгайся песней и смехом, красотой и искусством. Если позволишь свету умереть в своём сердце, то не сможешь сохранить его в мире…” Спасенные пленники, беженцы-тифлинги, друиды Изумрудной Рощи - все они собрались в лагере полуэльфа-чародея по имени Гавейн, чьими руками и был раз и навсегда решён вопрос угрозы гоблинов и культистов неведомой Абсолют. За стенами полуразрушенного храма рекой текли песни и вино, а Тав не чувствовал ни радости, ни сопричастности общему веселью. Всё, что он сделал для общего спасения - кричал от боли под плёткой палача, да едва не стал кормом для обезумевшего от голода и пыток архидруида. - “Будь светом. Будь маяком великолепия для тех, кто живёт в отчаянии. Пусть свет твоей отваги и мужества сияет в твоих делах…” Последние слова дались ему особенно тяжело. “...Маяк великолепия…” Да, это точно не про него! Маяк, чей свет погас, едва разгоревшись… Раньше слова догматов откликались в его сердце сладостным томлением, а иной раз заставляли слёзы бежать по щекам. Сейчас - ничего. Просто слова, слетающие с губ, бесполезные и пустые. - ..Хорошие слова! Тёплая широкая ладонь легла на плечо. Вздрогнув, Тав обернулся, вскакивая на ноги. Перед ним возвышался архидруид Хальсин, уже вернувший себе соответствующие статусу одеяния - парадную мантию и расшитый золотом жилет. - Прости, я не хотел тебя напугать! - Тихим и низким голосом произнёс он. Тав почтительно склонил голову. - Мастер Хальсин… - Ты ушёл, а я как раз хотел предложить тебе вина… Оно немного кисловато на мой вкус, но с основной работой справляется неплохо! Дыхание архидруида несло с собой пряный аромат яблок, корицы и лёгкие нотки алкоголя. Щёки его алели, но на этом внешние признаки опьянения заканчивались. - Простите, Мастер… Я не привык к таким празднествам… - зардевшись, отвечал Тав, опустив взгляд. В ответ ладонь эльфа скользнула по плечу, будто поглаживая, а в его голосе зазвенели тревожные нотки. - Твоя спина? Опять болит? Юноша замотал головой. - Нет, дело не в этом, Мастер… Хальсин улыбнулся и присел на крупный валун у стены храма. Он не сказал ни слова, но по всему его виду было понятно, что он ждёт объяснений от паладина. Тав вздохнул и обратился к алтарю, словно готовясь к исповеди; в глаза Хальсину он точно смотреть не смог бы. Архидруид не торопил, и какое-то время между ними повисла тишина, в которую вплетались журчание ручья и отзвуки песен из лагеря. Ночь неспешно плыла над их головами, мерцая холодным светом звёзд в прорехах рваных облаков. Молчание не тяготило никого из них; казалось, и друид, и паладин просто ускользнули от суеты и шума, чтобы просто насладиться тишиной. Наконец, Тав заговорил. Все свои силы он бросил на то, чтобы его голос не дрожал. - Я нарушил свою клятву. Не смог защитить вас. Свет оставил меня, и я не имею права носить звание паладина. Мне… надо вернуться к наставникам, и тогда, может быть… Хальсин усмехнулся. На мгновение Тав почувствовал укол обиды - неужели архидруид смеялся над ним? Но приглядевшись, в глазах Хальсина он не увидел ни осуждения, ни издёвки. - Глупый маленький лисёнок! - Проговорил Хальсин, и щёки Тава снова вспыхнули. Он не маленький! Этой весной ему уже исполнилось шестнадцать! Хальсин продолжал. - Ты не можешь винить себя во всём, что случается вокруг. Такая ноша непосильна даже для самых сильных и опытных героев! Иногда случается то, что должно, не больше, и не меньше, а в наших силах выбрать лишь то, как мы воспримем это. Тав поднял глаза, жадно ловя каждое слово. - Что же до клятв… Это всего лишь слова. Пусть красивые, но не более того. Пусть они и указывают нам путь, но пройти его должны мы сами. И намного важнее на этом пути то, что мы остаёмся верны сами себе. Разве ты бежал, оставив нас на растерзание гоблинам? Или примкнул к палачам, в надежде спасти собственную шкуру? Паладин замотал головой. Хальсин продолжал. - Ты оступился - но не упал. Ты не свернул с пути, а всего лишь замедлил шаг. Сколько ещё будет таких мгновений - но ни одно из них не сможет сломить тебя, пока ты продолжаешь идти. И вести за собой других - ведь ты был рядом со мной, когдя я сам чуть было не сломался... Хальсин смолк на мгновение; казалось, каждое слово даётся ему с трудом. - Такое бывает, когда друид слишком тесно связан со своей животной формой. Если бы не ты - я мог бы никогда не вспомнить, кем я был раньше! Навек остаться зверем... Тав несмело улыбнулся, словно вновь почувствовав прикосновение Света к своей душе. Хальсин же провёл ладонью по щеке паладина перед тем как рука друида, больше похожая на медвежью лапу, необыкновенно нежно сжала плечо Тава. - Мастер Хальсин... - выдохнул полуэльф. - Я просто хотел сказать тебе "спасибо"... Только вот слов для этого мне не хватает... Ты - особенный... Мой Лисёнок.!.. Левая рука Хальсина прикоснулась к спине Тава, и, приподняв край рубахи, скользнула по тонкой коже чуть ниже заживающих рубцов от плётки. Тав шумно выдохнул, ощутив, как незнакомый жар разливается внизу живота. То, о чём он только украдкой читал в закрытой секции храмовой библиотеки, сейчас было так близко! Ещё ближе оказались губы Хальсина, обжигающе жаркие, требовательные. Касаясь Тава, они прихватывали то верхнюю губу, то нижнюю, чтобы потом внезапно нырнуть к изгибу нижней челюсти, опаляя дыханием нежную кожу на шее. Тав испуганно охнул, пытаясь отстраниться, но тело его не слушалось. Некая сила будто толкала его в объятия друида, пробуждая желание прижаться к сильному телу. Та же сила будто приливной волной смывала с сердца тяжесть пережитого - груз сомнений и неприятных воспоминаний. Свет, что, когда-то потух в сердце юноши, разгорался с новой силой, и в этот раз его присутствие ощущалось даже ярче, чем во время принесения своей первой клятвы. Когда Хальсин вновь приник к губам юноши, Тав отдался этой силе и ответил на поцелуй, словно ребёнок обвивая сильную шею друида своими руками. Он жадно пил чужое дыхание большими глотками, едва не срываясь на стон, и древние стены разрушенного монастыря стали свидетелями его новой негласной клятвы. "Продолжай свой путь... Будь с теми, кто тебе дорог... Живи... Люби..." Тёплая ладонь друида скользнула под рубашкой по коже живота, обводя контуры мышц, но не задержалась там надолго. Чуткие и тёплые пальцы Хальсина мигом позже вспорхнули к груди, чтобы обхватить мгновенно затвердевший сосок, массируя чувствительную плоть. С губ полуэльфа сорвался стон, и бедра Тава словно сами по себе ещё плотнее прижались к горячему телу друида. Свет и жар, пульсируя, разливался по телу, наполняя собой каждый капилляр. Ещё чуть-чуть, и, казалось, белоснежные крылья распахнутся за спиной паладина, унося того в пучину звёздного неба... - О, тут занято!.. Чей-то возглас нарушил уединение Тава и Хальсина. Резко обернувшись, они увидели Гавейна, чародея-полуэльфа, застывшего в проёме в объятиях белокурого Астариона. Глупо хихикая, парочка тут же исчезла во мраке полуночи, вновь оставив друида и паладина наедине. Волшебство момента было упущено. Вздохнув, Хальсин отстранился от Тава, направляясь к выходу. - Прости... Наверное, мне лучше уйти...Это всё вино... Тав улыбнулся, всё ещё тяжело дыша после своего первого поцелуя. - Постойте… Я с вами! Хальсин удивлённо вскинул брови, когда тонкая рука паладина коснулась его ладони. -Я тоже хочу попробовать…того вина!.. “… Восторгайся песней и смехом, красотой и искусством..” Эту клятву Тав твёрдо решил хранить до самого конца.

02.25